Однажды поутру она возвращалась в дом общины от одного умершего в ночь больного, к которому ее призывали сиделкой. Вдруг, почти у самого подъезда, ей заступил дорогу какой-то человек.

Ирина подняла глаза и, пораженная неожиданностию, невольно отступила шаг назад, но тем не менее взгляд ее не смутился, а остался все так же ясен, кроток и спокоен при виде человека, заступившего ей дорогу.

То был Платон Вельтищев.

Но, Боже, как изменился он за это недолгое время! Перед Ириной стоял не прежний блестящий, красивый и беззаботный джентльмен, а какой-то болезненно-погнутый человек, с бледно-желтым, помятым лицом, на которое наложили резкие складки его внутренние страдания. Да и перед ним была не прежняя Ирина. Волосы ее совсем поседели, но лицо, еще так недавно пылавшее огнем сильной страсти к этому человеку, дышало теперь тою красотой внутреннего христианского спокойствия, которое сообщает неизъяснимую, не физическую, но нравственную прелесть даже и самым некрасивым и старческим лицам.

– Простите меня… что я… остановил вас, – глухо заговорил он голосом, дрожавшим от сильного волнения. – Не отгоните меня… позвольте сказать хоть несколько слов… Я так глубоко несчастен!.. Так давно хотел видеть вас… Я искал встречи с вами и наконец…

– Что же вы хотите от меня? – спокойно и беззлобно спросила его Ирина.

– Прощения… одного только прощения!.. Забудьте, если можете, и простите!.. Мне слишком тяжело жить на свете!

– Забыть… – сказала она со вздохом. – Я бы охотно забыла, если бы это было возможно… К несчастию, наша память не зависит от нашей воли; но простить… Я давно уже всем и все простила… Простите и вы меня. Я перед вами тоже виновата!

– О нет, нет! Я один всему причиной! – горячо и сердечно, искренно заговорил Вельтищев. – Я запутался в таких обстоятельствах, из которых мне не было иного выхода, как только жениться на этой женщине… И как я наказан!.. Я прошу одной только милости: выслушайте! Дайте мне возможность сказать вам теперь все, как было!.. Дайте мне хоть сколько-нибудь облегчить мою душу!

Подбородок его нервно дрожал, и мускулы лица кривила истерическая судорога: он видимо старался удержать подступавшие слезы.

Ирина взглянула на него с участием: этот человек показался ей слишком жалок и несчастен в настоящую минуту.

– Войдите в мою келию, – предложила она, не изменяя своему кроткому спокойствию.

И Вельтищев искренно рассказал ей все, чем и как опутала его Людмила, в каком рабстве держала она его до женитьбы, как вынудила его на этот брак и в каком положении течет их семейная жизнь в настоящее время.

Ирина, не прерывая, слушала его с большим вниманием, и, когда этот печальный рассказ был окончен, она грустно и глубоко задумалась.

– Теперь вы знаете все! – покорно поникнув головою, говорил Вельтищев. – Во мне уже давно была потребность идти к вам и сказать… всю душу высказать перед вами. Вы не отогнали меня – спасибо вам за это! Но… еще есть просьба! – колеблясь, прибавил он голосом несмелым и не убежденным, как будет принята его просьба. – Вы были единственною женщиной, которая искренно и безгранично любила меня, – говорил он, – и теперь, кроме вас, кроме этого воспоминания, у меня никого и ничего не осталось в жизни! Я, муж богатой жены, я – нищий и в материальном, и в нравственном смысле. Позвольте хоть изредка, хоть когда-нибудь приходить к вам… видеть вас, говорить с вами… Это для меня будет единственною отрадой… Позвольте!

Ирина в отрицательном смысле, раздумчиво и медленно покачала головою.

– Нет, Платон Васильевич, нам не надо… да и не следует видеться больше! – грустно промолвила она. – В одном только случае это было бы возможно…

– О!.. Что такое?.. Говорите, говорите!.. Я на все готов! – как утопающий за соломинку, ухватился Вельтищев за последнее слово слабой надежды.

– Ступайте в суд, откройте всю правду – и завтра же я пойду за вами в Сибирь, в рудники, в тундру, куда бы ни было – хоть на край света! – с чувством горячего убеждения высказалась Ирина. – Тогда вы найдете во мне не жену, конечно, – женою ничьей уж я не могу быть больше, – но вы найдете друга, рабу, сестру милосердия, верного товарища. Вот все, что я могу предложить вам. Хотите?

Вельтищев сначала было раздумался над ее предложением, но вдруг, ужаснувшись столь смелого выхода, с содроганием мучительной тоски закрыл лицо руками…

– Нет… не могу!.. Это свыше сил моих!.. Это невозможно! – прошептал он крайне смущенным голосом.

Ирина с сожалением посмотрела на этого слабого человека.

В нем сказался теперь тот Вельтищев, каким поняла она его в минуту своего первого разочарования в нем, – тот эгоистический, внешне поверхностный Вельтищев, у которого всего было достаточно энергии на мелочную суетность жизненных и служебных успехов, на биржевой азарт, даже на страшное преступление, но никогда не хватало ее на то, чтобы подняться нравственно из тины того гнилого болота, которое все больше и больше его засасывало.

– Ну, в таком случае у вас одна дорога, у меня – другая! – грустно, но решительно сказала она, кончая дальнейшую беседу. – Я уже не принадлежу себе: я ушла от мира и обрекла себя добровольной каре за прошлое. Зачем же еще бередить нам старые раны хотя бы воспоминаниями? Ведь к этим воспоминаниям невольно будет примешиваться всегда слишком много горечи… Не надо человеческих утешений! Мы оба преступники – так в чем же нам утешать друг друга? Давайте лучше без ропота нести свой крест!.. Если можете, смиритесь перед высшей волей. Вот все, что могу сказать вам в утешение. Нас оправдал суд человеческий, но все-таки и вы, и я, и ваша жена – все мы несем в самих себе нашу заслуженную кару, только кара эта – вне закона.