Лечат все-таки эмоции. Или хорошие новости, которых вовсе не ждешь. Или почти горячее молоко с кусочком сливочного масла, но последнее — вряд ли. Я сплю спокойно и просыпаюсь в каком-то удовлетворении, какого давно уже не испытывала. Даже кашлять не хочется. Так, легкая слабость.

— Проснулась? — В комнату вваливается медведь Кирилл. Он в верхней одежде, видимо, куда-то выходил. Именно поэтому в комнату врывается и свежий уличный воздух.

— Купил тебе лекарства. После завтрака начнешь принимать. Пока ты умываешься, воду поставлю на пельмени. Я так понимаю, жизнь тебя не особо баловала в последнее время, капризничать не будешь. Мой уровень готовки — это сварганить яичницу, макароны с тушенкой или отварить магазинные пельмени. Кстати, как ты понимаешь, это и будет нашим меню в ближайшие дни.

— Я могу приготовить…

Кирилл кивает головой:

— Конечно, приготовишь, но когда выздоровеешь. Ну или твой Илья поторопится и через пару дней уже заедет за тобой.

Твой Илья.

Мне определенно начинает нравиться разговаривать с Кириллом.

Расчесываю волосы. Чищу зубы. Пока умываюсь, прислушиваюсь к звукам из кухни: вот кастрюля гулко бухнула, опустившись на плиту; скрипнула дверца шкафа; затем последовал приглушенный мат — видимо, Кирилл, что-то уронил, пока доставал приправы или соль из шкафчика.

Улыбаюсь. Это… нормально. Так должны звучать обычные утренние часы в безопасном доме. В доме Левушки и Елены Анатольевны тоже по утрам царила примерно такая симфония, только была чуть нежнее, женственнее. Скучаю по ним…

Возвращаюсь на кухню.

— Садись, — указывает на стул Кирилл. — Еще минут десять и будет готово.

— Спасибо. Мне, конечно, неудобно, столько хлопот вам…

— Хватит, — резко останавливает меня Кирилл. — Видела шрам на лбу у Ильи? Так вот, неудобно и хлопотно мне было, когда из поля боя раненого Илью на себе пять километров тащил, а он выл, чтобы я спасался, оставив его умирать. Живее всех живых теперь, только шрам на память остался. Неудобно и хлопотно было Гордееву, когда во время зачистки лесополосы вблизи линии фронта я получил ранение от сброса осколочной гранаты. Я тогда потерял ориентацию от шока, а твой Илья наложил жгут, вызвал службу медэвакуации и потащил на себе до ближайшей ложбины. Он не выпускал мою руку из своей и материл на чем свет стоит, если я прикрывал глаза в попытке провалиться в сон.

Я дотрагиваюь до руки Кирилла в знак извинений. Действительно, что может быть человечнее и естественнее, чем помощь ближнему? Тысячу раз правы ученые, говорящие, что человечество вступило на путь цивилизации в тот момент, когда раненых и больных стали не бросать и изгонять, а помогать им.

Кирилл не выдергивает свою руку из моей ладони. Грустно улыбается:

— Ты не обижайся на меня, бедовая, за тот разгром. Я служил по контракту, многое повидал. Ушел, когда понял, что еще немного и постоянные потери и смерть товарищей доведут меня до безумия. Не ты первая, кто открыто заявил мне, что я убивал за деньги…

— Я же не это имела ввиду, я же думала, вы бандит, из секты Учителя, — объясняюсь перед Кириллом. Представить трудно, сколько боли я пробудила в нем этой фразой.

— Да понял я, просто в моменте не смог сдержаться.

Кириллу трудно дается переживать свое прошлое. Прихожу ему на помощь:

— Наверное, пельмени готовы!

— Тебе сколько штук положить? — Кирилл тоже с облегчением уходит из прошлых тяжелых воспоминаний. Но они тоже были нужны. Теперь мои сомнения, что Кирилл — друг Ильи окончательно улетучиваются.

Дымящиеся пельмени оказываются в тарелках.

— Гордеева все равно с нами пока нет, целоваться тебе не надо, так что, давай, наяривай. — Кирилл пододвигает ко мне маленькую тарелочку с дольками чеснока и кольцами репчатого лука. Смело откусываю почти треть дольки и спешу запить бульоном. Горько, зато полезно.

Мы доедаем молча. Потом я помогаю убрать со стола, хотя Кирилл утверждает, что и сам отлично справился бы. Но мне важно двигаться, а не просто лежать, как больной человек. Я не хочу быть жертвой. Быть борцом тоже сложно, тоже не прельщает. Наверное, просто хочется быть частью своей жизни — спокойной ее частью, которая не убегает, не прячется, не боится, а моет посуду, вытирает стол, меняет кухонные полотенчики на чистые.

— Я бы купила другие, — приходит мысль, когда вешаю темно-серое полотенчико на крючок. В этой кухне бы прекрасно смотрелись оливкового цвета детали. Но в собственной квартире я бы хотела …

Так, стоп, Вика. Собственную квартиру собственными руками ты отдала «Воронке»…

Ох, Вика много чего непростительно глупого наделала…

Поправляю полотенчико и подхожу к окну. Внизу — двор, детская площадка, пустой скейт-парк. Обычный мир, в котором люди ходят на работу, пьют кофе, смеются. Мир, который кажется таким далеким от всего, что случилось со мной.

— Сироп от кашля выпить не забудь, — напоминает Кирилл, снова оказавшись на кухне.

— Спасибо… — от всей души благодарю Кирилла. — Спасибо за то, что согласились помочь и сейчас помогаете.

Пельмени, сироп от кашля… Это тоже обычная жизнь. Моя жизнь, пусть маленькими шагами, тоже возвращается в обычную уютную реальность, которую мы так не ценим.

— Это просто, особенно когда ты ведешь себя адекватно, — смеется Кирилл. — Это гораздо проще, чем тащить раненую тушку твоего Гордеева через поле.

И мы оба смеемся.

Кирилл все-таки настаивает, чтобы я снова легла в постель.

Соглашаюсь. Это именно соглашение. Не послушание из страха, не повиновение от бессилия, а соглашение, что обо мне заботятся. Сон, конечно, не идет, откуда бы ему взяться?

Зато могу спокойно думать об Илье.

О том, что он сейчас делает.

Думает ли обо мне.

В безопасности ли сам.

Что ему удалось сделать против «Воронки».

О том, как странно переплетаются судьбы: Илья, Левушка, моя «ненастоящая», но полюбившаяся свекровь Елена Анатольевна, Кирилл, я — казалось бы, мы никогда не должны были встретиться, но теперь связаны крепче, чем кровные родственники, чем школьные друзья — чем сестра и Степан.