Я смерть обману, я беду отведу,

Сквозь сечу кровавую выход найду.

Пусть чёрные вороны ждут мертвеца,

Но к дому домчится ладья молодца.

— Ко мне, — сказал я. — Все.

Они подошли и стали полукругом. Хвощ подкатился на своей подстилке к самой колоде, поднял голову.

— Слушайте и запоминайте, — начал я. — С этого часа вы не десяток увечных. Вы — расчёт. Слово чужое, но объясню просто: расчёт — это когда всякий делает одно своё дело и не лезет в чужое. Как гребцы на вёслах: один сбился — вся лодка встала. Тут хуже. Тут один сбился — все легли.

Молчали. Слушали.

— У всякого будет свой номер. Не имя — номер. Потому что в бою имя выкрикивать долго, а номер короток. Хвощ — первый.

Безногий поднял глаза.

— Первый номер — наводчик. Он глядит, куда бить, и он же подносит огонь. Всё, что мы тут делаем, делается ради того, чтоб он положил камень куда надо.

— Понял, — сказал Хвощ.

— Прон — второй. Клин. Ствол вверх-вниз только ты, по слову первого номера. Ни на волос без его слова.

— Есть, — сказал Прон и поудобнее перехватил колотушку.

— Кувалда — третий. Прибойник и банник. Ты гонишь пыж, ты гонишь ядро, ты моешь ствол. Работа простая и самая тяжёлая, оттого и ты.

— ЛАДНО! — гаркнул Кувалда.

— Тише ори, я рядом.

— ЛАДНО.

— Окунь — четвёртый. Зелье. Ложка у тебя, бочонок у тебя, и никто, кроме тебя, к зелью не подходит. Ни я, ни Атаман, ни сам чёрт. Ты один считаешь и один сыплешь.

Одноглазый кивнул и молча забрал у меня ложку.

— Ждан — пятый. Ядро и пыж. Подаёшь, когда скажут, и не раньше. Тумак — шестой, мера. Всякое ядро проходит через твоё кольцо, прежде чем лечь в ствол. Не прошло — в отвал, хоть мы тут все на коленях ползай.

— Не пройдёт — не дам, — сказал Тумак.

— Третьяк — седьмой. Вода. При тебе всегда полное ведро, и глядишь ты не на пушку, а по сторонам: не занялось ли где, не тлеет ли. Прочие — восьмой, девятый, десятый: подтаскивать припас и держаться сзади.

Я обвёл их взглядом.

— Теперь главное. Всё, что мы делаем, делается по команде и в одном и том же порядке. Всегда. Не потому, что я так хочу, а потому, что порядок — это ваша жизнь. Кто сделал раньше команды — убил себя и соседа. Кто пропустил шаг — то же самое.

— А ежели видно, что надо? — спросил Ждан. — Ежели я знаю, что сейчас ядро подавать?

— Знаешь — жди. — Я поглядел на него. — Ты знаешь, а третий номер в это время рукой в стволе. Ты сунешь ядро — ему пальцы отдавит. Или хуже: он ещё не прогнал банник, а там тлеет, и ты сыплешь зелье. И нет ни тебя, ни его.

Ждан замолчал.

— Хвощ.

— Ну?

— Запоминай, как я командую. Слово в слово. Нынче командую я, потому что учу. А после будешь командовать ты, и командовать будешь этими же словами, а не какими вздумается.

Хвощ посмотрел на меня снизу вверх.

— Отчего теми же?

— Оттого, что человек в бою слышит не смысл, а звук. Он оглох, он в дыму, у него сердце в горле. Он не думает — он делает то, что вбито. Поменяешь слово — он замешкается. Замешкается — умрёт. — Я присел рядом с ним. — Так что запоминай. Ты у меня первый учитель этого дела, а после тебя будут другие расчёты, и учить их станешь ты.

Хвощ помолчал.

— Стало быть, я нынче вроде как в науку иду, — сказал он.

— Стало быть, так.

— Ну, давай. — Он выпрямил спину, насколько мог. — Учи.

Из-за колоды подал голос Гнус. Они трое сидели там на песке, при своём бочонке, и до сих пор молчали — редкий случай.

— Кормчий, а нам чего делать?

— Вам — не мешать.

— Это мы умеем, — сказал Бес.

— Первый раз пойдём порожняком, — сказал я. — Без зелья и без ядра. Руками и голосом.

— Это как? — не понял Кувалда.

— А так, что учиться на заряженной пушке я вам не дам. Пушка терпит один раз, а руки надо ставить десять. Стало быть, ложка пустая, ствол пустой. Всё остальное — как взаправду.

Хвощ хмыкнул одобрительно.

— У нас так лучников ставили, — сказал он. — Сперва без стрелы тетиву тянешь, покуда рука не запомнит.

— Вот и тут. Начали. Первое. Банник!

Кувалда шагнул, обмакнул овчину в ведро, погнал банник в ствол. Прогнал до дна, повернул, вытянул.

— И скажи, — велел я.

— Чего сказать?

— Что сделал. Всякое дело кончается словом, иначе первый номер не знает, готово ли. Ещё раз. Банник!

— Банник! — Кувалда прогнал и вытянул. — СТВОЛ ЧИСТ!

— Хорошо. Второе. Мера!

Окунь шагнул к бочонку, зачерпнул пустой ложкой, повёл ладонью по краю, будто снимает верх, и поднёс её Хвощу.

— Что ты сделал? — спросил я.

— Мерку снял. Показываю первому номеру.

— Верно. И всегда показывай, а первый номер всегда гляди. Ты, Хвощ, глазом должен видеть, сколько тебе в ствол положили, потому что бить будет тебе, а не ему.

Хвощ кивнул, поглядел на пустую ложку и сказал:

— Мера верна. Заряжай.

Окунь наклонил ложку, будто ссыпает, и отступил.

— Заряжено! — сказал он.

— Третье. Пыж!

Ждан взял из кучи войлочный кругляш, обмакнул в ведро, отжал и подал.

— Пыж мокрый! — сказал он.

Кувалда приложил его к дулу и застыл, не вкладывая.

— Клади, чего стоишь, — сказал я.

— Дык порожняком же.

— Клади, — повторил я. — Пыж клади взаправду и гони до дна. Он мягкий, он тебе ничего не сделает, а руки твои запомнят, как оно идёт и где встаёт. Только запомни: покуда пушка пустая, ты можешь ошибиться и ничего не будет. Второй раз ошибёшься — уже будет.

Кувалда вложил пыж, взял прибойник и погнал вниз.

— Не колоти, — сказал я. — Не сваю бьёшь. Дави ровно, а подбивай в конце.

Кувалда сбавил. Прибойник дошёл, упёрся.

— ПЫЖ НА МЕСТЕ!

— Четвёртое. Ядро!

Тумак взял из ящика серый шершавый шар и продел его в своё кольцо. Шар прошёл, покачнувшись.

— Годно! — сказал Тумак и передал Ждану, тот — Кувалде.

Кувалда поднёс ядро к дулу и вопросительно поглядел на меня.

— В ствол не клади, — сказал я. — Ядро тяжёлое, потом выколачивать замучаемся. Подержи у дула и скажи, будто заложил.

— ЯДРО НА МЕСТЕ! — гаркнул Кувалда, держа ядро в руке.

Гнус за колодой прыснул.

— Смешно? — не оборачиваясь, спросил я.

— Ага, — честно сказал Гнус. — Он его в руке держит и орёт, будто зарядил. Как дети в войну играют.

— Дети в войну играют, а потом взрослые войну проигрывают, — сказал я. — Оттого и играем.

— Складно, — признал Гнус. — Молчу.

— Пятое. Затравку!

Окунь взял медное шило, сунул в отверстие у казённика, поворошил.

— Чисто!

— Затравочное зелье!

Он поднёс к отверстию пустую щепоть, потряс пальцами и отступил.

— Готово!

— Шестое. Наводить! Первый номер!

Хвощ подтянулся к казённой части, лёг грудью на колоду и повёл взглядом вдоль ствола, прищурив глаз.

— Второй номер. Клин на палец.

Прон стукнул колотушкой. Ствол чуть задрался.

— Ещё чуток… Стой.

— Стой, — повторил Прон и убрал руки.

— Наведено, — сказал Хвощ.

— Седьмое, и запомните его крепче всего. Отойти!

Расчёт замер.

— Отойти! — повторил я. — Нынче, на первом выстреле, уходят все, включая первый номер. Фитиль возьмём долгий. Отходим за камни, ложимся и не поднимаем голов, покуда не грохнет.

— А после? — спросил Хвощ. — Всегда так будет?

— Нет. После, когда узнаем, что железо держит, ты станешь подносить огонь и уходить сам, а расчёт будет стоять поодаль. Но нынче мы не знаем ничего. Может, она выстрелит, а может, разорвётся, и обручи полетят во все стороны.

— И тогда мы всё одно ляжем, — заметил Окунь. — Хоть за камнями, хоть где.

— Не ляжете. Оттого и камни.

Прошли всё во второй раз.

Потом в третий. К третьему они уже не путались, а Кувалда орал «СТВОЛ ЧИСТ!» так, что за яром, наверное, крестились.

— Ещё раз, — сказал я.

— Кормчий, — не выдержал Прон. — Мы уж трижды.

— И четвёртый сделаете. И десятый.

— На кой⁈ Мы всё запомнили!

— Головой запомнили, — сказал я. — А надо руками. Нынче вы делаете это на берегу, при солнце, и никто в вас не стреляет. А будете делать на палубе, да еще может ночью, в дыму, когда рядом орут и умирают. И тогда у вас не будет времени вспоминать. Будут только руки.

Прон замолчал и взялся за клин.

Прошли в четвёртый раз. В пятый. В шестой я нарочно сбил их: рявкнул «Ядро!» раньше времени, до пыжа.

Ждан потянулся к ящику.

— Стой! — Тумак перехватил его за локоть. — Пыжа не было!

Я поглядел на них.

— Молодец, шестой номер. — Потом на Ждана. — А ты, пятый, покойник. И третий номер вместе с тобой, потому что ты ему сунул ядро на голое зелье.

Ждан побледнел.

— Так ты ж сам скомандовал!

— Сам. — Я обвёл их взглядом. — И такое будет. Я ошибусь. Хвощ ошибётся. Всякий может ошибиться, потому что мы люди. Оттого запоминайте второе правило: команда командой, а порядок порядком. Услышал команду не в свой черёд — не делай. Скажи вслух: «Не время». Никто вас за это не накажет, а вот за молчание — накажу.

— «Не время», — повторил Ждан.

— Громко скажи.

— НЕ ВРЕМЯ! — рявкнул Ждан.

— Вот. Ещё раз, с начала.

Прошли в седьмой раз, и на седьмой всё легло как надо.

Я оглядел их. Мокрые от пота, злые, с одинаковым упрямым выражением на битых лицах.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь заряжаем всерьёз.

Мишень выбрали заранее. На той стороне протоки, саженях в восьмидесяти, к воде подступал ельник — тёмная стена в два человеческих роста и глубже. Бить туда было ладно: своего ничего, живого никого, а за деревьями ещё версты леса, и ядру есть куда уйти.

— Первый номер, — сказал я. — Куда бьёшь?

Хвощ прищурился.

— Вон те две ели, что рядом. Промеж них.

— Годится.

Я оглядел расчёт.

— Слушай команду. Заряжай!

— Банник! — Кувалда обмакнул овчину, прогнал шест до дна, повернул, вытянул. — СТВОЛ ЧИСТ!

— Мера!

Окунь зачерпнул из бочонка. Повёл ладонью по краю, снимая верх, и понёс ложку к Хвощу обеими руками.

Хвощ поглядел.

— Мера верна. Заряжай.

Зерно ушло в дуло с сухим шелестом, и на пустом берегу этот шелест услышали все.

— Заряжено!

— Пыж!

Ждан обмакнул войлок, отжал, подал.

— Пыж мокрый!

Кувалда вложил его в дуло и погнал прибойником вниз. Шест ушёл на всю длину и встал.

— ПЫЖ НА МЕСТЕ!

— Ядро!

Тумак продел шар в кольцо. Шар прошёл, качнувшись.

— Годно!

Ждан подал Кувалде. Тот принял ядро в обе ладони, поднёс к дулу и опустил.

Оно ушло вниз с каменным шорохом. Прибойник, удар, ещё удар — на третьем ядро село, и шест дальше не пошёл.

— ЯДРО НА МЕСТЕ!

— Затравку!

Окунь сунул медное шило, поворошил.

— Чисто!

— Затравочное зелье!

Он подсыпал щепотью, разровнял пальцем.

— Готово!

— Наводить! Первый номер!

Хвощ лёг грудью на колоду.

Лежал он долго. Вёл взглядом вдоль ствола, поворачивал голову, примерялся.

— Хвост влево на полшага.

Мужики взялись, повели. Круг провернулся на шкворне со скрипом.

— Стой. Второй номер, клин.

Прон стукнул колотушкой.

— Много. Осади.

Прон подбил с другой стороны, и ствол опустился на волос.

Хвощ полежал ещё. Потом отвалился от колоды и вытер лицо.

— Наведено.

Я поглядел вдоль ствола сам. Дуло смотрело на ту сторону, в тёмную стену ельника.

— Фитиль!

Фитиль я отмерил длинный, в две ладони. Вставил в затравку, придавил, чтоб сидел плотно.

— Все за камни.

Кувалда подхватил Хвоща на закорки, и они потопали первыми. За ними, ковыляя и спеша, пошли остальные. Гнус с Бесом и Рыжим ушли следом.

Бурилом со своего валуна не двинулся.

— Атаман. Ляг за камень.

— Лежу.

— Ты сидишь.

Он поглядел на меня и лёг как положено.

Я остался один.

Пушка лежала передо мной с торчащим из затравки серым хвостиком. От неё пахло железом и мокрым войлоком.

Я не знал, что сейчас будет. Знал физику, знал, что всё сделано с запасом и по уму. И всё равно не знал ничего, потому что железо делали руки и делали впервые.

Я раздул уголёк в ладони и поднёс к фитилю.

Фитиль зашипел.

К камням я пошёл шагом. Дошёл, перевалился через валун и лёг рядом с Атаманом.

— Долго? — спросил он.

— Считай до двадцати.

Мы считали. Я лежал щекой на песке и слушал, как за яром шепчется народ. В лесу стучал дятел.

Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать.

Ничего.

— Не идёт, — прошептал Бурилом.

— Жди.

Двадцать три. Двадцать пять.

— Кормчий, — просипел из-за соседнего камня Гнус, — а оно точно…

ГРОМЫХНУЛО.

Меня вжало в песок. В уши словно ваты набило, по камням хлестнуло горячим воздухом, и сверху посыпался мелкий сор.

А с того берега долетел треск и следом протяжный шорох, с каким валится дерево, цепляя ветвями соседей.

Я поднял голову.

Берег заволокло белым дымом. Он валил от колоды, стелился по песку и полз к воде. Сквозь него проступала пушка.

Она лежала в колоде и была целая. Колода отъехала назад на аршин, тяжи натянулись и держали. Из дула ещё курилось.

Я встал.

За мной поднимались остальные — вылезали из-за камней, с песком на рожах, и все смотрели на ту сторону.

Одна тонкая ель упала. Её перебило у комля и завалило в протоку. Она лежала теперь наполовину в воде, а свежий излом белел на солнце. Вторая, надломленная, медленно, с треском оседала на соседние деревья и никак не могла упасть до конца.

На берегу стояла тишина.

Никто не орал. Расчёт стоял и молчал. Стоял Гнус с открытым ртом, стоял Рыжий, протирая глаза. Молчал Бурилом. Молчал Хвощ, сидевший на песке там, где его ссадили, и глядел на белый излом.

И за яром, на гребне, молчали жители Хлынова.

Я стоял у дымящегося ствола и смотрел на своих битых, ломаных мужиков, которых этот мир выкинул за ненадобностью. Они таращились на пушку в полном обалдении. Глядя на их рожи, а расхохотался во все горло.

— Ну вот! Бесы вас побери! Вот так вот! — рявкнул я в эту тишину, оглядывая Бурилома и охреневшие рожи над яром. — Первый же выстрел, и всякому ясно — артиллеристы смертельно опасны!