– Ты не перегнул с ними, Калле? – Когда никого рядом не было, старший письмоводитель и юстиц-бургомистр вели себя по-приятельски. Слишком много сотворено в Нюрнберге, слишком много знали друг о друге, и теперь обоим нечего было скрывать.

– Сёдерблум бесполезен. Он будет только мешаться. – Бургомистр наморщил лоб, толстые складки легли буграми, У него было мясистое лицо, длинный широкий нос мясника и узкие губы бесчувственного человека. – Я не стану его тормошить, пусть занимается делами города. Там, где не надо принимать серьёзных решений, он чувствует себя как рыба в воде. От расследования случая с дочерью шорника Сёдерблум отмахнётся. Ты, Клаус, будешь возиться в грязи. Чувствую, нам всем оно принесёт несчастье. Это не простое убийство.

– А ты? – вскинул глаза Хайнц.

– И я, – Грюббе покивал. – Конечно же, я. Но на тебя я возлагаю большие надежды. Многие, слишком многие будут разговаривать с тобой, а не со мной. Поспрашивай ремесленников. Они тебя не любят, но им ты кажешься безобидным, а меня не любят и боятся. Пастора они любят, он их понимает, но его преподобие не может рассказать нам, что говорят ему на исповеди. Фогта любят, но не уважают, поэтому не будут с ним откровенны. Да он и не способен задавать правильные вопросы. Ленсман Штумпф – вот кто умеет копать, этим он и займётся у себя за рекой. А ты поговори с соседями Тилля Хооде: с кем они видели Уту позавчера, с кем она дружила, кто заходил к ним в последние дни, не было ли у шорника трений с крестьянами или моряками?

– Думаю, Тилль тут ни при чём. Он смирный.

– Ута?

– Йомфру последний год искала приключений. Я бы рассматривал в первую очередь вину гостей. Матросы могли незаметно увезти её на лодке.

– Зачем им увозить её за реку и тащить в лес? Это очень далеко и неудобно.

– Чтобы надругаться там по очереди. В безлюдье распутство часто обращается в грех, не ведающий христианских границ.

– Ночью, в грозу? – усмехнулся Грюббе.

– Темнота – мать греха. Не на пришвартованном же корабле им бесчинствовать?

– Зачем её надо было убивать?

– Судя по обилию крови на ногах, Уту взяли силой. Моряки точно не хотели, чтобы йомфру рассказала об их выходке. Я бы не захотел.

– Может, ты и убил?

– Хозяева видели, что я спал этой ночью на своём сундуке, – деловито возразил Клаус Хайнц и ласково улыбнулся: – А кто видел тебя?

– У меня есть два свидетеля, – серьёзно ответил бургомистр юстиции. – Оружейный мастер Вигстрём и серебряных дел мастер Оскар Пиль. Мы сидели у Вигстрёма всю ночь, с его домочадцами и прислугой.

– Никто не спал?

– Мы – нет, и им не пришлось, – углы рта Грюббе растянулись в жесткосердную гримасу. – Вполглаза, разве что. Мы играли в кости, а потом стали просто надираться и болтать. Служанку гоняли в погреб за рассолом, потом за капустой. Меня хорошо запомнили.

– С них и начну опрос, – Клаус Хайнц поднялся, собрал бумаги, взял от стола трость и, опираясь на неё, вышел.