Весь остаток дня я провела в режиме «энергосбережения», который больше напоминал глубокую депрессию. Забаррикадировавшись в своей комнате, напоминающей больше филиал Эрмитажа с запахом нафталина. Состояние «не в своей тарелке» сменилось состоянием «не в своем теле». Это пугало меня до икоты.

Единственным источником связи с реальностью стала Марфутка. Слава богу, девочка оказалась настоящей информационной сокровищницей: из тех, кого в моем агентстве называли «сливными бочка́ми». Стоило мне просто кивнуть, как она включала режим радиовещания без пауз на рекламу.

— Ой, барышня, ну и напугали вы нас! — причитала она, яростно взбивая подушки. — Аккурат на крыльцо вышли, а под утро-то подморозило: гладь, как зеркало! Вы только ножку занесли, а юбки-то тяжелые, бархат-с… И как ахнетесь! Затылком прямо о гранит. Папенька ваш чашку с чаем выронил, так и стоит теперь в столовой пятно, ничем не вывесть.

Я слушала поток информации, лениво перебирая пальцами кружево на сорочке. Тело было чужим, как арендованный костюм, который тебе явно мал в плечах, но велик в талии.

— Марфуш, — подала я голос, стараясь попадать в тональность кисейной барышни, — а напомни-ка мне… вот чисто для проверки твоей памяти, как мы тут вообще живем? Кто в доме главный, а кто на подхвате?

Марфутка на секунду замерла с наволочкой в руках, округлив глаза:

— Ой, барышня, неужто всё из головы вылетело?

— Проверяю тебя, говорю же! — отрезала я тоном начальника отдела кадров. — Стану я из-за какого-то льда всё забывать. Давай, не отвлекайся.

Марфутка облегченно выдохнула и застрочила еще быстрее. Из её болтовни я выудила, что мы — дворяне «средней руки, с уклоном в левую нижнюю». Что матушка скончалась, оставив папеньку с газетой и двумя чадами - мной и этим Коко. И что дела наши, мягко говоря, пахнут керосином.

Когда голова более-менее перестала имитировать колокол, я совершила героический марш-бросок подоконнику. Уселась на него, поджав ноги. Странная и совершенно неудобная раньше поза стала настолько приятной и уютной на деле, что защемило в груди.

Петербург девятнадцатого века выглядел как очень дорогой, но не слишком чистый исторический фильм. Дорога, проходящая от дома метрах в десяти, была вымощена камнем, по которому с грохотом проносились кареты и пролётки. Лошади фыркали, извозчики орали что-то нечленораздельное, а прохожие кутались в шинели и пальто. Дом напротив монументален и мрачен, но на первом этаже жизнь била ключом. Над дверью красовалась вывеска с золочеными буквами: «Чайная торговля товарищества Высоцкого».

Люди входили туда с постными лицами, а выходили, прижимая к груди заветные свертки, и лица их светлели прямо на глазах.

«Маркетинг работает во все времена.» — цинично подумала я. Масштаб массовки впечатлял. Если это розыгрыш, то бюджет у него больше, чем у Олимпиады. Но главное доказательство было не за окном. Оно было здесь, под кружевной сорочкой. Я посмотрела на свой плоский — боже мой, по-настоящему плоский! — живот.

В той жизни я десять лет воевала с каждым лишним эклером, и эклеры обычно побеждали со счетом 5:0. Здесь же я была тонкой, как тростинка, изящной и… пугающе молодой. Кожа светилась так, будто её отфотошопили еще до рождения.

«Ну что ж, Лизавета, — сказала я своему отражению в тёмном стекле. — визуальный ряд у нас на пятерку. Осталось разобраться с контентом.».

Утро началось с экзекуции. Марфа влетела в комнату с энтузиазмом кавалерийского офицера перед боем. Умывание, причёсывание, облачение… Когда она начала затягивать на мне корсет, я поняла, почему женщины того времени постоянно падали в обморок. Это не мода, это пыточный инструмент для подавления политической воли. Да что там политической - любой воли вообще!

— Елизавета Платоновна, к завтраку извольте, — пропела она, втыкая последнюю шпильку мне в затылок. — Папенька и Николай Платонович уже за столом-с. Ждут-с.

«Ну, пошли в логово льва.», — решилась я, одновременно пытаясь справиться с тяжеленными юбками.

В столовой висела такая тишина, что было слышно, как муха бьётся о стекло где-то в соседнем квартале. Папенька Платон Сергеевич сидел во главе стола, печально глядя в тарелку с овсянкой. Коко вяло ковырял вилкой ветчину, выглядя так, будто его только что переехала конка. При моем появлении оба синхронно вскинули головы. В их глазах читалось ожидание: заору ли я снова про «камеры» и «адвокатов» или просто начну кидаться посудой.

Я мило улыбнулась — так, как улыбалась спонсорам, когда смета увеличивалась втрое. Или, наверное, если ты оказалась черт те где, и не представляешь, что делать дальше.

— Доброе утро. Прошу прощения за вчерашний… перформанс. Головой знатно приложилась, в глазах двоилось, вот и несла чепуху несусветную. Сейчас всё в порядке. Почти.

Папенька выдохнул так громко, что пламя свечи на столе дрогнуло.

— Слава богу! Лизанька, душа моя, мы так испугались. Доктор сказал: сотрясение мозга, покой нужен. Но ты, я вижу, бодришься?

— Бодрюсь, папенька, — я присела за стол, оценивая сервировку. Серебро тусклое, фарфор со сколами. Видимо, финансовая подушка превратилась в половую тряпку.

— Расскажите-ка мне лучше, как у нас дела. А то я из-за этого падения чувствую себя… дезориентированной. Чем живёт наше семейное гнездо?

Николай, которому действительно больше подходило дурацкое “Коко”, фыркнул, не поднимая глаз.

— Дебютом твоим оно живёт, сестрица. Который, судя по всему, откладывается до морковного заговенья, — малец, по всей видимости, пользовался мягкостью отца и встревать в разговоры не то что любил, а не мог вовсе без своих «пяти копеек».

Отец нахмурился и отставил чашку. Он выглядел как человек, который всю жизнь пытался построить храм, а в итоге построил карточный домик и теперь не дышит на него, чтобы не рухнул.

— Дела, дочка… — он замялся. — Дела идут своим чередом. Газета наша «Светский Петербург» всё так же востребована… в определенных кругах.

— В кругах тех, кому нечем растопить камин? — не удержалась я. — Папенька, давайте на чистоту. Я, конечно, «головой ударилась», но не до стадии амнезии и полной потери мозга. Издание убыточно?

Платон Сергеевич вздрогнул и глянул на меня с большим удивлением. Судя по его лицу, слово «убыточно» в этом доме было сродни матерному.

— Ну… как тебе сказать. Объявления о продаже подержанных карет и некрологи приносят не так много, как хотелось бы. Но это моё детище, душа моя! Я ведь каждый номер собственноручно вычитываю…

Я смотрела на него и видела классический тип «клиента-идеалиста». Добрый, образованный, бесконечно наивный человек, который думает, что качество продукта гарантирует продажи. Ага, щас. В 2024-м он бы вёл блог про бабочек с тремя подписчиками и искренне удивлялся, почему рекламодатели не стоят в очереди.

— И в чём главная беда? Кроме отсутствия креатива? — спросила я, деловито намазывая масло на булку. Корсет заскрипел, протестуя против углеводов. Я в очередной раз прикусила язык: вот ведь дура: никак не могу следить за ним и не вставлять эти слова из моей привычной жизни.

— Беда в том, Лиза, — подал голос Коко, — что Аркадий Викторович Столпянский, наш дорогой совладелец, больше не хочет быть «совладельцем». Он хочет быть хозяином. Или получить свои деньги назад. А денег, как ты понимаешь, нет. Даже на мои новые перчатки.

— И много мы ему должны? — я подняла бровь. Отец побледнел.

— Всю газету, дом и, боюсь, твое приданое, которого и так… хм… негусто. Он настаивает на возврате долга до конца сезона. Или…

— Или? — я чувствовала, как во мне просыпается азарт. Старая добрая схема: рейдерский захват через долговые обязательства?

— Или свадьба, — тихо закончил Платон Сергеевич. — Он настаивает объединить капиталы и… судьбы. Лиза, он человек почтенный, состоятельный. Немолод, конечно, но…

Я чуть не подавилась булкой. Во-от оно что. Классика жанра. Слияние и поглощение в самом буквальном смысле. Но вторым элементом так называемого слияния душ и тел в этой семье могла быть… только я!

«Так, Лизавета Первая-Вторая, — подумала я, глядя на поникшего отца. — Перед тобой совершенно непрактичный мужик, владеющий СМИ в центре культурной столицы. И хищник, который хочет прибрать это СМИ к рукам, прицепом забрав тебя в качестве мебели. И хорошо, если мебели, а не инструмента для своих похотливых стариковских желаний! Издательство? Это же золотая жила! Да я из этой газетёнки сделаю такой холдинг, что Столпянский сам мне за рекламу приплачивать будет!».

— Папенька, — сказала я, вытирая губы салфеткой. — Не надо меня продавать. Считайте, что мой ушиб головы открыл у меня чакру… то есть дар предвидения и управления массами. Газета не умрёт. Мы сделаем из нее «Светский Петербург», который будут читать «под одеялом» даже в Зимнем дворце.

Отец посмотрел на меня так, будто я предложила ему слетать на Луну на паровозе. Коко прыснул в кулак. А я почувствовала, как внутри меня начинает работать привычный мотор. Пятидесятый год махрового века? Отлично. Здесь нет интернета, зато полно людей с грязными секретами и потребностью в чистоплотной репутации.

Двери столовой отворились, и в комнату вошла Софья. Если бы в моем времени существовал эталон строгого завуча в теле молодой аристократки, Софья заняла бы в этой палате мер и весов центральное место. Подтянутая, упакованная в тёмное платье так плотно, что казалось, девушка не дышит, а совершает фотосинтез, она несла себя к столу, как священный Грааль.

— Доброе утро, — голос прозвучал, как удар серебряной ложечки о хрусталь. Никакой суеты, никакой Марфуткиной прыти. Она присела на край стула, расправила салфетку и внимательно посмотрела на меня. В этом взгляде было рентгена больше, чем в современном томографе.

— Лиза, душенька, — Софья едва заметно улыбнулась одними уголками губ. — Вижу, румянец вернулся. Мы все вчера не находили себе места. Надеюсь, временное помутнение рассудка осталось в прошлом?

Я неопределенно хмыкнула, сосредоточенно ковыряя вилкой омлет, который здесь называли как-то иначе, но на вкус он был вполне съедобным.

— Сонечка, я в полном порядке, — ответила я, примеряя на себя амплуа «послушной девочки». Голос всё ещё казался мне чужим, но я уже начала к нему привыкать, как к новому интерфейсу в смартфоне.

— Это похвально, — кивнула Софья, бросив короткий взгляд на Платона Сергеевича.

— Сейчас не время для девичьих обмороков и капризов. Ты должна послушать отца. Нам всем… — она сделала крошечную паузу. И я кожей почувствовала, как под этим «нам всем» скрывается её личный страх за завтрашний день, — …нам всем будет спокойнее, если ты вникнешь в дела и поможешь сохранить то немногое, что осталось от семейных активов.

Я посмотрела на неё поверх чашки.

«Логично, дорогая.», — подумала я про себя.

Софья была умна. Она прекрасно понимала: если газета «Светский Петербург» окончательно превратится в туалетную бумагу для извозчиков, её собственное положение «подруги-наперсницы» при богатом доме лопнет, как мыльный пузырь. А идти в гувернантки к каким-нибудь купчатам ей явно не улыбалось. Там масло на хлеб мажут не так густо, да и манеры хромают.

— Я всё выслушаю, Софья. Не беспокойся, — кротко сказала я, стараясь не заржать от собственной праведности. — Папенька как раз собирался ввести меня в курс дела.

Софья удовлетворенно кивнула и принялась за свой тост. А я подумала, что из этой женщины вышел бы отличный финансовый контролер. Жёсткий, неподкупный и чертовски мотивированный чужим разорением.

Когда отец, а следом и Софья, воспитанная в уважении к хозяину дома, вышли из-за стола и покинули столовую, я решила взяться за второго по глупости обитателя этого дома. Правда, надежда была, что дело в его возрасте, и со временем этот молодой человек станет умнее, надежнее. Не хотелось стыдиться своего собственного брата, раз уж судьба распорядилась вот так!

— Коко, — я повернулась к брату, — твои перчатки подождут. После завтрака расскажешь мне всё, что знаешь о Столпянском. В деталях. Его любовницы, его долги, его любимый сорт табака.

— Лиза, ты пугаешь меня. Откуда я это узнаю? В обществе принято говорить только о том, что на виду! Да и ты! Ты приличная девица, и говорить с тобой о сплетнях - моветон! — пробормотал Коко.

— Привыкай, братец. Это называется: стратегия захвата рынка. И коли ты любишь светскую жизнь, то лучше слушать во все уши и смотреть во все глаза, иначе мир покажется тебе несправедливым и грубым уже очень скоро.

Я встала из-за стола, ощущая странную лёгкость. Быть молодой и стройной — это бонус. Быть умной и опытной — это оружие. А быть Елизаветой Второй в городе, который ещё не знает, что такое чёрный пиар — это просто подарок судьбы.

___________

* конка - конный трамвай.