Рэм встретил ее в дверях. Бледный, со слипшимися от пота волосами, но живой.

— Я покопался в записях, — тут же начал он. — Да, пришлось залезть в твою сумку, искал что-нибудь пожевать. Короче, ты, видимо, не дочитала… — Он запнулся, утер лоб, помолчал, подбирая слова. — До самого важного. Пойдем.

Пока Уля развязывала шнурки, пока стягивала промокшие ботинки и ставшую слишком тяжелой куртку, в ее ушах продолжали звучать сбивчивые благодарности Вилки, которой, впрочем, могло уже и не быть в живых. На улице гололед, вечерние таксисты бывают такими неловкими, а когда над тобой клубится жадный полынный туман, все это в любой миг может стать приговором. Возможно, кто-то другой, какой-нибудь равнодушный полынник, просто проходящий мимо, уже сегодня принесет Гусу тоненькое колечко с камушком, так легко спадающее с Вилкиного пальца.

— Давай быстрее. — Выглянувший из комнаты Рэм был до крайности мрачен. — Я выпил сразу четыре капсулы, но хватит меня ненадолго.

— Четыре? Ты дозировку вообще смотрел?

Уля шагнула к нему и осторожно провела пальцами по холодной щеке. Темные круги под ввалившимися глазами, их лихорадочный блеск, кожа, похожая на желтый пергамент, острые кости скул, пересохшие губы.

— Да плевать мне на дозировку. — Словно прочитав ее мысли, Рэм отстранился от прикосновения. — Ты ведь не нашла вещицу, так? — Его голос осип, слова царапали горло.

Уля покачала головой.

— У нас еще есть время? Я найду… Я же обещала тебе, что… — начала она, чувствуя, как по лицу расползаются алые пятна стыда. — Что с тобой все будет хорошо.

Рэм дернул плечом.

— Дело уже не во мне. Пойдем. Тебе нужно самой это увидеть.

Распотрошенная сумка валялась под столом, на котором охапкой лежали смятые записочки. Уле захотелось подойти к ним и аккуратно разложить по стопкам. Но Рэм принялся ворошить и без того растрепанные бумажки.

Пока он искал что-то, морща лоб и беззвучно шевеля губами, Уля подошла ближе. Взгляд скользнул по череде неровных строк и выцепил два слова, подчеркнутых волнистой линией: «Моя дочь». Уля опустилась на краешек стула и принялась читать, не замечая, как Рэм выуживает из стопки нужные ему листки.

— Выходит, твой папаша знал, что ты меченая? — с нажимом спросил он.

— Что? — Уля оторвалась от чтения и подняла на него глаза.

Отец начал говорить о ней. Полынник, погрязший в сумасшествии и крови, он все равно сохранил в себе немного света. Пусть слабую искорку, но ее хватило, чтобы человеческое пересилило полынное. Чтобы его многочисленные записи вдруг обрели смысл. А страшное существование — цель, а вместе с ней и конец всего. И это вселило в Улю неожиданную надежду. Если смог Артем, насквозь пропитанный страхом чужой смерти, то почему не сможет она?

— Соберись! — прикрикнул Рэм и тряхнул ее за плечо. — Откуда он знал, кем ты станешь?

— Мы виделись… — Уля поморщилась. — Да отпусти меня! Что с тобой вообще? — Рэм помедлил, но плечо отпустил. — Здесь должна быть эта записка… Я была маленькой, мама привела меня знакомиться с отцом. И он понял… Что я меченая. Поэтому решил… Вот, видишь? — Уля подвинула листочек к краю стола. — Он решил, что разберется со всем до конца, чтобы мне было легче, если я встречусь с Гусом.

— Когда встретишься, — чуть слышно поправил ее Рэм.

И пошатнулся. Бледное лицо приобрело совсем уж неживой оттенок. Уле показалось, что он сейчас рухнет на пол, но Рэм только крепче вцепился в угол стола, подышал, зажмурившись, и продолжил:

— Он там пишет какую-то дичь. Не знаю, можно ли этому доверять. Сама говорила, что он совсем поехавший был…

— Все, что он пишет, правда. — Уле стало обидно за отца. — Сам посмотри, вот тут… Разобраться, зачем все это. Чтобы моя дочь… — Она сбилась, читать сокровенные признания под равнодушным, даже презрительным взглядом Рэма было неуютно. — Ты ему не веришь, да?

— Он полынник… А это все… Черт, да это может быть работа Гуса! Старик просто решил поиграть с нами, вот и устроил эту… дневниковую чушь. Заставил пару служек накропать записочки, развесить по стенам, а мы сидим и верим как идиоты…

— Ага. Служек. Тебя, например.

— Да. Например, меня. Мне ты тоже поверила без особых вопросов. Почему? Вдруг я… просто играю свою роль.

— Все мы играем роли, которые написал для нас Гус. Но отец… — Кончиком пальца Уля дотронулась до бумаги. — Он вырвался из сценария, намеченного стариком. Или хотя бы решил попытаться сделать это. Я верю ему. И тебе я тоже верю. Так что, если ты хочешь дожить до конца этого месяца, придется и тебе верить мне… и моему отцу. Все просто.

— Просто… — Рэм мрачно хмыкнул и пошел к дивану. — Ни хрена это не просто.

— Почему? — чуть слышно спросила Уля.

— Если мы поверим в то, что там написано… — Он кивнул в сторону кипы листков. — То при самом лучшем раскладе я точно не доживу до конца месяца.

— Я же пообещала тебе… — жалобно проговорила Уля. — Мы найдем вещицу. И спасем тебя. Все получится. Слышишь?

— Слышу… — Рэм медленно опустился на диван, вытянул ноги и тяжело выдохнул. — Но если все это правда, спасать придется не меня. Читай.

— Хорошо. — Ульяна послушно кивнула и потянулась к стопке. — Только найду, где остановилась в прошлый раз…

— Я отложил важные куски, вон, с краю. — Он вяло махнул рукой. — Ты не пропустишь ничего особенно интересного. Там твой родитель описывает короткий, но бурный служебный роман…

— Что? — Уля дернулась на стуле от неожиданности, тот недовольно скрипнул.

— Именно. — Губы Рэма насмешливо изогнулись. — Шпионская сага о том, как беглый полынник завалил Зинаиду. — Он говорил медленно и едко. — Очень занимательно, почитай на досуге.

— Этого быть не может.

— А все остальное для тебя в порядке вещей, да? — коротко хохотнул он и тут же сморщился от боли. — Все, я пока полежу, а ты читай. Вон. С краю.

Уля с трудом отвела взгляд от него, потерла лоб, чтобы собраться с мыслями, и взяла верхнюю бумажку. Она сама не заметила, как быстро в тишине комнаты растворились их хриплое дыхание, скрип стула, шорохи соседей сверху. Все это затмил собой голос в ее голове, читающий написанные Артемом слова. Уля никогда не слышала отца, но могла поклясться, что это точно был он.

* * *

«Когда проснулся, было темно. Ее холодное тело прикасалось к моему в трех точках. Левое плечо ощущало под собой прядь ее светлых волос, левое бедро обжигал холод выпирающих позвонков, а чуть ниже колена в меня упиралась острая пятка. Она лежала ко мне спиной, поджав ноги. Если забыть, как холодна ее кожа, можно было представить, что рядом настоящая женщина. Беззащитная в своей наготе.

Подумал так, и стало смешно. Еще немного, и всхлипнул бы. Зинаида Олеговна. Зи-на-и-да. Кажется, я совершил ошибку. Страшную глупость. Но какая теперь разница?

В этот раз она не ушла. Одиннадцать ночей это длится. Но только сегодня она осталась. Одиннадцать раз! Не думал, что связь с кем-то может быть такой мучительной. Такой унизительной. Хотя никаких фактических различий этого же действия, но с другой женщиной я не заметил. Она состоит из тех же частей, что остальные. Но делать это с ней невыносимо.

Ее оскаленные зубы, ее лицо, ее тело. Кожа твердая и скользкая, но я заставляю себя прикоснуться к ней. В любой из моментов нашей противоестественной близости ее дыхание остается ровным. Она всегда сверху. Ни отвести взгляда от ее широко распахнутых глаз, ни дернуться, ни увернуться. Только сцепить зубы в мучительном ожидании финала. Когда ее цепкая рука сожмет мое меченое запястье и над ее идеально очерченной верхней губой появятся капельки пота, ровно две — как знак, что на этот раз все закончилось.

Вот ради чего это. Ради моей боли. Ради отупения, приходящего ей на смену. Каждый раз эта сука пьет мою силу. Метка становится блеклой, скоро и вовсе пропадет. Когда я умру и попаду на полынное поле, то навсегда останусь в этом мгновении. Белый свет фонаря за окном, обнаженное тело и бедра, которыми она меня сжимает. Ее ровное дыхание, мой хриплый стон. Скрип простыни под нами. Две капельки пота над ее губой. А после — боль. Моя боль.

Одиннадцать ночей я выжидал. Вчера она провела пальцем по контуру метки. И осталась. Молча повернулась спиной. В свете фонаря я мог посчитать все ее позвонки. Когда боль ушла, я задремал. Но проснулся почти сразу. Я не знал, что же я хочу спросить у нее. Что есть Гус? Что есть ты? Зачем собирать вещицы? Куда потом деваются они — горы бессмысленного хлама, когда старик выпивает их силу, как ты пьешь мою?

И еще. Как полынь выбирает нас? Почему я стал меченым? Почему моя дочь стала такой? Вирус ли это? Ошибка в геноме? Болезнь? Дар? И еще. Что такое туман? Разумен ли он в той мере, в какой может понять человек? Зачем приходит на седое полынное поле? Почему не трогает тех, кого защищает метка? И что такое метка? Что такое мы? И наконец. Там, где цветет полынь, начинается ад? Чистилище? Рай?

— Ни то, ни другое, ни третье.

Она продолжала лежать ко мне спиной. Но я понял, что она смотрит в стену перед собой. И от спящей ее отличает лишь движение тонких губ, над которыми больше нет пота. Она сказала: поле — только место, где цветет полынь; важно лишь, где оно находится.

— И где же?

— Не знаю.

Простой ответ. Но я захлебнулся ужасом. Ошибся. Прогадал. Выбрал не ту. Она не знает. Она ничегошеньки не знает. Зинаида сказала: ты сейчас ругаешь себя, думаешь, что лег не под ту, что стоило предложить себя старику.

Если бы я мог, я бы задушил гадину. Как есть — голую, холодную, неживую. Но я лежал и слушал, как она смеется. Отсмеялась. Повернулась ко мне. Сказала: никто не знает ответа. Попросила: закрой глаза. И опустила холодную ладонь мне на веки.

А дальше — ветер и трава под голыми ступнями. Я стоял на поле. Одетый в старые джинсы, босой, но в рубашке. Расстегнутые манжеты хлопали на ветру. Я застегнул их. Один и второй. И только потом оглянулся. Зинаида стояла за моей спиной. Растрепанная, в белом халате на голое тело. И почему-то живая. Глаза блестели, губы припухли от поцелуев. Она была красива в этом рассеянном свете. Щиколотки тонули в седой траве. Зинаида подошла совсем близко и зашептала на ухо: она цветет, скоро закончится этот круг, и туман придет обновить его, но для всего нужна сила — это бесконечный круг жизни, мой дорогой.

— Замкнутый круг.

Слова вырвались сами собой. Замкнутый круг. День начинается, день заканчивается. Туман как маятник. Туман толкает мир. Я знал, что Зинаида не врет. Я читал это в ее глазах. Она засмеялась и толкнула меня в грудь. Я упал навзничь. Поле покачнулось, надо мной нависло небо. Я лежал и смотрел на тучи, рубашка впитывала влагу травы. Зинаида присела рядом.

— Думаешь, ты первый, кто захотел понять? Полынник, решивший выведать правду. Обхитрил старика, очаровал несчастную одинокую бабу…

Так она говорила про себя. Одинокая. Баба. Она легла рядом.

— И правда смешно. Я высосу тебя до донышка. Твоя метка истончится, а после исчезнет. И ты придешь сюда без нее. Никакой защиты. Ничего.

— Туман не трогает меченых?

— Не может. Старик защищает своих прислужников. Пока они еще служат ему.

Мне казалось, что небо сейчас рухнет и укроет нас собой.

— Кто же он?.. Этот старик.

— Не так. Ты спрашивал лучше. Попробуй еще раз.

Я подумал. И понял.

— Что есть старик?

— Старик есть все. Он — мор, скорбь, он — смерть и слуга смерти. И ее орудие. Одни зовут его тленом, другие — чумой. Третьи — Гусом. Он — тяжелый дух страшной гибели. Каждое несчастье — это он. Каждая порезанная вена. Каждый вдох засунутой в духовку головы.

Зинаида помолчала и легко вскочила на ноги.

— Пойдем, я покажу.

И я встал. И я пошел. Туман клубился под ногами.

Зинаида спросила на ходу: ты же понимаешь, почему я говорю тебе все это? Я вначале кивнул, а потом уже ответил:

— Потому что скоро наступит мой черед.

— Правильно. Ты больше не нужен старику. Ты испит до дна. Ты оболочка.

Она казалась мне почти настоящей. Злой, но чувствующей. Мне захотелось прикоснуться к ней еще раз. Так, чтобы она различила мое тепло. Но Зинаида прибавила шаг. Туман стал плотным. Метку слабо покалывало. Я отдернул руку и пошел дальше. Мы брели в тумане. Мне казалось, что еще немного, и к нам выйдет лошадь — грустная белая лошадь. Но лошади не было. Ничего не было.

Зинаида остановилась резко, почти испуганно. Я встал рядом. Плечом к плечу. Холод ее кожи, хлопающий на ветру халат. Облачка пара от моего дыхания. Зинаида протянула руку, и та сразу же утонула в тумане. Я повторил ее движение. Думал, что там будет один туман и только туман. Но мои пальцы уперлись в каменную кладку. Холодная, влажная, осыпающаяся. Кто-то ходил за ней, вздыхал, стонал, кажется, плакал. Кто-то шелестел травой, касался ее верхушек слабой рукой. Кто-то шептал неразборчиво, может быть, молитву.

А потом я увидел их. Через тьму под своими веками я видел их. Мертвецы, застрявшие посередине. Прикованные каждый к своей вещице. Запертые за стеной. Спятившие от безысходности. Они отравляли злобой своего сумасшествия туман. До них он был равнодушным. Нейтральным. Никаким. Просто маятником, толкающим мир.

— Это он сделал с ними?.. Старик? Он запер их за стеной, он не дает им уйти. Но как?

— Ты хотел знать, куда девается весь хлам, который вы тащите ему каждый день. Вот сюда. За стену. Ее не расшатать, не снести, не выломать. И в каждой вещице — душа. Это вы украли ее, чтобы подарить своему хозяину. И в каждой — смерть. Это вы увидели ее, но не предотвратили. Грязная. Дурная. Дарованная не судьбой, нет. Гусом. Теперь понимаешь?

Я молчал. Все стало ясно. Заброшенное кладбище. Вот что это.

— Значит, Гус насылает дурную смерть на людей, которым она не суждена?

— Да.

— Значит, Гус собирает вещицы, чтобы запереть здесь погибших не так, как они должны?

— Да.

— Значит, Гус отравляет ими туман?

— Да.

Я открыл глаза. Зинаида смотрела на меня. В ее живых глазах стояли слезы.

— Кто ты?

— Полынница, как и ты. Убийца, как и ты. Обманутая, как и ты. Обреченная, как и ты. Принесшая три подарочка, попросившая старика стать пусть не равной ему, но близкой. Обрекшая себя на бездушное тело, холодные руки, стеклянные глаза. Кажется, я прогадала с желанием.

— Нужно было просить безлимитную кредитку.

Лицо ее исказилось.

— Ты обречен, понимаешь?

Я молчал.

— Они разорвут тебя на части, когда туман принесет тебя к ним. Я видела, как это бывает.

— Мне не страшно.

— А зря. Я вот боюсь до тошноты.

Я подошел и обнял ее. Опустил лицо ей в волосы. Вдохнул их травянистую горечь. Она сказала: когда мы вернемся, я снова стану пустой, ничего не почувствую, я почти ничего не вспомню. Я кивнул, что еще мне оставалось. Только спросить: зачем это все старику?

— Просто еще один замкнутый круг. Гус пьет силу отданных ему вещиц, заключая мертвецов за стену. Он отравляет туман их горем и болью, чтобы тот качнул мир в сторону гибели. Тогда Гусу снова принесут вещицы, и он снова напьется чьей-то жизнью.

— Чтобы отравить туман…

— Чтобы отравить туман. Маятник, толкающий мир из стороны в сторону.

— А мы? Зачем тогда мы? Это Гус создал нас?

— Гус никогда не создает. Он рушит, отравляет, изворачивает… Я не знаю, кто мы и зачем… Нет, не мы. Вы. Может, это полынь призывает людей разорвать круг. Увидеть, предотвратить, спасти… Но вместо этого люди бегут на свет болотного огонька и попадают в трясину.

Я почти не видел ее уже. Она была совсем рядом, прикасалась ко мне поднимающейся от дыхания грудью. Но туман уже почти заволок нас. Все сильнее, все злее меня кусая. Наконец она сказала: пора уходить. Ее взгляд снова стал равнодушным и острым.

Я потянулся и притронулся к холодному камню стены. Я закрыл глаза, а открыл их в своей комнате. А теперь я сижу и пишу все это. Может, это спасет ту, что когда-нибудь пойдет по моему пути».

Строки закончились раньше, чем Уля это поняла. Она отложила листок, с удивлением отмечая, как посинели ее руки. Потом провела ладонью по лицу. И снова удивилась: щеки были мокрыми от слез, из прокушенной губы текла кровь. Боль в груди заставила Ульяну понять, что воздух не поступает в горящие легкие. Она осторожно вдохнула и удивилась еще сильнее. Оказывается, тело сохранило возможность дышать. И даже сердце билось внутри, гоняя кровь. По кругу.

Уля прижала пальцы к вискам. Осознание прочитанного не приходило. Написанное там билось в голове, но впитываться не желало. Потому что, приняв за истину написанное отцом, пришлось бы оборвать любую возможность вернуться обратно. Рассказанное Зинаидой ломало всю систему мира. Оно было так невозможно, что походило на правду. Очень походило. Слишком. Неопровержимо.

Уля с силой оттолкнулась от стола и вскрикнула от неожиданности, услышав за спиной хриплый голос:

— Ну как, просто в это поверить?

Она медленно обернулась. Рэм сидел на диване, не сводя с нее взгляда.