Вёз Петрович. Сани с молодою башкиркою резво гнали на остров Бъёркенхольм. Клаус Хайнц морозил нос, сожалея, что никак на ходу не разжечь трубочку, однако находил много хорошего в огромных ботфортах, набитых сеном, – ноги в них совершенно не мёрзли. Накрытые овчинною полостью, они сидели с юстиц-бургомистром и не бедствовали – уши согревал напудренный шерстяной парик.

– Не говори, Унехт, ничего, – как камни выпадали приказания изо рта Грюббе. – Я буду сам с ним или с ними со всеми разговаривать. Ты будешь говорить, когда я разрешу.

– Да, Калле.

– Мы не будем ничего отрицать, – продолжил юстиц-бургомистр. – Если что, мы сами расскажем.

Клаус Хайнц торопливо кивнул.

– Если я прикажу, стреляй первым.

– Да, Калле, – Клаус Хайнц вздрогнул, но не от холода. – А потом? В усадьбе два драгуна.

– У нас полно оружия, – пробурчал юстиц-бургомистр и заверил: – Мы здесь с тобой – Закон.

– Это пока в нас не начали стрелять, – робко возразил Хайнц. – За ними стоит вся конница Ниеншанца и, скорее всего, – весь гарнизон.

– Не ной! – отрезал Карл-Фридер Грюббе. – Мы здесь власть.

– Но ведь они – королевские, а мы даже не в пределах Ниена…

– Ты можешь не ныть? – спросил Грюббе. – Мы вернёмся в город раньше, чем кавалерия прискачет на мызу.

– А потом?

– Отсидимся в ратуше. Договоримся с подполковником Киннемондом, что наше дело решит генерал-губернатор. Это если дойдёт до стрельбы. Но мы обойдёмся без применения оружия, – заверил юстиц-бургомистр. – Мы едем поговорить. С глазу на глаз, вообще-то. Постараемся не ставить в известность фру Анну Елизавету, если получится.

– Дворня ей сразу скажет, будь уверен, Калле. В усадьбе тихо и скучно. Фру и сама нас первой заметит. Как бы не пришлось объясняться пред нею.

– Объясним. Мы расследуем убийство, цепь убийств, и ничьи показания лишними не будут. Ты уже обедал у неё с Сёдерблумом, а теперь приедешь со мной. Отобедаем, если пригласят. Но с управляющим – наш разговор.

– Кем бы он ни был, – мотнул морозною своею мордою Клаус Хайнц.

С реки конёк бодро втащил сани на мыс. Снега нападало много, полозья вязли, но молодая башкирская кобылка, отбывающая в Ниене первую зиму и оттого не загрустившая, взрыла копытами белую целину и вынесла к дороге. Многочисленные ноги, копыта и разной ширины полозья оставили на ней глубокий след. Дорогой пользовались. Поместье жило полной жизнью.

В конце белого поля темнела подъездная аллея и виднелись стены мызы с людскими и службами. Заметённые снегом крыши на фоне полей терялись, и дома выглядели как разбросанные по сугробам великанские короба. Только медный флюгер в виде кораблика со стрелой ярко сиял в небе. Издалека он казался большой путеводной звездой и, наверное, был отмечен в голландской лоции.

– Они действительно не знают? – Клаус Хайнц принялся растирать щёки. – Не верю. Они годами сидят взаперти и смотрят друг на друга. Должны знать.

– Ты недооцениваешь людскую глупость, особенно когда её поддерживает страх. Они могут догадываться. Они могут даже наблюдать, но старательно закрывать глаза на отдельные поступки. Напуганные люди будут убеждать себя и окружающих, что ничего нет, а если есть, то это нечто другое.

– Они подобны бродящим во тьме, познающим мир наощупь, пока свет не изумит их, – пробормотал Хайнц и потёр онемевший нос.

– Скоро приедем и поговорим, – утешил Грюббе. Впереди сделались различимы отдельные стволы аллеи.

Хайнц некоторое время ёрзал молча. Тревога снедала его. Он снова не выдержал:

– Что мы должны делать, Калле? Мы могли бы закрыть глаза, не будь запрос отправлен в риксканцелярию.

– Если бы Хильдегард Тронстейн нас не запугивал. А теперь у него шансов нет, – прорычал Грюббе. – Или он падёт под мечом палача, или мы.

– Меня повесят, – упавшим голосом сказал Клаус Хайнц. – Я – не высокого звания.

– Ты в этом смысле? Повесят, конечно, – обронил юстиц-бргомистр. – Это пока ты полон сил, тебе не всё равно, а после дознания и суда, когда дойдёт до исполнения приговора, тебе станет безразлично, вздёрнут или обезглавят, лишь бы поскорей всё закончилось.

– Это просто смешно! – воскликнул Хайнц. – Легко тебе шутить, Калле.

– Сколько я таких видел, – снисходительно отпустил Карл-Фридер Грюббе, и тут сани приехали.

Петрович выбрался из-под извозчичьего кожуха, постучал кнутовищем по воротам: «Открывай!»

Где-то далеко хлопнула дверь. Заскрипела по морозному снегу ковыляющая походка.

Старческий голос спросил по-русски:

– Кто ты есть?

– Господа из ратуши пожаловали к герру Тронстейну, – бодро объявил Петрович.

– А-а, – с заметным облегчением протянул старик. – Хозяйка-то уехали, а энтот дома.

Застучал смёрзшийся в камень брус. Воротина медленно отворилась. Петрович помог откинуть другую. Дед в зипуне и со свисающими из-под шапки седыми космами до плеч отошёл с дороги, придерживая непокорную створку. Петрович забрался в сани и лихо подкатил к крыльцу господского дома.

– Нам туда, Калле, – указал на флигель Клаус Хайнц.

– Идём, – юстиц-бургомистр откинул полость и выкарабкался на снег, придерживая висящую на перевязи шпагу.

Следом, неповоротливый в огромных ботфортах, выбрался Клаус Хайнц, предварительно воткнув перед санями трость. Мелкая камзольная шпажка, нацепленная для проформы, цеплялась и мешала.

Ночью был снегопад, однако дорожки были расчищены и отвалы имели ровные, прибитые лопатой.

Железные кулаки Тронстейна поддерживали железный порядок.

Тут на крыльцо мызы вышел и сам Тронстейн, чем-то занятый в господском доме.

– Не ждал, – сказал он по-шведски. – Госпожа уехала в Конов-хоф. Вернётся к Рождеству.

– Мы прибыли к вам, герр Тронстейн, – учтиво ответил Хайнц.

Тронстейн кивнул и повёл незваных гостей к себе во флигель.

Печурка управляющего была протоплена с вечера, а ныне сделалось не жарко. Большую часть времени он проводил на улице или в господском доме, а сюда приходил, в лучшем случае, спать.

В сенях оббили с обуви снег. Тронстейн предложил гостям не разоблачаться, за что Клаус Хайнц был крайне признателен. За отворотами ботфортов лежало по маленькому пистолету. И если их присутствие можно было объяснить голодными в зимнем лесу волками, то остаться в усадьбе без оружия под рукой оказалось бы совсем плохо. Бог знает, чем обернётся беседа.

А разговор предстоял сложный.

Хильдегард Тронстейн усадил гостей за стол на скамью, а сам уселся напротив них на жёстком стуле с высокой спинкой. Положил руки на подлокотники и замер с каменным лицом, показав таким образом готовность внимать.

– У меня к вам возникли вопросы, герр Тронстейн, – сказал Грюббе. – И я хочу получить на них ответы.

– Говорите, – сказал управляющий.

«Какой ясный стокгольмский выговор», – подумал Хайнц и утвердился в своих догадках.

– Первое, о чём я желаю спросить вас, герр Хильдегард, кто вы на самом деле и кем вы приходитесь Ингмару Тронстейну? – деловито начал опрос юстиц-бургомистр. – Или мне называть вас «фрекен Хильда»?

* * *

– Вздор.

Управляющий вцепился пальцами в подлокотники, глаза блеснули холодным огнём.

«Боится», – подумал Хайнц.

– Что вы себе позволяете? Если вы приехали ко мне домой оскорблять меня, вам лучше покинуть его. Немедленно.

Юстиц-бургомистр в подобных случаях никогда не проявлял чувств. Вот и сейчас он объяснил ровно и деловито:

– У нас нет умысла наносить вам оскорбление. Мы – должностные лица на службе магистрата. Мы выполняем свой долг, наложенный на нас присягой городу, – устанавливаем истину.

– Вы обозвали меня чужим именем.

– Какое же ваше имя?

– Вы знаете его.

– Мы до недавнего времени тоже считали, что знаем, но сейчас не уверены в этом.

– Мою личность может подтвердить фру Анна Елизавета и герр Бернхард Стен фон Стенхаузен лично.

– Подтвердить на суде? – с ноткой любопытства спросил Карл-Фридер Грюббе. – Под присягой?

– Да, – сухо ответил управляющий.

– Это вызовет серьёзные разногласия с риксканцелярией. Возникнут даже разночтения с церковной книгой, – укоризненно заметил юстиц-бургомистр. – Вот ответ из магистрата Стокгольма. Хильдегард Йёргенсон Тронстейн умер, оставив единственного наследника – Ингмара Хильдегардсона Тронстейна, потомственного дворянина, который, как нам известно, служит конюхом в Бъёркенхольм-хоф и ведёт скромную жизнь кучера при фру Анне Елизавете. Возникает закономерный вопрос: кому досталось его имущество, если из живых родственников столичный магистрат обнаруживает разве что сестру Хильдегарда Тронстейна – Хильду, появившуюся на свет в один день с ним?

Клаус Хайнц выудил официальное письмо и положил на стол. Управляющий потянулся к нему, но Грюббе быстро прижал бумагу с обеих сторон.

– Нет, нет. Из моих рук, – предупредил он. – Разумеется, мы получим точно такое же снова, но потеряем время.

Откинув голову далеко назад, управляющий с трудом водил глазами по строчкам.

Шрамы на его лице наливались кровью.

– Называйте меня Хильдегардом Тронстейном.

Было понятно – не вспылит. Против двоих решительных и наделённых властными полномочиями мужчин шансов у знаменитого свирепым нравом управляющего не было. Даже если учесть, что гости не станут применять оружие.

– За много лет я привык к этому имени.

– «Привыкла».

– Привыкла, – согласилась Хильда.

– Думала, я не узнаю? – Грюббе мрачно и торжественно улыбнулся. – Это королевский фогт Сёдерблум никогда бы не понял. А вот ленсман Штумпф давно выведал, верно?

Хильда молчала, и юстиц-бургомистр кивнул сам себе.

– Конечно, проведал. Старый волк знает всё обо всех.

– Почти обо всех, – в голосе управляющего звучала неприкрытая угроза. – Он не знает о былых днях баварского фогта и секретаря нотариуса в Нюрнберге. А ведь они славно тогда порезвились со своей шайкой, отправляя состоятельных горожан на тот свет со всем семейством, чтобы прибрать к рукам их имущество. Ты запутывал следствие, а ты, – указала пальцем Хильда на съёжившегося Хайнца, – подделывал нотариальные записи. Ты даже свою семью отравил. Сам? Нет? Конечно, не своими руками, ты слишком слаб для таких поступков. В любом случае, ваша банда пошла на виселицу, и только вы бежали от возмездия, прихватив с собою, что можно было унести.

Они долго сидели недвижно.

«Когда я слышу слово “Нюрнберг”, моя рука тянется к пистолету», – думал Клаус Хайнц, но не мог решиться.

– Если знаешь ты, почему не знает Игнац Штумпф? – наконец спросил Карл-Фридер Грюббе. Голос его звучал невозмутимо.

«Знают двое – знает и свинья, – смекнул Хайнц. – А если все знают и молчат, запугивать нас обнародованием всем известного едва ли получится».

В душе его забрезжила надежда, что разговор как-нибудь выедет на твёрдую почву согласия, и стрелять в Бъёркенхольм-хофе вряд ли понадобится.

– Не дело черни лезть в дела господские. Крестьяне должны усердно работать, а ленсмана удел – собирать с них налог без недостачи, да вникать в их быт, чтобы знать, кто в чём провинился. Но выше хутора деревенщине не следует задирать нос. Игнац Штумпф надёжно взнуздан нами с госпожой и никогда не взбрыкивал.

«С госпожою они заодно, – отметил Клайс Хайнц. – Это не значит, что он несведущ в тайнах господ. Если Штумпф не показывает этого, то ты не так умна, Хильда. А сама ты узнать не можешь».

– Кто, кроме тебя, ещё знает? – спросил Грюббе. – Кто тебе рассказал?

– Люди. А вы боитесь?

– Нет, – спокойно и мягко ответил юстиц-бургомистр. – Мы присягнули на верность Её Величеству королеве Швеции и принесли клятву магистрату Ниена. Что нам теперь юрисдикция герцога Баварии?

– Из Ингерманландии выдачи нет, – скорее для самоуспокоения, чем для убеждения противника, выпалил Клаус Хайнц.

На одервенелом лице управляющего шевельнулись только узкие губы:

– А честь? Когда все в Ниене узнают о вашем грязном прошлом, сумеете ли вы усидеть в магистрате?

– Сумеем, – твёрдо ответил Грюббе. – Лучше нас тут никого не было. И не будет. Мы ничем не опорочили себя в городе, а для бюргеров, съехавшихся из разорённых земель и знающих за собой и соседями немало дурного, наши прегрешения не выглядят какими-то изрядными. Этот край света повидал немало грешников и ссыльных. В Ниене даже датчане-хаппсманы становились ратманами. А сейчас, в ходе следствия, мы собрали немало слухов, сплетен и добрососедских наветов. Так много, что не знаем, что с ними делать. Почти всякий опрошенный бюргер страшился, что его могут заподозрить в нарушении закона. Мы же намекали, что знаем его былые грехи, о которых рассказали допрошенные ранее. Потому они говорили нам то, что могло опорочить земляка, в знак искренности и доброй воли, как будто это снимало с них подозрение или очищало от вины. Теперь мы знаем о них, а если они услышат сплетни про нас, что ж – мы всё равно будем держать бюргеров в узде, а они смогут о нас только перешёптываться. Потому что зло маленькое не выглядит злом перед лицом большого зла, а эти люди пережили войну, голод и грабежи. Нам ничего не грозит в Ниене, Хильда.

– Чего вы хотите? – угрюмо спросил управляющий.

– Хочу всё знать.

Грюббе решил порыбачить в мутной воде. Хильда не знала, что известно городским дознавателям, а бургомистр юстиции много раз использовал этот приём и знал, на кого он подействует.

– Говори, чего хочешь? – Ей стало понятно, что если он вцепился, то не слезет и, пусть даже ценой своей жизни, но добьётся желаемых ответов. Проще рассказать ему всё, что он желает знать.

Но не больше.

Она не знала, что аппетиты дознавателя растут по мере обретения новых сведений.

Грюббе бросил на стол цепочку с драконом.

– Это ваш языческий змей Йормунгард?

– Что? Какой Йормунгард? – удивилась Хильда. – Это Уроборос. Мой брат был учёным человеком. Ингмар носил украшение в память об отце и очень жалел, что потерял. Где вы его нашли?

– Так это был Ингмар, – постановил бургомистр юстиции.

Лицо Хильды ожило. На нём появилась кривая улыбка, но искренняя, насколько позволял шрам. Хильда как будто оттаяла. С великодушным высокомерием взирала она на мрачных сыщиков, выследивших добычу, но при том угодивших в силки своего прошлого. Теперь они были вместе в одной ловушке. Хильда не стала ничего скрывать.

– А вы думали, я поведу девку через лес? Да она едва ноги волочила. Ингмар вызвался увести её с глаз долой. Не оставлять же в усадьбе, чтобы утром истекающую кровью дурочку увидели все. – Когда отпали нужда таиться и страх сболтнуть лишнее, Хильда не могла отказать себе в удовольствии поболтать языком с новыми собеседниками, восполняя вынужденное затворничество в усадьбе Бъёркенхольм. – Проклятая Грит сразу уплыла, сбросив Уту нам на руки. Старуха сделала своё дело ещё днём. Потом Ута отлёживалась у неё и они сговаривались, как вытянуть из меня деньги. Голландская карга нашептала Уте всякого, потому что девка вывалила нам такую смесь угроз и обещаний, какую точно не могла придумать своим скудным умишком.

– Почему Грит не дождалась, ведь она могла подкрепить вымогательство своим убедительным свидетельством и пакостным красноречием? Старая тварь доживала много лет в одиночестве и была исключительно прожжённой склочницей.

– Она испугалась, – просто объяснила Хильда. – Потом, когда Ингмар навестил её дома, старуха умоляла её пощадить. Заверяла, что ещё тогда передумала и привезла Уту к нам из милосердия, – на этот раз усмешка была горькой. – Ночью, в ужасную грозу и через всю Неву – из милосердия… Чтобы тут же пуститься в обратный путь на вёслах вверх по течению. Должно быть, гроза сильно напугала Грит, если она сделала это бесплатно.

– Они не могли дождаться утра?

– Наверное, Ута была в отчаянии. Наверное, Грит понимала, что долго несчастная йомфру не протянет. Она весь день истекала кровью. Кровь капала на пол, когда она вошла сюда, – кивнула Хильда на разбросанную по полу солому. – Кровь натекла ей в туфельки, и они оставляли кровавые следы.

– Мы давно поняли, что это было не изнасилование, – пробормотал Клаус Хайнц.

– С Ингмаром у них была страсть, – с печалью признала Хильда. – Бездумная страсть двух молодых существ. Ута явилась к нам за деньгами по наущению Грит, но сама она хотела увидеть Ингмара в час беды, получить поддержку… Она умирала, хотя и не понимала этого. Рань или поздно она бы истекла кровью. Но Ута была сильной и сумела уйти своими ногами, когда я приказала Ингмару выставить её прочь и, по возможности, довести до дома. Я щедро заплатила ей за молчание. Дала много денег – двадцать далеров, чтобы они с Грит могли поделить их пополам и остаться довольными.

«Двадцать далеров, – признал Клаус Хайнц. – Столько было в кошеле у бродяги, когда он принёс их в кроге».

– Нам требуется объяснение, зачем Ингмару нужно было убивать Уту? – Даже чёрствое сердце Грюббе не могло остаться равнодушным к участи влюблённой бедняжки. – Деньги были. Всё было улажено.

– Почему Ингмару? – не сдавалась Хильда. – Бродяга мог зарезать встреченную в лесу девицу, чтобы ограбить её и…

– Потому что с девицей была фигурка дракона, – Грюббе ткнул пальцем в позолоченное украшение. – С оборванной цепочкой. Так зачем же?

– Между ними что-то случилось, – с сочувствием ответила Хильда. – Я знаю со слов Ингмара, а он рассказал, что захотел сказать. Если вы его допросите, вы узнаете точнее, а я смогла вытянуть… полуправду. Он перевёз её на лодке от усадьбы и повёл в Спасское, чтобы у переправы найти кого-нибудь. В Спасском часто гуляли моряки, и вообще в ту пору Нева не спит. Можно было перевезти девицу в Ниен, и никто бы не дознался.

– Но они застряли на перекрёстке.

– Что-то случилось. Должно быть, Ута обессилела от потери крови. Ингмар сказал, что едва волок её – у девицы подкашивались ноги. Когда они вышли на перепутье, Ута остановилась и стала умолять его жениться на ней. Она обняла его и стала убеждать, что жить без него не сможет. Её горячие слёзы лились ему на грудь. Шёл дождь, а Ингмар говорил, что слёзы были горячими и жгли его как расплавленная смола. Ута повисла у него на шее. Ингмар пытался оторвать от себя её руки, но девка только крепче цеплялась за него. Она чуть было не убедила его.

– Взять её замуж? – изумился Хайнц.

– Да. Ингмар разозлился. Он испугался и рассвирепел. Тогда всё это и случилось. Удар ножом. Ута повалилась. Ингмар склонился над ней и тут услышал шаги. Сверкнула молния, и он увидел на дороге фигуру. Ингмар бросился в лес. Он клялся, что к невинно пролитой крови на перекрёсток явился сам Дьявол, но мы-то знаем…

– Фадей Васильев Мальцев – бродяга, мародёр, но не убийца, – пылко заверил старший письмоводитель. – И не дьявол во плоти. Мы это сразу поняли.

– Да, свалить на него не удалось, – пожалела Хильда. – Зато теперь у вас есть дурачок Тойво, сын купца из Саво. На финнов можно уверенно вешать любые зверства, как на лесных хищников и оголтелых тварей, а любой человек эти доводы поймёт и примет.

– А ты, смекалиста, – крепко помолчав, обронил Карл-Фридер Грюббе.

Хильда вскинула подбородок. Теперь в ней впервые проступило что-то женственное – неожиданное и от этого ещё более отвратительное.

– А как бы я ещё уцелела? Когда умер Хильдегард, я осталась с младенцем на руках и без прав, во власти Бернхарда, королевского казначея Ингерманландии.

– Ты была близка с ним? – уголки губ юстиц-бургомистра изогнулись вниз, сложившись в скорбную гримасу.

– Нет. Да, – ответила Хильда – она явно спешила выговориться, но не для того, чтобы снять с души грех, а чтобы вознаградить себя за долгое молчание. – И ничего не имела с этого. Хильдегард был его правой рукой и накопил на службе немало. Я была всего лишь при братце, но кем? Приживалкой, а потом сиделкой при младенце. Ингмар и есть наследник, не я. До вступления в возраст совершенных прав заботы по распоряжению его имуществом и всеми средствами взял на себя герр Стен фон Стенхаузен. Я не знаю, что осталось от нажитого моим братом наследства. Наш добрый опекун предложил отправиться сюда и вести жизнь спокойную, даровав мне доступную долю власти. Если бы я отказалась, в столице одинокую женщину с чужим ребёнком генерал-риксшульц бы легко сожрал. Судьба наследника была предопределена при любом моём решении. В Ингерманландии мы были под надзором его жены и притом приносили пользу семье. Герр Стен фон Стенхаузен устроил Ингмару отчисление по здоровью, чтобы он не пошёл на воинскую службу и не отбился от рук. Есть заключение стокгольмского доктора о врождённом безумии наследника Тронстейна. Отчасти справедливое решение. Ингмар вспыльчив. Иногда на него находит беспричинная ярость. На меня, впрочем, тоже. Это родовой стигмат нашей семьи. Отец был таким же, и бабушка. – Хильда как-то нехорошо и задумчиво улыбнулась. – Мы все такие. Наверное, в армии дисциплина и подчинение отковали бы из Ингмара хорошего офицера, или его казнили бы за непослушание, но в этом нашем мирном Бъёркенхольм-хофе парень совсем распоясался. Он рос как маленький дикарь, который находил утеху в драках с крестьянскими детьми, а потом и со взрослыми. От ярости Ингмар становится смелым до безрассудства. А ярость бывает следствием страха. Он в тринадцать лет мог поколотить взрослого. Не любого, но случалось. Кулак у него тяжёлый, – горько усмехнулась Хильда Тронстейн. – Весь в меня. Только моя власть и защита хозяйки служили ему щитом. Я его порола и била, но Ингмар оказался твёрд и неисправим. Когда он бывает буен, то никого не боится, а буйным он делается всё чаще.

– Это из-за буйства он убил жену и детей купца Малисона? – скупым, лишённым чувств тоном осведомился юстиц-бургомистр.

– Нет. Из-за страха, – помедлив, скрипучим голосом проронила Хильда. – Ингмар пуглив, но страх побуждает юнца к необдуманным поступкам, которые он, на свой лад, как-то планирует.

– Но зачем? При чём здесь посторонняя баба с детьми? Как гнев или страх Ингмара вообще пал на Егора Малисона? Он добрый и безобидный посредник, был всем угоден в Ниене! – возмутился Клаус Хайнц.

– Купец появился не ко времени. Сразу после той ночи, когда Ингмар зарезал Уту, Малисон прибыл ко мне заключить выгодную сделку. Мы покупали вскладчину много товара, чтобы не достался никому в городе, а потом Малисон продавал его с большой прибылью. Так было и в Ильин день. Малисон привёз вино. Хорошее вино. Я даже взяла свою долю для хозяйских нужд целиком, зная, что такое вино тут редкость. Пока мы говорили о том о сём, Ингмар подслушивал. Купец любил поболтать и привёз из города новости и слухи. Мы сплетничали как две бабы, – мягко сказала Хильда. – А Ингмар вообразил, что купец догадался про него и теперь вынюхивает. Когда Малисон уехал, Ингмар ничего не сказал, но совсем обезумел от страха. Он всегда был скрытным, до того, как я начала воспитывать его силой. Держит, держит в себе, а потом взорвётся как бочка с порохом. Малисон уехал, и вскоре Ингмар пропал из усадьбы. С ним такое бывает изредка. Убегает, когда захочет, и бродит по полям, по лесам. С какой целью? О чём он мечтает в то время? На кого охотится? Ингмар никогда не рассказывал мне – наверное, потому что я его часто била… А руку не приложишь – испортишь ребёнка… Берёшься его расспрашивать, ничего внятного не говорит, одни уклончивые ответы. Он о чём-то думает, а о чём – не понять. Всё держит в себе. Он и с Утой так сошёлся. Добежать до города юнцу – не крюк. А речка эта наша… Что тут плыть? В жаркое лето вброд можно перейти, а в остальное время – лодки. Вот он и бегал из усадьбы до Спасского, а там как-то переправлялся.

Они сидели и смотрели друг на друга. Молчание сгущалось, как духота перед грозой.

– Когда Ингмар снова исчез, я ничего не заподозрила, – снова заговорила Хильда. – Я разозлилась и решила его выпороть. Но была занята насущным – сделкой, деньгами. Я потратилась меньше, чем за день. Проклятая Ута, а потом купец. И неизвестно, что будет дальше… Дальше было только одно беспокойство. Ингмара не было дотемна, но когда он вернулся в ночи и принёс мне деньги, я даже бить его расхотела.

Это было честно. Он думал, что убил моего сдольщика и сорвал сделку, но деньги вернул, даже с некоторой прибылью – в кисе лежали и деньги Малисона, – что ж, я не осталась в накладе и не была в обиде. Ингмар это знал, потому и принёс. Он не возвратил мои двадцать далеров от убитой им Уты, потому что в лесу его спугнул бродяга. За это я Ингмару всыпала тогда, а он урок усвоил. Ингмар всегда хорошо понимает мои побои. У меня тяжёлая рука, – похвасталась Хильда.

– А плотника Веролайнена за что?

– Ханс был в ту ночь в усадьбе, и Ингмар думал, что он всё видел, только молчит. И когда случай представился, он столкнул несчастного с крыши.

– А православного священника?

– Ингмар очень боялся, что Ханс на исповеди рассказал и про Уту, и про крышу, – горькие складки возле рта управляющего углубились. – С той поры Ингмар очень напуган. Им теперь движет страх. Только страх. Он лишает юнца разума.

– Корсет ты носишь, чтобы стягивать грудь или для защиты? – спросил юстиц-бургомистр.

Хильда протяжно и отрешённо вздохнула.

– Нечего стягивать, – призналась она. – Сие одеяние из твёрдой кожи, которое зашнуровывается спереди, мне подарила хозяйка ещё в Стокгольме. Я надорвала спину, и она не переставала болеть. После смерти брата я стала её служанкой. Кем я только ни работала. Чего я только ни делала. Не на грязных работах. Нет, но… Я была любимицей фру Анне, – её имя Хильда произнесла особенно нежно. – Но Хильдегард умер, и… Анна Елизавета не оставляла меня никогда своим величайшим вниманием. И когда мне пришлось облачиться вот в это, – Хильда стукнула себя кулаком в грудь, и удар отозвался деревянным стуком, – тогда всё изменилось. В кожаном панцире платья сделались тесны. Я начала ходить по дому в одеждах брата, что очень забавляло фру Стен фон Стенхаузен. Однажды она приказала мне одеться в мужское платье и сопроводить её в город. На мне был парик Хильдегарда и его треуголка. Я не решилась взять его шпагу. Но было и так неплохо. С нами здоровались, как с мужчиной и дамой. Меня узнавали как Хильдегарда, и пришлось тогда немало изворачиваться. Фру Анне пришлось сократить тот выход, но всё произошедшее ей чрезвычайно понравилось.

– Понравилось? – с отвращением переспросил Грюббе. – Жене королевского казначея и начальника почт Ингерманландии?

– Да! – воскликнула Хильда, впервые проявив радость. – Мы были близки. Но этот случай заставил нас призадуматься над нашим совместным будущим. Если я стану появляться в таком виде на людях – а я похожа на брата, ибо мы родились в одночасье, – пойдут слухи, что Хильдегард жив. Это может ввести в смущение магистрат. Могут возникнуть вопросы относительно кончины брата. Будут вопросы к пастору: кого он отпевал? – кто похоронен рядом с женой Хильдегарда Тронстейна? Для нас с Анной Елизаветой это был поистине вопрос жизни и смерти.

В дальнейшем мы предпринимали только загородные прогулки в карете. Мы таились. Но дома я всё больше обвыкалась в мужском платье. Оно всегда казалось удобнее дамского, а теперь сделалось единственно возможным.

В тридцать восьмом году нам представилась счастливая возможность перебраться в Ингерманландию.

Герр Бернхард оставался в столице, и лишь изредка намеревался выбираться сюда. Тогда фру Анна Елизавета предложила мне отправиться в новое поместье в образе Хильдегарда Тронстейна, и не выходить из него больше никогда, если он так понравился нам обеим. Вот я и стала управляющим поместьем Бъёркенхольм и всеми землями Хильдегардом Тронстейном, которого знаете вы и все крестьяне. Мой прочный корсет ещё не раз спасал меня от ударов кулаками и палками. На нём можно заметить несколько зарубок от ножа.

– От ножа – это Ингмар?

– Ножевые порезы оставили мне финны из деревень, не помнящие себя в пьяном угаре. Их участь печальна и заслуживает забвения. Хозяйка всегда заступается, а за ней генерал-риксшульц герр Стен фон Стенхаузен. – Хильда вскинула голову. – Я никого не боюсь. Ингмар меня боится. Я с раннего детства сумела привить ему прочную боязнь моего кулака. И хорошо, что его сейчас нет. Ингмар одержим страхом. Если он вас заподозрит – он вас убьёт. Но без меня не узнает. Пока вы будете хранить мою тайну, я буду хранить вашу.

И когда они все стали выходить, Карл-Фридер Грюббе в сенях сказал:

– А драгуны, они же вас знают?

– Карл, Йенс? Они участвуют в сговоре, – ответила управляющая Хильда.

И тогда юстиц-бургомистр Ниена понял, что усадьбу Бъёркенхольм городу против крепости не победить.