Очередное утро моей новой петербургской жизни началось с грохота, который мог бы разбудить даже вечного жильца Петропавловской крепости. Бельская оправдала мои самые смелые ожидания профессионального пиарщика: она явилась в контору до десяти утра, когда туман еще лениво лизал булыжники Обуховского проспекта.

Крик на первом этаже легко перекрывал мерный гул печатных станов. Мои ребята-наборщики работали всю ночь, увеличивая тираж — впервые за последние десять лет издание вибрировало от реальной жизни, а не от сквозняков.

Слава богу, я догадалась с вечера проинструктировать Николая. Мой бесценный Коко получил задание: занять отца дома любой ценой. Свежие сплетни о закупке новых лошадей в императорские конюшни или обсуждение тонкостей последней охоты — мне было плевать, на что он купит внимание Платона Сергеевича, лишь бы тот не видел этого левиафана в кринолине раньше времени. Мой папа был слишком хрупким для таких «производственных конфликтов».

Скандалы — это топливо для газеты, но для нежного сердца моего отца они были чистым ядом. Графиня Татьяна Борисовна Бельская была великолепна в своем гневе. Представьте себе фурию в атласе цвета «испуганной нимфы», чьи ноздри раздувались так энергично, что казалось, она сейчас всосёт весь кислород в радиусе квартала.

— Где этот пасквилянт?! Где этот ирод, посмевший напечатать про моё платье?! — её голос вибрировал на высоких нотах, от которых в буфете жалобно звенела посуда.

Я спустилась по лестнице, медленно, придерживая юбки, с лицом абсолютно безмятежным, как у оператора техподдержки, принимающего сотый звонок за час.

— Графиня, душа моя, тише, прошу вас. Вы же не хотите, чтобы рабочие подумали, будто эта нелепая статья задела вас за живое? — я лучезарно улыбнулась и сделала приглашающий жест в сторону своего кабинета.

Бельская ошарашенно уставилась на меня. Она явно ожидала увидеть перепуганного корректора в нарукавниках или старого редактора с извинениями, а не молодую девицу с манерами хозяйки салона.

— Лизавета Платоновна! — представилась я, и она запнулась.

— Что вы здесь…

— В таком тонком деле, как женское платье и светская репутация, лучше общаться женщинам, не находите? — я мягко взяла взвинченную особу под локоть, игнорируя попытку вырваться. — Папенька совершенно расстроен этим недоразумением и просил меня лично разобраться. Прошу, пройдёмте.

Кабинет я подготовила заранее. По моему приказу из дома привезли тяжелое, обтянутое бархатом кресло — в казенных стульях клиент чувствует себя просителем, а в домашнем кресле — инвестором. Бельская сначала было присела, но потом подскочила и минуты три продолжала топать из угла в угол, шурша юбками, как рассерженная кобра.

— Выдать мне эту мадам Х! Немедленно! Кто посмел писать про прореху? Кто пустил этот слух про любовницу графа?! — она била сложенным веером по ладони, и я видела, что про модистку мадам Жюли она даже не вспомнила. Это был мой первый профессиональный триумф в XIX веке. В этом мире сословных границ люди даже представить себе не могли, что какая-то швея, которой задолжали пару сотен рублей, может организовать медиа-кампанию против целой графини. Для Бельской «мадам Х» была призраком из высшего общества, опасной соперницей, но никак не женщиной с иголкой и ниткой.

— Присядьте, Татьяна Борисовна. В ногах правды нет, а в гневе — логики, — я практически силой усадила фурию в кресло. — Вы же понимаете, что люди уже не просто обсуждают ваше платье? В кофейнях и на раутах шепчутся, что мадам Х — это та самая фаворитка вашего мужа, которая решила таким образом заявить о своих правах на его внимание.

Бельская побледнела так резко, что я испугалась, не хватит ли её удар. Она наклонилась ко мне, и её глаза, еще минуту назад метавшие молнии, стали огромными и жалкими.

— Боже, Лизанька… Вот это самое страшное. Это же позор на весь Петербург! Муж клянётся, что никакой Х не существует, но кто ж ему поверит после такой статьи? Что мне делать? Подскажите! — Она больше не собиралась качать права. В моём лице она увидела единственную соломинку в этом бушующем океане сплетен. Я внутренне потёрла руки: рыбка на крючке.

— Нам нужно вступить в войну с этой мадам Х на её же поле, — я понизила голос до доверительного шепота. — Раз эта дама действует инкогнито, чтобы опорочить вас, мы просто изменим историю самого платья. Представим правду в таком свете, что мадам Х окажется жалкой лгуньей.

— Это как? — графиня прижала платок к губам.

— Давайте напишем разоблачительную статью, где вы официально заявите, что платье порвали сами. Случайно зацепились за плохо пристёгнутый к двери держатель или…

— Нет, что вы! — Бельская вскинулась. — Я уже на каждом углу сказала, что эта никчемная модистка Жюли плохо прошила швы! Если я сейчас скажу, что порвала сама, выйдет, что я лгунья!

Я знала, что она так скажет. Репутация — вещь хрупкая, и признавать «надвое» свои слова в свете не принято. Но я делала вид, что я в полном неведении о её мелкой подлости с неоплатой счёта.

— Ох, мадам, ну что вы! Это же такая ерунда, сущий пустяк! — я махнула рукой. — Вы могли просто не разобраться в расстройстве чувств. Мы же с вами женщины, а не белошвейки, в конце концов! Нам ли разбираться в качестве машинного шва или крепости нити? Вы вчера на эмоциях обвинили мастерскую, а сегодня… сегодня мы подарим Петербургу сенсацию.

Бельская слушала, открыв рот. Разумеется, она не упомянула, что просто не хотела платить Жюли. Но теперь этот «пустяк» мог стоить ей статуса главной дамы сезона.

— Слушайте мой план, — я взяла со стола лист бумаги. — Завтра мы печатаем статью «Разоблачение мнимой мадам Х». Мы напишем, что вы, Татьяна Борисовна, обладаете таким пылким темпераментом… а это сейчас модно, что в порыве восторга от праздника сами не заметили, как повредили наряд. А некая личность, желая пристроиться к вашей славе, выдумала интрижку с вашим мужем. Мы выставим мадам Х сумасшедшей приживалкой, которая подсмотрела за вами в замочную скважину.

В глазах моей клиентки — а теперь она была ею на все сто процентов — вспыхнул тот самый огонёк, который появляется у людей, когда в голове складываются до этого сумбурно нагромождённые кирпичики.

— Но как же модистка? Все знают, что я её ругала…

— А я сама прогуляюсь до мадам Жюли, — я подмигнула. — И лично получу от неё подтверждение, что она «осмотрела платье и нашла механическое повреждение, нанесенное дверью.». Я ее уговорю, поверьте. Вы же понимаете: лучше признать маленькую ошибку с платьем, чем наличие у мужа влиятельной любовницы?

— Милая, милая Елизавета Платоновна! — графиня схватила меня за руки. — Вы просто спасительница! Какой ум, какая хватка! Передайте мадам Жюли от меня мою глубочайшую… хм… признательность в цифровом эквиваленте. — Она вынула изящное портмоне и, не глядя, отсчитала несколько крупных купюр. — Здесь за платье и… за беспокойство.

— Пренепременно, уважаемая Татьяна Борисовна, — я спрятала деньги в ящик стола. — Но моя консультация и работа над статьей… это отдельная колонка расходов нашей типографии. Мы ведь теперь современное предприятие, — я написала цифру в громоздкой приходной книге.

Сумма была наглой, но графиня, не моргнув глазом, выложила и эти деньги. Безопасность мужа и собственного имени стоила дороже. Когда за графиней закрылась дверь, я выдохнула. Первый чек закрыт! Но расслабляться было рано.

На пороге возник Фомич, бледный как привидение. Он и так не понимал, что происходит в этом вертепе, а теперь, когда на его территорию повадились пачками графья…

— Барышня… там… граф приехал. Андрей Петрович. Грозится всех в кандалы забрить за… в общем, за нашу новость. А я вам говорил!

Я поправила локоны в зеркале.

— Ну вот, пошли козыри. Точнее, как ты выразился: графья. Зови!

Граф Х, имени которого я даже не удосужилась узнать, ворвался в кабинет как стихийное бедствие. Если графиня была фурией, то граф был воплощением оскорблённого достоинства старой гвардии. Его бакенбарды дрожали от негодования, а в руке он сжимал вчерашний номер газеты так, будто хотел его задушить. — Как это понимать?! — взревел он, хлопая газетой по столу. — Какие еще долги?! Какой алмаз?! Вы понимаете, что за такие намеки…

— Простите, любезный, а вы, собственно… кто? – подняла я глаза, продолжая всё ещё сидеть в своем кресле.

— Андрей Петрович Заславский! Тот самый граф Х, о котором вы вчера напечатали вашу скверную и лживую новость! Я могу добиться дуэли…

— Андрей Петрович, — я встала, демонстрируя максимальное почтение и при этом не давая ему вставить ни слова. — Прежде чем вызовете моего отца на дуэль, позвольте мне спросить: с чего вы решили, что граф Х — это вы, если никакого алмаза вы не проиграли? И ещё вопрос: вы действительно хотите, чтобы завтра весь город гадал, в каком именно ломбарде лежит ваш «Дон»? Так ведь называют этот алмаз? Или вы хотите выйти из этой ситуации человеком, который настолько богат, что может позволить себе… игру с публикой?

Граф замер.

— Игру? Вы о чем? Алмаз… он… н-ну… — Он помялся, и я поняла: алмаз и правда проигран. Мой инсайд от Коко был точнее лазерного прицела.

— Давайте будем честны, — я подошла ближе, понизив голос. — Сюда приходить с жалобами — значит подтверждать слухи. Вы — граф! Неужели вы позволите какой-то газетёнке диктовать вам условия? Давайте повернем всё иначе. Мы подадим эту статью как… рекламу.

— Рекламу? — граф нахмурился, не понимая этого богопротивного слова.

— Именно. Мы напишем, что «Светский Петербург» провел расследование. Окажется, что алмаз вы продали лично какому-нибудь заграничному коллекционеру, а нынешний обладатель камня, дабы заявить о его уникальности, сам выдумал историю про проигрыш, чтобы цена выросла! Мы подадим это как анализ от нашего главного редактора. Анализ рынка драгоценностей!

Я видела, как в голове Андрея Петровича шестерёнки со скрипом начали вращаться в другую сторону.

— То есть… я его не проиграл, а выгодно вложил?

— Именно! А про статью с алмазом мы напишем: «Наш корреспондент стал жертвой мистификации со стороны агентов покупателя.». Это добавит вам веса, как человеку дела, а не игроку. Понимаете? И, пожалуйста, скажите… между нами… алмаз и правда ушёл за долги?

Граф отвел взгляд, забормотал что-то про «неудачную партию в вист», но по его лицу было видно: я попала в десятку.

— Хорошо, — выдохнул он. — Делайте, что хотите, но завтра опровержение должно быть таким, чтобы ни одна собака в Английском клубе не посмела хмыкнуть в мою сторону.

— Это будет стоить вам определённого взноса в фонд развития независимой прессы, Андрей Петрович. И завтра же в клубах появятся люди, которые будут говорить, что знали о продаже алмаза и даже являлись свидетелями. А вы и не собирались скрывать сего факта! — я пододвинула ему книгу жалоб и предложений… вернее, мою будущую книгу доходов, где я зачеркнула уже написанную сумму и добавила к ней двадцать процентов.

— Боже мой, Платон Сергеевич и не подозревал, какого монстра он вырастил. Вы — чертовски опасная женщина.

— Я просто деловой человек, граф. Мои услуги по созданию этого «инфоповода» будут стоить вам вот этой суммы. И, разумеется, вы станете нашим постоянным подписчиком, но никому не признаетесь, что у нас сделка. Понимаете, надеюсь, что это больше в ваших интересах?

Когда граф, оставив на столе увесистый кошелек, покинул типографию, я подошла к окну. На часах было всего одиннадцать утра. Я уже заработала больше, чем вся газета за пару кварталов. Репутация — самый дорогой товар. И только что я начала торговать ею в розницу.

Я посмотрела на свои руки — на них остался легкий след типографской краски. «Ну что, Лизавета, — шепнула я себе, — кажется, этот век не такой уж и скучный. Главное — вовремя менять правила игры.».

Завтрашний номер обещал быть бомбой. А впереди у меня была встреча с мадам Жюли, которой я собиралась вернуть не только деньги, но и профессиональное достоинство. И, кажется, пришло время подумать о том, как объяснить отцу, почему у нас в кассе внезапно образовался профицит бюджета.

Коко вошел в кабинет через пару минут, сияя, как начищенный самовар.

— Лиза! Ты ведьма! Я видел их лица! Граф даже извозчику дал на водку больше обычного от радости!

— Это не магия, Коко. Это системный PR. И не забудь: нам нужны новые сплетни. Завтрашний номер должен продать сам себя! — я радовалась, что Николя больше не задает вопросов, не выясняет, о чём это я говорю.

А ещё я чувствовала, как азарт наполняет меня. До января оставалось всё меньше времени, но теперь я точно знала: эта типография станет моим золотым прииском, а Петербург — моей детской площадкой. Главное — помнить, что честь стоит дорого, но её восстановление — ещё дороже.