В четверг утром Одинцов заходит в кабинет и кладёт на край моего стола в представительстве записку Маргариты Тихоновны, потом остаётся рядом, пока я читаю. Листок вырван из клетчатого блокнота, которым она обычно записывает расходы на дом. На обороте проступают две перевёрнутые суммы и слово «дрожжи». На лицевой стороне указана половина восьмого и дважды подчёркнуто, что опаздывать нельзя.

— Раньше она всё равно никого за стол не посадит, — объясняет Одинцов. — До семи у неё духовка занята. Позже уже сам Генрих Оттович начнёт смотреть на часы.

— Генрих Оттович тоже будет? — немного притворно удивляюсь я хорошо известному мне факту, что Вайс будет ждать именно меня.

— Ради вас и будет. После воскресенья два раза спрашивал, играете ли вы. Хочет проверить, так же хорошо вы считаете карты, как хоккейные матчи, — явно заманивает меня небольшой лестью Одинцов.

В воскресенье я выдал ещё не объявленное число встреч с канадцами за разговоры чешских рабочих. Вайс тогда не стал расспрашивать, откуда прикомандированные чешские рабочие в цеху немецкого завода знают больше министерства спорта. Он вообще в тот день не задавал никаких вопросов.

«На самом деле пришел посмотреть на меня и показать себя в определенном свете. Вышел из тени и явно привлек внимание, не оставив никаких доказательств своей причастности к покушению на меня, — так сейчас кажется мне. — Значит, уверенно себя чувствует в достаточно двоякой ситуации»

Теперь, через четыре дня, для интересующего его ответа понадобились уже карточный стол, знакомая квартира и несколько свидетелей, которые сочтут его интерес обычным мужским любопытством.

«Ну, еще повод собраться вместе, а что может быть проще, чем устроить встречу через популярную игру? В которой он всегда побеждает, только победу частенько забирает информацией, а не подсчетом прихода на листке».

Так действует осторожный человек, решивший еще раз присмотреться ко мне. Так же может поступить любой любитель ската, которому пообещали нового соперника. Между этими двумя объяснениями пока нет ничего, кроме фамилии, пересказа чужого голоса и моего желания поскорее соединить их.

Одинцов привычно поправляет серый нарукавник. Манжета под ним застёгнута на обе пуговицы, карандаш за ухом сточен почти до металла.

— Если плечо вам мешает, я скажу Маргарите, что врач запретил, — вдруг предлагает он. — Она поворчит и перенесёт встречу на следующую неделю.

Выход он оставляет мне слишком удобный. Это может быть проверкой моего отношения к внезапному предложению. Но еще может оказаться простой заботой человека, который привык устраивать чужие дела и потом отвечать за причиненные по незнанию неудобства.

— Плечо к вечеру не станет умнее, — говорю я. — Обязательно приду.

— Тогда записку верните. Рита на оборотах сводит расходы за месяц, ей каждый лист нужен, — получаю я еще одно неожиданное предложение от Одинцова.

Я понимаю, что Маргарита Тихоновна исправно ведет плановое хозяйство семьи. Но сейчас довольно странное предложение вернуть обычный использованный листок бумаги говорит больше о желании спрятать следы своего личного подхода ко мне.

Без слов отдаю записку, делая вид, что не обратил никакого внимания на странность. Одинцов складывает её пополам, прячет в нагрудный карман и уходит к двери.

— Борис Сергеевич.

Он оборачивается.

— Вайс сам просил меня пригласить? — закономерный вопрос от сотрудника комитета сотруднику, ведь они по одному ведомству служат.

— Меня просила Маргарита Тихоновна. Кто просил её, не знаю. В этом доме распоряжения хозяйки обычно начинают исполнять раньше, чем выясняют их происхождение, — безобидно улыбается Одинцов.

Ответ похож на правду и поэтому ничего не проясняет. Одинцов улыбается, словно именно этого и добивался, затем закрывает за собой дверь.

Гурьев находится этажом ниже, в кабинете Ковальчука. Майор уехал проверять новую охрану Биндера и отвозить ему раскладушку с другими необходимыми для хоть какой-то жизни в подвале предметами, поэтому на столе вместо его бумаг лежит разобранный телефонный аппарат. Полковник держит в руке трубку и ждёт связиста, который должен заменить угольный микрофон.

— Приглашение подтвердили, — докладываю я. — Сегодня в половине восьмого. Вайс спрашивал обо мне дважды.

Гурьев кладёт трубку рядом с аппаратом.

— Через кого?

— Маргарита передала Одинцову записку. Дальше цепочка неизвестна, но Одинцов попросил записку обратно, — подчеркиваю я сомнительные моменты приглашения.

— Даже так? — удивляется Гурьев. — Тогда так и оставим. Что вы хотите получить за вечер?

— Услышать его вблизи, посмотреть и понять, зачем ему понадобился я.

— Опознать голос сможете?

— Я этого голоса сам не слышал. Его слышал Биндер по телефону. Смогу только сравнить с пересказом, но процесс опознания голоса в телефоне не даст нам никаких гарантий, — пожимаю я плечами.

— Уже разумнее думаете, — согласен полковник.

Гурьев отодвигает отвёртку и сцепляет пальцы на столе.

— Идете в квартиру как гость и остаётесь просто Соболевым. Никого не задерживаете, на откровенность не вызываете и за Вайсом после квартиры не тянетесь. Если увидите какую-то связь, запоминаете. Если увидите преступление, сначала убеждаетесь, что это не карточный долг.

— Хорошо. До вечера еще хочу зайти в «Эксквизит», — предупреждаю я его.

— К Инге? — сразу понимает меня Гурьев.

— Под видом покупки. Посмотреть на неё после объявления и понять, держит ли она газету у кассы.

— Снаружи за магазином наблюдают с открытия. Внутри вы можете увидеть больше, но и себя покажете. Об аквариуме не говорите, газету перед ней не раскрывайте, никаких проверочных фраз не придумывайте, — предупреждает меня Гурьев.

— Куплю настоящий подарок жене и уйду, — обещаю я.

— Не задерживайтесь. Если она вас уже знает, ничего нового не сообщите. Если не знает, знакомство тем более должно выглядеть случайным, — напоминает он.

— Ковальчук будет рядом с квартирой?

— Дальше соседнего квартала. В одиннадцать вечера звоните дежурному. Если не позвоните, он войдёт к Бортникам со всеми последствиями для советско-немецкой дружбы.

— Маргарита Тихоновна его больше не накормит, — опасаюсь я за майора.

— Поэтому постарайтесь позвонить. Хорошие отношения Ковальчука с душой нашего небольшого сообщества нам крайне необходимы.

Я уже берусь за ручку двери, когда Гурьев останавливает меня.

— Одинцов остаётся в списке, он сейчас вызывает все больше вопросов, но не назначайте его виновным заранее. Он просто принёс вам записку от Маргариты. Пока это всё.

— Понимаю.

— Нет, — спокойно возражает полковник. — Пока только повторяете. Поймёте, если вечером вернётесь с фактами и не добавите к ним удобных фамилий.

К полудню завод успевает вытеснить Вайса из мыслей почти полностью. В цехе проверяют защиту двух двигателей, одна секция отключается всякий раз, когда соседняя выходит на нагрузку. Немецкий мастер винит советское реле, Дима винит немецкую схему, ученик Карл молча переставляет измерительный провод и обнаруживает, что оба спорят с неисправным прибором.

После замены батареи показания становятся нормальными. Мастер без удовольствия вычёркивает из акта слово «реле», Дима не менее без удовольствия перестаёт ругать схему. Карл получает право отнести старую батарею на склад и принимает такое доверие почти как повышение.

На обед я выхожу один. До Прагерштрассе приходится ехать с пересадкой, поэтому на покупку остаётся меньше двадцати минут. Поездка согласована с Гурьевым. Газета с объявлением про аквариум вышла вчера, а Биндер назвал Инге первым человеком, который должен понять его ответ. Мне нужно увидеть не только последнюю полосу у её кассы, но и саму женщину после сигнала.

Перед входом в «Эксквизит» я прохожу мимо витрины и возвращаюсь с другой стороны. За стеклом Инге обслуживает пожилую покупательницу. Та примеряет перчатки, морщит нос и каждый раз вытягивает руку так, словно продавщица лично виновата в длине её пальцев. Инге приносит четвёртую коробку с той же невозмутимостью, с какой принесла первую. Голос через стекло не слышен, но по лицу покупательницы видно, что высокую цену она считает личным оскорблением, только желание купить всё равно сильнее экономии.

Ничего испуганного в Инге нет. Люди боятся начальников не в те часы, когда заворачивают товар.

Внутри пахнет кожей, пудрой и картоном новых коробок. В обычном советском магазине мужчина моего возраста сначала спросил бы первым делом, что сегодня выбросили в продажу. И только потом решал, кому внезапный дефицит можно подарить. Здесь выбор лежит перед глазами, зато цена заранее отсекает половину желаний. Недостаток устроен немного иначе, но покупатель всё равно подходит к прилавку уже готовым оправдываться.

Когда пожилая женщина уходит с двумя парами вместо одной, Инге убирает коробки и смотрит на меня. Если она запомнила человека у витрины в субботу или видела меня на фотографии раньше, ничем этого не показывает.

— Чем могу помочь?

— Нужен женский платок. Не слишком нарядный, чтобы можно было носить каждый день.

— Шёлк?

— Лучше шёлк.

Она выкладывает три платка. Один голубой, почти выцветший, второй серый с тонкой синей каймой, третий тёмный, почти чёрный. На миг я вижу не прилавок, а Люду перед зеркалом в нашей прихожей. Она никогда не носила голубого и говорила, что этот цвет хорош только для больничных стен. Я знаю, какой платок выбрала бы она, как повязала бы его и в какой ящик убрала после первой затяжки на ткани.

Но сейчас платок выбирает не тот Ремезов для Люды. Его должен привезти Андрей Соболев женщине, которую я знаю по одному письму и фотографии с Клязьмы. Таня придерживает на снимке панаму сына, щурится от солнца, поэтому цвет её одежды на фотографии навсегда остался серым.

— У супруги тёмные волосы? — спрашивает Инге.

— Тёмные.

Это я могу ответить честно.

Она подвигает ко мне серый платок с синей каймой.

— Тогда этот. Чёрный делает подарок слишком официальным, голубой требует молодого лица.

— А серый ничего не требует?

— Требует хорошего пальто. Но его можно купить позже.

Она произносит это без улыбки и тут же начинает складывать платок. Бумага у неё действительно ложится ровно, лента затягивается одним движением. Я вспоминаю рассказ Биндера о свёртках, которыми Инге обещала заняться, если он ещё раз опоздает. Для соседней покупательницы тот же навык означает только аккуратную работу.

— Отправите почтой? — спрашивает Инге.

— Отвезу сам.

— Скоро возвращаетесь домой?

— Командировку уже продлили один раз. Значит, скоро могут продлить снова, — немного откровенничаю я.

Она поднимает глаза от узла. Вопрос был вполне естественным, мой ответ тоже. Продолжать общение никто из нас не пытается.

— Тогда не мните упаковку, — говорит она. — В дороге шёлк переживёт больше бумаги.

Возле кассы лежит сложенная газета. Снаружи оказалась последняя полоса, у самого сгиба видны слова про аквариум на шестьдесят литров. Ни карандаша, ни загнутого угла, ни другой отметки возле объявления нет.

Инге кладёт на газету готовый свёрток, выбивает чек и отсчитывает мне сдачу. Её пальцы проходят в нескольких сантиметрах от нужной строки, но взгляд остаётся на кассе.

Я вижу газету. Прочитала ли её Инге, по положению бумаги определить нельзя.

— Благодарю.

— Надеюсь, вашей жене подойдёт.

Я выхожу с подарком для незнакомой Тани и памятью о платках, которые больше некому дарить. У витрины не оборачиваюсь. На завод я возвращаюсь за пять минут до конца обеденного перерыва. Дима замечает фирменную бумагу под мышкой и одобрительно кивает.

— Правильное решение, Николаич. Из Германии без подарка возвращаются только холостые и разведённые.

— А с подарком? — не сразу понимаю я.

— С подарком возвращаются виноватые. Но им хотя бы открывают дверь для начала, — шутит он.

Он снова наклоняется над схемой. Для Димы свёрток объясняет поездку целиком. Лучшую легенду часто достраивает первый встречный, которому нужен привычный смысл чужого поступка.

К Бортникам я прихожу за три минуты до половины восьмого. На лестнице мальчик со второго этажа играет начало «Амурских волн». За четыре дня он одолел ещё несколько тактов, но после трудного места всё ещё возвращается к началу. Прямо на площадке сохнут детские сапоги, поставленные носками к батарее.

Маргарита Тихоновна открывает прежде, чем я нажимаю звонок.

— Вот и вы. Пальто давайте мне и не помогайте больной рукой. Паша в воскресенье уже показал, как мужчины помогают. После него полка в кладовой держится только на вере и надежде.

В прихожей всё ещё стоят детские лыжи, хотя снег сошёл. Под телефоном раскрыта тетрадь расходов, возле сегодняшних сумм приписаны фамилии Дитриха и Лемке. Что-то новые гости внесли или принесли с собой. Купленный платок я оставляю во внутреннем кармане пальто. Маргарита замечает край свёртка, но вопроса не задаёт.

Зато сразу знакомит меня с новыми гостями.

В гостиной Пал Палыч Бортник вместе с Лемке настраивает радиолу. На одной станции передают новости, на другой женский голос поёт о весне, поэтому международная обстановка время от времени исчезает под высоким припевом. Дима спорит с плотным немцем по имени Дитрих о вчерашней ничьей. Одинцов раскладывает тарелки, получая от хозяйки указания, хотя живёт в другом доме и никакой власти здесь над ним не имеют.

Тем обстоятельством, что Одинцов оказался тоже здесь, я весьма удивлен.

«Наверно, так им будет проще присмотреть за мной и попробовать просчитать. Поэтому Вайс попросил его остаться, чтобы иметь свободный взгляд со стороны. Хотя подобные мысли могут оказаться всего-то теорией заговора», — я не уверен, что все обстоит именно так.

Вайс стоит у ломберного стола. Тёмный костюм тот же, что в воскресенье, белый платок сложен в нагрудном кармане ровным углом. Увидев меня, он ждёт, пока Маргарита снимет пальто с моего здорового плеча, лишь потом протягивает руку.

— Агентство сегодня подтвердило восемь матчей, — говорит он на чистом русском. — Ваши чешские рабочие оказались расторопнее журналистов и спортивных чиновников.

— Завтра они наверняка припишут себе еще и расписание, — улыбаюсь я в ответ.

— Оно мне как раз интересно, — не возражает Вайс.

Ладонь у него сухая и прохладная, само пожатие короткое. Голос звучит так же чисто, как в воскресенье. По телефону возраст слышен хуже, согласные становятся жёстче, паузы длиннее. Он мог говорить с Биндером в машине у кладбища. Сходства с чужим пересказом все равно для опознания недостаточно.

Дима подходит к столу и берёт колоду.

— Вот это будет интересно. Я Андрея Николаевича три года за скат усадить не мог.

Он говорит без задней мысли, довольный тем, что наконец получил подтверждение собственной настойчивости. Вайс переводит взгляд на меня, ожидая ответа.

— Плохо приглашал, — отвечаю я.

— Дважды приглашал. На третий раз у нас колода пропала, — спорит Дима.

— Значит, сегодня первая настоящая попытка, — говорит Вайс.

До этой минуты я не знал, какое место карты занимали в жизни Соболева. Теперь знаю достаточно, что не слишком важное. Любая слишком уверенная игра станет ещё одним несовпадением, которое Дима забудет к утру, а Вайс может запомнить надолго.

«Хотя, куда подобное несоответствие может его привести? Он и так в курсе, что я сотрудник комитета. Меня могли даже специально обучать карточным играм», — решаю я не стесняться сегодня.

Ломберный стол стоит под низким абажуром. Зелёное сукно вытерлось по углам, на борту остался круглый след от сигареты. За границей жёлтого света продолжается квартира, звякает посуда, спорит радиола, Маргарита отправляет Диму за ножом, который лежит перед ней. Под лампой помещаются колода из тридцати двух карт, четыре пары рук и узкий лист для счёта.