Знак на груди младенца похож на знак Ардена достаточно, чтобы обмануть человека, который видит его издали. Те же тёмные линии, тот же изгиб у ключицы. Только кожа вокруг багровая, блестит от мази и покрыта мелкими пузырями.

Ребёнок в руках Марисы обмякает. Его следующий вдох запаздывает.

— Положите его, — говорю я, раскрывая лекарскую сумку на ближайшем столике.

Мариса пятится. Она держит младенца неловко, слишком сильно прижимает к груди и не замечает, что край пелёнки закрывает ему рот.

— Феликс сказал, это родовая горячка. Ты хочешь смыть знак, а потом объявить своего найденыша наследником.

Я снимаю с шеи чистый платок и протягиваю кормилице.

— Намочите прохладной водой. Не ледяной. И откройте окно.

Женщина смотрит на Марису, но мальчик снова дёргается, запрокидывая голову. Кормилица бросается к умывальнику.

— У него судороги и отёк горла, — объясняю я Марисе. — Мазь продолжает жечь кожу. Если вы сейчас не положите ребёнка, через несколько минут обсуждать знак будет не с кем.

Несколько придворных дам у стены перестают шептаться. Они пришли засвидетельствовать счастливые роды и теперь видят, как объявленная мать мешает лекарю.

Мариса тоже это понимает. На секунду её лицо становится растерянным, почти молодым. Затем она смотрит на Ардена и опять крепче прижимает младенца.

— Скажи ей уйти. Феликс скоро вернётся.

Арден не двигается к ребёнку. Он знает: если попытается отнять силой, Мариса может уронить его.

— Отдай мальчика Лиане, — произносит он медленно. — Сейчас я прошу. Через несколько секунд прикажу страже.

Я подхожу сбоку, не оставляя Марисе пути к двери, но и не загоняя её в угол.

— Вы хотели сохранить свою жизнь, — говорю тише. — Если ребёнок умрёт у вас на руках, он ничего вам не сохранит. Дайте мне его.

Её пальцы разжимаются не сразу. Я успеваю подхватить малыша, прежде чем она полностью отпускает. Он горячий, влажный от пота, дыхание свистит. Я укладываю его на кровать, разворачиваю пелёнку и прошу кормилицу поддерживать голову.

— Что вам нужно? — Арден снимает камзол и бросает его на кресло, освобождая стол.

— Чистая тёплая вода. Много ткани. Пусть принесут слабый отвар от жара и угольный порошок, если он глотал состав. Орен, найдите Феликса и все пузырьки, которыми пользовались сегодня.

Комната приходит в движение. Только Мариса остаётся возле колыбели, держась за пустой край. Я не трачу на неё ни секунды. Смываю мазь с груди ребёнка, осторожно промокаю лопнувшие пузыри, проверяю рот и язык. От сладкого запаха трав першит у меня в горле.

Мальчик перестаёт дышать.

Кормилица всхлипывает. Я отодвигаю её руку, выпрямляю дыхательные пути и начинаю вдувать воздух. Грудь поднимается плохо. Арден становится напротив и выполняет мои команды без лишних вопросов: держит лампу ниже, меняет ткань, считает удары пульса на крохотной ножке.

— Дыши, малыш, — шепчет кормилица, прижимая мокрый платок к губам.

Я снова вдыхаю воздух ему в рот. Никаких имён я не знаю, но это сейчас не важно. У него тёмные волосы, маленькая складка между бровями и родинка возле уха. Кто-то носил его девять месяцев. Кто-то уже оплакивает его, не подозревая, что он задыхается в чужом доме.

Младенец судорожно втягивает воздух и кричит — слабо, сердито. Я продолжаю поддерживать дыхание, пока оно не становится ровнее. Потом даю несколько капель отвара, слежу, чтобы он проглотил, и снова смываю остатки мази.

— Хватит, — резко произносит Мариса. — Знак уже светлеет.

Я даже не оборачиваюсь.

— Потому что мы убираем с кожи чужую кровь.

— Это его знак! — Она шагает к кровати, но Арден перегораживает ей путь. — Ты уничтожаешь доказательство рождения моего сына!

Я промокаю воспалённую кожу. Под тёмными линиями проступает другой, намного более бледный рисунок. Он действительно драконий, но ответвление у ключицы идёт в противоположную сторону.

— У новорождённого уже был собственный слабый знак, — объясняю я Ардену и двум независимым лекарям, которых Орен успел привести из соседнего дома. — Поэтому кровь близкой ветви легла поверх убедительно. Смотрите сюда. Нижние линии не совпадают.

Один лекарь наклоняется ближе, второй берёт чистую ткань и проводит по краю рисунка. На ней остаётся бурый след.

Мариса пытается схватить чашу с грязной водой. Я перехватываю её раньше.

— Не трогайте. Это доказательство и, возможно, причина отравления.

Она отступает, глядя на собственные пальцы. Под ногтями у неё осталась та же тёмная мазь. Значит, сегодня ребёнка натирала она сама, несмотря на жар и воспаление.

— Феликс говорил, нужно обновлять знак, — произносит Мариса, обращаясь уже не ко мне, а к свидетелям. — Я выполняла назначения лекаря. Откуда мне было знать?

Кормилица резко ставит кувшин на стол. Вода выплёскивается на скатерть.

— Я просила вас остановиться ещё утром. Он кричал каждый раз, когда вы касались груди.

Мариса бледнеет. Придворные дамы у стены теперь смотрят на неё иначе. Одна незаметно отходит ближе к двери, словно боится оказаться участницей этой сцены.

Орен возвращается с дорожным ящиком Феликса, но без самого лекаря.

— Он ушёл через служебный выход до нашего приезда. У ворот оставил лошадь и пересел в закрытую карету. Люди ищут.

В ящике лежат пузырьки с кровью Лео, трава, раздражающая кожу, и записи по часам. Последнюю дозу мази следовало нанести вечером, даже если жар не спадёт. Я показываю строку лекарям.

— Он понимал, что ребёнку становится хуже, — говорит один из них. — И всё равно приказал продолжать.

— Потому что к утреннему осмотру знак должен был оставаться тёмным, — отвечаю я.

Младенец снова начинает плакать. На этот раз громче. Я заворачиваю его в чистую пелёнку и отдаю кормилице, но прошу держать рядом, чтобы следить за дыханием. Мариса делает шаг к ним.

Кормилица отступает за мою спину.

— Это мой сын, — говорит Мариса. Голос у неё срывается. — Я его мать.

— Назовите день, когда он родился, — прошу я. — Не тот, что указан в объявлении. Настоящий день.

Она молчит.

— Кто принимал роды? Где? Чем перерезали пуповину? Почему у ребёнка на пятке след от чернил из учётной книги другой лечебницы?

Мариса смотрит на маленькую ступню. Она не знала о пятне, оставшемся в глубокой складке. Феликс отмыл малыша торопливо.

Арден подходит к кровати. Он не касается ребёнка, только рассматривает бледный собственный знак под остатками мази.

— Он из нашей большой ветви, — говорит Арден. — Достаточно близкой, чтобы обман сработал. Но моим сыном он не является.

Слова слышат все. Мариса опускается в кресло. Белое платье расправляется вокруг неё, изображая то, чего никогда не было: женщину, недавно вставшую после родов.

Я смотрю на младенца. Жар начинает спадать, дыхание остаётся хриплым, но устойчивым. Его удалось спасти. Теперь ему нужна мать, которая знает, как он кричит, когда голоден, какую сторону поворачивает во сне и какое имя шептала ему до рождения.

— Если Мариса его не рожала, — произношу я, забирая у Орена записи Феликса, — значит, где-то сейчас есть женщина, которой сообщили, что её ребёнок умер.