Часы на каминной полке едва пробили девять утра, Софья меланхолично терзала свой утренний тост, а папенька, скрывшись за свежим номером «Северной пчелы», пытался сделать вид, что он не слышит этого победного марша по паркету.

— Хозяева! Лизавета Платоновна! Платон Сергеевич! — голос генерала ворвался в столовую раньше самого генерала. — Победа! Полная и безоговорочная капитуляция неприятеля на всех фронтах!

Дверь распахнулась, и на пороге возник наш «герой невидимого фронта». Генерал сиял так, что его ордена могли бы служить маяками для терпящих бедствие судов в Финском заливе. За ним, едва поспевая и пытаясь на ходу проглотить кусок булки, семенил Коко, который, кажется, выловил генерала еще у ворот.

— Посмотрите на него, Лиза! — Коко хохотнул, плюхнувшись на свободный стул и бесцеремонно придвинув к себе вазочку с абрикосовым джемом. — Наш Марс сегодня превзошел сам себя. Я встретил его у входа. Там он едва не сбил меня с ног известием о том, что Петербург пал к его сапогам.

Я улыбнулась, отставляя чашку. Вид генерала всегда действовал на меня, как глоток крепкого шампанского — весело, бодро и немного кружилась голова от масштабов его воображения. Однако в глубине души я понимала: история о «таинственном герое», которую мы так бережно взращивали на страницах, скоро выдохнется. Нельзя бесконечно кормить публику намеками на величие, когда величие само начинает верить в свои печатные подвиги.

— Присаживайтесь, Аристарх Саввич, — папенька со вздохом сложил газету. — Рассказывайте, кого вы захватили в плен на этот раз? Кондитерскую Вольфа или всё-таки Сергиевскую улицу?

Генерал с грохотом опустился на стул, отчего ложечки в подстаканниках дружно звякнули.

— Смейтесь, Платон Сергеевич, смейтесь! А город-то гудит! Лизавета Платоновна, деточка, вы — гений! Ваша последняя заметка о «рыцаре, чье мужество сравнимо лишь с его скромностью»... О! Это был удар в самое сердце дамских комитетов!

Он выудил из бокового кармана своего необъятного мундира пачку надушенных конвертов: розовых, голубых, сиреневых. От них разило смесью пачули и пудры так сильно, что наш завтрак мгновенно приобрел привкус парфюмерной лавки.

— Пишут! — генерал победно потряс письмами. — Пишут инкогнито. Но я-то, старый солдат, шкуру лисы за версту чую! Вот эта, «Преданная Ариадна», пишет, что узнала мой профиль в описании... Цитирую: «Ваш мужественный подбородок, мелькнувший в ложе Большого театра, лишил меня сна.». А вот эта, под псевдонимом «Лунная Фиалка»... Лизавета, Коко, вы не поверите! Она пишет, мол, готова бросить своего мужа, действительного статского советника, если я подтвержу, что это именно я спас котёнка из люка на Фонтанке!

Коко едва не подавился печеньем, заливаясь смехом.

— Котенка? Вы же говорили, что это был породистый дог, застрявший в решетке летнего сада!

— Какая разница! — генерал махнул рукой, едва не сметя на пол сахарницу. — Главное — эффект! Они же там в письмах такое воображают... Пишут, что мой взгляд способен расплавить сталь, а голос заставляет трепетать сердца даже у швейцаров! Та «Фиалка» такие вещи в постскриптуме нацарапала... Мол, если я приду в полночь к ограде у...

— Кхм! Аристарх! — папенька громко откашлялся, выразительно глядя на нас с Софьей. — Напоминаю вам, что за столом девицы. И хотя одна из них — издательница, способная вогнать в краску любого кавалергарда, правила приличия ещё никто не отменял.

Генерал мгновенно осёкся, комично захлопнув рот, и виновато взглянул на нас.

— Виноват, Платон Сергеевич. Старая привычка бивачного юмора. Но вы поймите — это восторг! Это признание! Я сорок лет под ядрами стоял, но такого огня по моим позициям со стороны прекрасного пола еще никогда не велось!

Я смотрела на него, и мне было и смешно, и немного грустно. Я понимала, что скоро мне придется аккуратно «завершить» этот триумфальный цикл статей. Публика капризна: сегодня они ищут генерала-героя, а завтра их заинтересует какой-нибудь дрессированный пудель или падение метеорита в Олонце. Но пока Почечуев был моим самым лояльным и самым громким союзником.

— Мы очень рады за вас, Аристарх Саввич, — сказала я, подмигивая Коко, который уже вовсю исследовал содержимое конвертов:

— О, а эта пахнет жасмином и дешевым табаком, генерал, это явно кухарка, косящая под графиню!

— Но помните: тайну нужно беречь. Если вы раскроетесь слишком рано, магия исчезнет, — опустила я престарелого повесу с небес на землю.

Генерал вдруг посерьёзнел. Его возбуждение мгновенно улетучилось, сменившись выражением глубокой озабоченности, которое он обычно приберегал для обсуждения дислокации войск.

— О магии и секретах мы ещё поговорим, Лизавета Платоновна, — он отставил нетронутую чашку. — Но я к вам сегодня не только за дифирамбами пришел. Дело есть. Серьёзное. Честное слово офицера — серьёзнее некуда.

Мы с Коко переглянулись. Юмор из столовой улетучился, уступив место деловому напряжению.

— Есть у меня один протеже, — начал генерал, понизив голос так, что тот стал похож на рокот далекого обстрела. — Молодой человек, офицер лейб-гвардии, умница, отличник академии. Семья почтенная, но небогатая. И вот беда — попал в историю. Глупую, грязную историю, которая погубит его карьеру и честь раньше, чем он успеет получить капитанские эполеты.

— Дуэль? — коротко спросил папенька.

— Если бы! С дуэлью я бы сам разобрался, подставил бы свое плечо или нашёл бы способ замять через командира полка. Но тут... обман. Ловушка, расставленная такими мастерами, перед которыми девятнадцатилетний юнец беззащитен, как котёнок перед волкодавом. Он честен до глупости, Лиза. И его подставили так искусно, что все ниточки ведут к обвинению в растрате полковых денег. А он их в глаза не видел! Я почувствовала, как внутри проснулся охотничий азарт. Это было именно то, что нужно «Светскому Петербургу» — несправедливость, за которой стоит крупная рыба.

— Почему вы пришли ко мне? — спросила я прямо. — Вы ведь знаете, что я не пишу оправдательных од. Если я возьмусь за это, мне нужна вся правда, какой бы горькой она ни была.

Генерал ударил ладонью по столу, но на этот раз тихо, веско.

— Потому и пришёл! Официальное следствие упрётся в бумаги. А бумаги у тех мерзавцев в идеальном порядке. Ваша газета... вы умеете высветить то, что скрыто за бюрократическими чернилами. Напишите о нём, Лиза. Не называя имен, по вашей методе. Сделайте так, чтобы те, кто его подставили, поняли: за их махинациями следят не только из штаба, но и из каждой кофейни города. Дайте им понять, что крышка гроба над их репутацией уже занесена.

Я посмотрела на папеньку, потом на Коко. Брат медленно кивнул, его глаза азартно блеснули.

— Хорошо, генерал, — сказала я, чувствуя, как внутри разгорается знакомый огонь. — Присылайте вашего офицера ко мне в редакцию сегодня к вечеру. Мы выслушаем его историю. И если он действительно так чист, как вы говорите... Что ж, Петербург узнает о новой несправедливости раньше, чем в канцелярии успеют поставить печать на приказе об его отставке.

Генерал встал, вытянулся во фрунт и торжественно поцеловал мне руку.

— Знал, что не откажете! Платон Сергеевич, гордитесь дочерью — она у вас настоящий фельдмаршал в юбке! Когда за Почечуевым закрылась дверь, Коко вскочил, потирая руки.

— Ну что, Лиза? Новое дело? Прощай, спокойный завтрак, здравствуй, бессонная ночь в редакции?

Я только улыбнулась, глядя на пустую чашку генерала. Кажется, маховик событий закрутился снова. Я чувствовала себя сильной. На моей стороне были графиня, генерал и... правда, которую я научилась упаковывать в самые изящные формы.

— Коко, — сказала я, поднимаясь, — распорядись об экипаже. Нам предстоит написать статью, от которой у некоторых «чистых» чиновников надолго испортится аппетит.

Весь день я провела в приподнятом настроении. Сообщение от графини Браницкой о том, что она теперь наш «щит», и эта новая просьба генерала... Всё на первый взгляд налаживалось. В голове моей беспрестанно крутились новости об Аглае, которые уже можно было использовать против нее. Я ехала в редакцию, подпрыгивая на сиденье кареты от нетерпения. Самообладание и уверенность в себе возвращались. Больше никаких страхов!

***

Я отодвинула остывшую чашку чая и внимательно посмотрела на Алексея Синицына. Поручик сидел, ссутулившись так, будто на его плечи давили не эполеты , а гранитные плиты набережной. Его ноздри раздувались от волнения, а пальцы в белых перчатках нервно мяли край суконного мундира.

— Аристарх Саввич Почечуев за вас очень просил, Алексей, — начала я, стараясь придать голосу ту мягкую уверенность, которая обычно успокаивает скаковых лошадей перед стартом. — Генерал убеждён, что вас подставили. Но ловушка, в которую вы угодили, расставлена мастерами. Пять тысяч казенных рублей на овёс для полка — сумма для подпоручика заоблачная. А по всем бумагам выходит, что деньги получили именно вы.

Синицын поднял на меня глаза, полные такого отчаяния, что мне на секунду захотелось запереть его в типографии и не выпускать в этот жестокий мир.

— Лизавета Платоновна, клянусь честью! — голос его сорвался. — Я прибыл к казначейству в сумерках, как было велено в записке от интенданта. Вышел господин... почтенный такой, в вицмундире*. Сказал, что в здании ремонт, пылища, и пригласил в карету рядом, мол, там всё и подпишем в тишине. Я сел, он протянул ведомость. Я подписал, честное слово, даже не успел вчитаться — он так торопил, говорил, что его ждёт министр! Выдал мне запечатанный кожаный баул, тяжелый... Я вышел, карета тут же тронулась. Дома открыл — а там бумага, а под ней обломок кирпича, завернутый в «Ведомости»!

Я вздохнула. Классическая «кукла», исполненная с театральным изыском.

— Официальное следствие упрётся в бумаги, Алексей. Думаю, господин уже предъявил документ. И там стоит ваша подпись под графой «деньги получены полностью». Казначейство предъявит чистую отчётность, а ваши слова о «господине в карете» сочтут жалкой сказкой растратчика. Вас разжалуют, это в лучшем случае.

— Я не вынесу позора, — прошептал он, глядя на свои начищенные сапоги. — Лучше пуля.

— Оставьте свинец для охоты на вальдшнепов, — отрезала я. — Пуля долг не погасит. Скажите, у этого «господина» осталась какая-то примета? Хоть что-то, кроме кирпича? Синицын залез в карман и вытащил крошечный клочок бумаги. — Вот... это было среди бумаг, которые лежали поверх кирпича. Это расписка из ломбарда на набережной Мойки. На имя некоего «П. Смирнова». Но это же ничего не дает? Таких Смирновых в Петербурге, как песка в часах.

Я взяла листок. Сегодня. Мысль промелькнула в голове, острая и холодная, но надежды особой не было.

— Алексей, слушайте меня внимательно. Врать о государственных деньгах в газете мы не имеем права — цензура нас в порошок сотрёт. Но мы можем... предостеречь добрых горожан.

Я схватила перо и начала быстро набрасывать план.

— Мы не будем писать о казне. Мы напишем статью о «Благородном мошеннике», который промышляет у ломбардов, представляясь чиновником миссии. Мы опишем его внешность, его карету и, главное, его манеру подсовывать кирпичи. Мы выставим его не государственным преступником, а мелким жалким жуликом, над которым потешается весь город.

Синицын нахмурился:

— И как это поможет вернуть пять тысяч?

— О, мой дорогой, — я азартно блеснула глазами, — такие люди больше всего боятся огласки своей «профессиональной кухни». Я напишу, что этот «Смирнов» настолько глуп, что обронил в карете некий... крайне компрометирующий его документ. И укажу адрес редакции. Мы дадим ему понять: либо он анонимно возвращает сумку с деньгами в обмен на наше молчание и этот клочок бумаги, либо завтра его портрет, составленный по вашим описаниям, узнает каждый городовой.

— А если он не придёт? — с сомнением спросил поручик.

— Придёт. Он поймёт, что мы идём по следу. Мы загоним его не законом, а общественным интересом. Петербург обожает ловить воришек, особенно когда за это обещают славу в газете. А если нет… Прошу меня простить…

Поручик уходил от меня уже не как смертник, а как человек, у которого появился призрачный, но всё же шанс. А я обмакнула перо в чернильницу, чувствуя, как знакомый азарт разгоняет кровь. Пора было делать из «П. Смирнова» звезду, а потом забежать в ломбард…

_______________

* Вицмундир — форменная одежда гражданских чиновников Российской империи до 1917 года.