– Герр Михель, герр Николас, – строго сказал Клаус Хайнц. – Должен напомнить вам, что если вас вызовут на суд, то вы будете приведены к присяге на четырёх Евангелиях. Постарайтесь очень хорошо вспомнить все события минувшей ночи сейчас, чтобы не пришлось изменять показания потом, даже из самых лучших побуждений. Очищение сведений от шелухи задержит в Ниене королевского судью на время установления истины при содействии палача, а это время покажется вам мучительно долгим. И хотя допросы под пыткой не бросят тень на ваше честное имя, лечиться вы будете за свой счёт и, вероятно, какое-то время не сможете работать в полную силу.

Последнее разъяснение заставило мастеровых крепко почесать головы. Угроза замедлить работу и потратиться на услуги лекаря напугала их и смутила.

В Ингерманландии письмоводитель Хайнц постоянно чувствовал нехватку государственной власти. Это в славной Франконии, в большом богатом городе Нюрнберге, на освящённой веками судопроизводства Ратушной площади заседал трибунал, добивался правдивости заплечных дел мастер со специально обученными подмастерьями, в застенках ждали судного дня злодеи, а на своём месте стояла изобретательно сконструированная виселица, способная при необходимости принять на себя череду приговорённых.

Добрый, крепкий Нюрнберг, источник законов и законности!

Что в сравнении с ним шведская провинция на отобранной у русских земле, где издавна вершили суд волки да медведи?

Из Ниена даже ссыльные финны и датчане-хаппсманы не бегали, потому что бежать было некуда. Здесь не было ни палача, ни особой виселицы, ни тюрьмы, а редких злодеев содержали в крепости до прибытия из Кексгольма выездного суда, от имени короля исполнявшего закон. Это в Нюрнберге письмоводитель присутствовал бы в тюрьме на допросе исключительно для записи показаний, а не вёл бы дознание сам и в ратуше. В этом же пустынном краю всё происходило совсем иначе. Расследовать как получится, схватить кого придётся и осудить как попало – это было типично по-шведски. И если в Стокгольме значительные усилия привлечённых к административной работе германских служащих поддерживали видимость крепкого порядка, то в восточной провинции королевства, куда никто не хотел ехать, устои государства скрепляло самоуправление.

«Ингрия – родина нашего страха», – теперь Клаус Хайнц вспоминал о палачах и судьях Нюрнберга с лёгкой нежностью.

Он вздохнул и приступил к дознанию.

* * *

– Сторожа сознались и покаялись, – сообщил он купцу. – Ночью лил дождь, и они сидели у Михеля дома.