Упреждая губернаторский поезд, в Ниен прибыли слуги.

Лошадки, запряжённые цугом, тянули санные возки. Пару полегче, в которых сидели лакеи со своим нехитрым скарбом, и один длинный крытый, с поваром и мальчонкой, набитый деликатесами и кухонной утварью.

Как серые мыши, они промелькнули по Якорной улице, простучали полозьями по бревенчатому настилу Корабельного моста и скрылись в воротах Ниеншанца.

Чуть погодя на рынок пришли незнакомые люди, много и с разбором скупающие провизию, а с ними солдаты – таскать. Заглянули к Малисону.

– Говорят, у тебя есть хорошее вино? – спросил по-шведски ливрейный лакей с надменным лицом холуя.

– У меня – самое лучшее в городе, – радушно ответствовал Малисон, выходя из-за прилавка. – Извольте попробовать.

Он выудил из ящика бутылку, дёрнул из ножен пуукко и ловко сбил сургуч.

Фадей выставил три оловянные чарки.

«Этот от голода не помрёт», – оценил Малисон.

Солдат, сопровождающий лакея, жадно повёл носом, но ему никто не собирался наливать.

Купец вдавил пальцем пробку и налил вина. Снял с горлышка шнурок с этикеткой, протянул лакею.

– Кларет, из Бордо, самый лучший в Ингерманландии, – похвастался купец и подал чарку. – За здоровье Его Сиятельства!

– Скёоль, – озадаченно промолвил холуй, разглядывая неразборчивую надпись на бумажке. Отпил вина, подождал, распробовал и допил до дна.

Стукнул чаркой по прилавку.

– Давай ещё! – предложил купец (бутылка всё равно была раскупорена). – Скёль.

– Скёоль!

Вяло поторговавшись, более для проформы, лакей выложил серебро.

«Три дюжины господам офицерам – на вечер, – Малисон понял, что настал его час, но виду не подал. – Потом ещё придёт».

Он услал Фадея за санями, а пока брат отсутствовал, развлекал лакея разговорами, показывал товары и продал четвёрку табаку дрянного голландского, пару хороших перчаток и дюжину свечей.

Наутро, оповещённые и подготовленные, потянулись в крепость мужики. Везли освежёванных свиней и овец. Битую птицу и белую рыбу. Торговля двинулась в рост, но Малисон знал, что настоящее оживление рынка впереди.

Он ждал и дождался. Из ратуши заявились гонцы – Клаус Хайнц, а с ним Фредрик и Уве.

– Это время пришло, – сказал Малисон.

– Я знал, что ты мне оставишь, хотя и не просил об этом, – ответил по-шведски Хайнц, чтобы подчинённые тоже поняли.

– Со всем моим почтением к уважаемому магистрату нашего славного города, – чуть поклонился Малисон.

– Пару ящиков.

Уточнять нужды не было.

– Смотри, разберут, – обратил его внимание Малисон. – Только что в замок отправил пяток. На ужин хватит, а как распробуют, придут ещё.

– Задержишь для нас пару, – сказал по-русски старший письмоводитель, чтобы писари не поняли.

– Ещё чего угодно? – с учтивостью испросил на шведском купец. – Хорошего табака вирджинского? Есть отличные трубки! Может, фаянс возьмёшь?

– Трубки твои не прокурены. А фаянс? – раздумчиво молвил Клаус Хайнц и перешёл на русский: – Если у тебя фаянс в замке закупят, сколько мне?

– Одну пятую отпилю, – быстро ответил Малисон. – Ты ведь всё равно цену будешь знать.

– Треть, – сказал Клаус Хайнц.

– Тогда я им заряжу.

– Заряжай, они возьмут, – старший письмоводитель явно знал что-то, о чём не ведал Малисон. – Закупочную стоимость я, конечно же, узнаю.

– Договор! – купец протянул ему руку.

Клаус Хайнц расплатился за вино, фунт английского колониального табаку медвяного и пять дюжин свечей белого воска.

Сегодня денег никто не жалел.

– За нашего любимого генерал-губернатора фрайхерра Гюлленштерна!

– Теперь я понимаю, почему ты здесь живёшь, – поднял чарку Фадей.

День продаж, однако, на этом не кончился. Словно в дополнение к словам брата, в лавку суетливо зашёл Пим де Вриес.

– Я слышал, ты продаёшь какое-то чудное вино. – Голландец явно наблюдал за лавкой и воспылал желанием не ударить лицом в грязь, с какими-то своими тайными целями.

Малисон ответил не сразу, сперва подумал. Потом разгладил на пузе кафтан, надулся, напыжился, стряхнул невидимые соринки, молвил весомо:

– Не врут люди. Вон, камергер самого генерал-губернатора пять дюжин взял, и ещё пять дюжин закупил магистрат для важного приёма. – В глазах голландца он увидел зависть и добавил: – Мне по большой просьбе привёз мастер Джейме Парсонс, шкипер с «Лоры». Такого вина нигде больше нет. Оно редкое. Вот только не знаю, по карману ли тебе?

В ответ Пим де Вриес так презрительно хмыкнул, что Малисон решил не скупиться и уважить его платёжеспособность.

– Так и быть, возьму одну на пробу, – словно делая великое одолжение, процедил Пим де Вриес.

Малисон заломил впятеро против того, за сколько продал губернаторскому лакею, и втрое выше, чем собирался только что объявить голландцу.

На лице де Вриеса отразился страх. Он в смятении опустил взор, но тут же поднял – в нём взыграл голландский характер.

– Дай две! – гордо сказал он, распуская мошну.

Малисон дотянулся до ящиков и выставил на прилавок две бутылки.

– Бог троицу любит, – намекнул он и пояснил, чтобы Пим де Вриес не смог отвертеться, сделав вид, будто не понял намёка: – Бери три.

– Двух достаточно, – голландец выложил серебро, схватил за горлышки бутылки, будто желая их придушить, и выскочил из лавки, кляня себя за транжирство.

Тогда из темноты магазина вышагнул Фадей, который безмолвно стоял там, чтобы не помешать и не спугнуть покупателя. Он порою нутром чуял, когда можно вступить в разговор, а когда нужно не отсвечивать.

– Это за две? – спросил он.

– А хотел одну.

– Узнает, за сколько ты всем продаёшь, обиду затаит.

– Он сейчас рад, что не взял три, – пояснил купец. – Будет всем хвастаться. А узнает – так на обиженных воду возят. Пусть его.

– За что ты Пима так ненавидишь?

– Чёрт знает… Никто его не любит, не уважает. Сам видишь. Должно быть, заслужил.

– Он хуже финна, что ли? – спросил Фадей.