Выше мы отмечали, что «демократические» общества отличаются тем, что в них формально все имеют равные права, но в действительности это не так. Иными словами, это общества двойных стандартов. И это само по себе является главной предпосылкой ресентимента.

Ликвидация тирании и абсолютизма удовлетворила далеко не всех женщин там, где она произошла. Для женщин, принимавших участие в становлении ранних демократических режимов или современных национальных государств, казалось обидным и несправедливым, что на них не распространяются «права человека» в полном объеме. «Разве не вызывает удивление то ничтожное уважение, которое оказывается женщинам, чье положение перед законом… уравнено с положением преступника, нищего и сумасшедшего?» – восклицала в 1913 году одна из сторонниц женских прав в Британии[262]. Мировые войны резко повысили значение женщин в самых различных сферах. Тем не менее «с точки зрения некоторых наблюдателей, работницы внешне и были похожи на мужчин, а их труд мог расцениваться как выполнение патриотического долга, но обращались с ними не как с мужчинами и патриотами, то есть их все еще не считали равноправными гражданами»[263]. Многие все еще хотели иметь дело с готовыми на жертвы, молчаливыми и трудолюбивыми женщинами, воспринимая это как должное, пытаясь отделаться пустой лестью и похвалами. «В таких обстоятельствах разрыв между словами и делами стал очевиден для многих женщин»[264]. Еще в середине прошлого века сутью борьбы за женские права была борьба против этого разрыва – остервенелая борьба с двойными стандартам[265].

Иными словами, до относительно недавних по историческим меркам пор для женщин демократии являлись не просто обществами двойных стандартов, но, если угодно, – двойных «двойных стандартов», в которых их возможности, помимо принадлежности, например, к угнетенным классам, ограничивались еще и тем, что они – женщины. Однако добившиеся своего женщины оказались в том же положении, что и добившиеся раньше их мужчины, – двойные стандарты не исчезли, а обнаружились на других уровнях, достигнутое равенство оказалось во многом формальным, реальное равенство так и не было достигнуто в полной мере.

Возникающий при этом феминизм поздних волн (с его антимаскулинной риторикой и выходящей за грани рационального критикой патриархата) является ответом на лишь частично успешную реализацию программ раннего феминизма.

Современный феминизм содержит значительные элементы ресентимента именно потому, что не просто является плодом разочарования в результатах прежнего феминизма, но потому, что перекладывает вину за это на такого рода факторы, которые изменить нельзя. Нельзя, что ни делай, изменить базовое деление людей на женщин и мужчин, хотя в перспективе можно попытаться предпринять некоторые усилия в этом направлении на ниве трансгуманизма. Однако тем самым весь антипатриархатный протест оказывается под сенью ощущения борьбы за невозможное, за изменение того, что изменить нельзя. Радикальный феминизм пронизан ресентиментом в той мере, в какой его представители все еще считают мужчину (по факту) выше женщины, а уравнение мужчин и женщин воспринимают буквально, как почти что превращение женщин в мужчин не только как гендеров, но и в характере и т. д. Поскольку достижение такого тождества действительно невозможно, это влечет типично ресентиментную переоценку ценностей в том духе, что женщины выше мужчин, что цивилизация, построенная последними под себя, изначально порочна и должна быть низвергнута.

Разновидностью тупиковой стратегии борьбы за то, что изменить нельзя в принципе, является борьба за изменение прошлого. Коллизии, связанные с невозможностью изменить прошлое, являются, на наш взгляд, одной из важнейших составляющих не только старого аристократического, но и современного ресентимента. Разумеется, можно потребовать компенсаций с потомков тех, кто когда-то угнетал и обращал в рабство твоих предков, или начать дискриминировать представителей сильного пола, виновного в многотысячелетнем патриархате. Все это ни в коей мере не отменит того, что настоящим виновникам уже отомстить нельзя по естественным причинам, – разве что сбросить их памятники. Да и можно ли вообще адекватно вычислить компенсацию за преимущества, приобретенные белыми вследствие нескольких сот лет эксплуатации афроамериканцев, за столетия «структурного расизма»? В данном случае ресентимент подпитывается глубинным осознанием невозможности с помощью каких угодно компенсаций исправить наиболее тяжелые последствия тысячелетних несправедливостей. Во-первых, потому, что компенсация по определению не возвращает утраченного, а дает некий суррогат взамен. Во-вторых, потому, что плодами компенсации могут воспользоваться не сами жертвы несправедливостей, а их относительно благоденствующие потомки. Тезис об адекватности компенсаций действенен лишь в том случае, когда получающие их всерьез верят, что через них данные компенсации достаются давно усопшим предкам или, в сниженном варианте, что народ наслаждается икрой и шампанским «устами лучших своих представителей». В таких ситуациях наиболее ярко проступает сущность ресентимента, заключающаяся в невозможности адекватной мести или возмещения, несмотря на, казалось бы, достигнутое формальное равноправие.

Подобного рода ресентимент в огромной степени пронизывает интерсекционализм, который, несмотря на конфликт с радикальным феминизмом, по сути, продолжает и углубляет его линию. Интерсекционализм представляет собой стратегию постоянного сравнивания положения даже не столько «высших» с «низшими», сколько «низших» с «низшими», «средних» со «средними» и проч., и выявления между ними различий в статусах. Внимание акцентируется на том, что «негативные эффекты социальной стигматизации умножаются при взаимном наложении нескольких систем угнетения в рамках одного случая»[266]. Эти негативные эффекты требуется или нивелировать, или компенсировать (последнее – чаще), тогда общественный строй в целом не затрагивается. В конечном счете всякие универсальные статусы и дискурсы угнетения и освобождения дробятся на частные, локальные, что в принципе делает решение проблем невозможным. Как давно заметила по этому поводу ветеран радикального феминизма Кэтрин Элис Маккиннон, за пренебрежительным отношением, например, к проблемам белых женщин (потому что они «гетеросексуальные белые экономически привилегированные женщины») скрывается представление о том, что нет такой вещи, как угнетение женщин как таковых, и что в итоге не существует такой вещи, как практика полового неравенства[267]. К примеру, в отличие от радикального феминизма, который стремится к освобождению всех женщин как таковых, интерсекционализм настаивает на том, что «никакой общей темы у женщин нет, поддерживает невозможность увидеть общие интересы, тем самым действуя в пользу индивидов, “получающих выгоды от статус-кво”. <…> Приверженцы теории интерсекциональности утверждают, что в каждом отдельном случае определяющей будет какая-то иная, отличная от “женскости” (= подчиненное положение по отношению к мужчинам) характеристика: “негризм” в случае черных женщин, “пролетарскость” в случае малоимущих, “латинскость” или “инвалидность” соответственно. То есть своя рубашка ближе к телу»[268]. В итоге интерсекционализм представляет собой эгоистическое (а это очень важная черта ресентиментного мировосприятия – отсутствие солидарности с такими же, как ты!) «очередное разыгрывание дилеммы заключенного, то есть отрицание возможности женской группальности»[269].

Одним из следствий такой стратегии становится принципиальная недостижимость равенства, поскольку интерсекционализм, по сути, пытается выстроить свою иерархию привилегированных статусов для разных групп. Как верно подмечено, он «предлагает решать конфликты на основании сравнения наборов “опыта угнетения” и “привилегий”, которыми те или иные группы обладают, но эти понятия весьма произвольны и не позволяют объективно и справедливо решать, кто прав в том или ином случае, и полностью исключают равенство, которое активисты провозглашают своей целью… именно те, кто находятся на пересечении угнетенных идентичностей (например, не просто женщины, а чернокожие лесбиянки), могут рассчитывать на лучшее отношение к себе в интерсекционализме, чем носители только одной угнетенной идентичности, чьими интересами придется жертвовать»[270]. Таким образом, неравенство не просто не искореняется, но постоянно находятся новые причины для его обнаружения в очень близких, по существу, социальных группах. Это, в свою очередь, консервирует ситуацию ресентимента, способствует его воспроизводству на моральном и идеологическом уровне.