Тёплый ветер с залива вносил свою лепту в дела мирские. В декабре ингерманландская ночь традиционно почти без рассвета переходила в сумерки, сумерки сменялись ночью.

И всё это время шёл дождь.

Но однажды ветер задул от Новгорода, и погода устоялась отличная – грязь подмёрзла. Горожане сменили холстяные чулки на шерстяные и обзавелись посохами, дабы не кувыркаться на заиндевевших мостках. Корабли давно покинули порт, зимняя торговля начала замирать, но Малисон чуял скорое оживление.

Поутряни, сладко томясь в обрывках дрёмы, валялся он, заложив руки за голову, гонял думки. Прислушивался к дыханию сожительницы и, когда оно стало неглубоким и тихим, шепнул:

– Спишь?

– Эй, – ответила Аннелиса и спросила по-русски: – Чего хочешь, голубь?

– Да вот, припомнил, как давеча братец Фадей до-кумекал пользовать зубы вервием. Накидываешь петлю на больной зуб, другой конец к двери, да просишь кого дёрнуть. А ведь вервием можно исцелять любой недуг, не токмо зубы. Вымочишь вервие в рассоле, да хлещешь по филейным местам, пока хворь не изгонишь. А ежели ничего не помогает или там срок пришёл, – вервие на шею, да затянуть потуже. Полезная штука вервие, на все случаи жизни.

И купец вздохнул с такой истомой, что Аннелиса приподняла голову, дабы лучше рассмотреть его лицо.

– Ты чего задумал, славный?

– Удумал я пеньку скупить. Вложить в неё, а потом продать англичанам. Бог даст, скоро зимник встанет, и к нам её на санях повезут. Возьму всю, сколько предложат, с ценой заставлю подвинуться как за облегчение от досужего ожидания и постоялых трат, да на том наживусь.

Аннелиса сразу опустила голову на подушку, погладила Малисона по груди, успокаивая себя и подсчитывая барыши.

Она не думала, не гадала, какое богатство легко достанется ей.

* * *

Ударили морозы. Нева встала, и паром не мог больше ходить. Видя, что погода устоялась, решено было строить ледяной мост, дабы возобновить связь деревень с городом и крепостью. С обоих берегов принялись разбрасывать тонким слоем солому на ширину двух саней и поливать её водой. Когда смерзалось, наращивали кору и продолжали её от паромных съездов навстречу друг другу. Мороз крепчал, дело спорилось. Через три дня образовался толстый ледяной мост, который не грозил треснуть, случись оттепель.

Бордингауз «Бухта радости» опустел и закрылся до новой воды. Пара возчиков, Петрович да Кузьмич, ставили лошадок в конюшне «Медного эре» и ждали найма от бюргеров, а прочие отошли возить лес. В морозы дерево просыхает от соков, и валить его – самая пора.

Малисон всё дольше сидел в лавке, всё чаще оставляя Аннелису дома и забирая брата с собой, чтобы люди к нему привыкли.

По случаю запустения города торговля шла вяло. С наступлением темноты многие лавки закрывались, кроме продуктовых. Однако Малисон был верен себе и отсиживал допоздна. Из холодной избы притащили закрытую жаровню и подсыпали берёзовых углей, чтобы потихоньку тлели и нагревали стенки. В лавке делалось тепло, потягивало дымком, а жирник давал столько света, чтобы можно было видеть монеты на прилавке.

Говорили со всеми и обо всём. Уходя, люди покупали табак и мелочёвку, чтобы не прослыть пустыми посетителями. Малисон расхваливал новые верёвки, их и брали – кто десять альнов, кто пятнадцать.

Оставляя Фадея на торговле, Малисон захаживал в «Медный эре» – поболтать языком с теми, кто не добирался до него.

Так он и встретил скучающего за столом Уве. Писаря давно не было видно, а тут сидит какой-то понурый. Все руки в чернилах. Чернила были даже в ушах – успел поковырять грязным пальцем.

Малисон взял горячего тёмного пива, сел напротив, кликнул подать снапса ему и писарю. Тот вяло поздоровался и вздохнул.

– Как жизнь, Уве? – с искренним сочувствием поинтересовался купец и пододвинул ему принесённую чарку.

Был он какой-то сам не свой. На щеках – густая щетина. Космы торчали клочьями. Присмотревшись, Малисон с некоторым смущением признал, что Уве сегодня не брал в руки гребешка. И хотя он и прежде не отличался ухоженностью, нынешний вид его свидетельствовал о полном небрежении собой.

– Жизнь катится, герр Малисон, – пробормотал Уве.

Они подняли чарки.

– Скёоль!

– Сколь!

Уве выдохнул. Посидел и снова протяжно вздохнул.

– Как там, в ратуше? – спросил купец, чтобы развеять его тоску.

– Неуютно. Все почему-то невзлюбили меня. Что я им сделал? – плаксиво заговорил Уве, хмель начал забирать его. – Расспрашивают, не доверяют. Герр Кольхузен, у которого я имею милость проживать, намекал, что наш Клаус подходил к нему с вопросами странными. Где я ночевал, когда убили йомфру Уту, да как вёл себя потом…

– А что говорит Хайнц?

– Не знаю. Боюсь у него спрашивать. Герр бургомистр Пипер вообще в мою сторону не смотрит, а герр юстиц-бургомистр глядит так, что я чувствую себя преступником.

– Может быть, зима, темнота? Они, немцы, к такому непривычные, – пустился утешать Малисон. – Я знаю, на таких тьма действует. Вот у нас в Архангельске ночь ещё длиннее, а летом солнце вовсе не закатывается. Дойдёт до окоёма и снова лезет в небо. Люди приезжие, особливо англичане, наш порядок не сдюживают. Многие в тоску впадают, мучаются дурными снами, а иные зимой бегут голыми на мороз. Морочит их тьма-то. Вот и у тебя в присутствии люди от темноты заморочились. Ты не бери в голову. Ночь скоро на убыль пойдёт – и тебя попустит, и начальство твоё станет к тебе ласковей.

– Ах, герр Малисон… – Уве был сокрушён. – Я вроде бы догадываюсь, что они заподозрили меня в убийстве вашей семьи…

Уве выложил ему всё как на духу о мутных пересудах, закрутившихся вокруг него, а Малисон слушал и смекал, могло ли это быть правдой. Мог ли писарь оказаться одержимым Дьяволом и творить зверства, не сохраняя никаких воспоминаний? Но должны ведь были остаться следы – руки в крови, грязь на одежде? Усталость после наполненной кровопролитным трудом ночи?

Или Уве оговорили?

Он отложил домыслы в голове на дальнюю полку, но не забыл о них.

– Вы вините меня, герр Малисон?

– Что ты, Уве, милостив Бог, – тихо воскликнул он и перекрестился.

Писарь жалко улыбнулся и стал собираться в ратушу.

– Тьма пройдёт, – заверил его на прощанье купец.

– Жизнь наладится. Ей-богу, наладится. Скоро.

– Недолго осталось, – неожиданно твёрдо согласился Уве.

И вышел – только снег заскрипел по улице.

– Как торговля? – спросил Малисон, возвратившись в лавку.

– Идёт, – бодро поведал брат. – Ван Тиссен купил дюжину свечей. Гомбрихова жена взяла три мотка ниток, разных, и к рукавицам приценивалась, но оставила на потом. Ещё забегал дьяк немецкий, не знаю, как звать, пальцы сильно чернильные.

– А-а, Уве… – у Малисона на душе полегчало. Раз делами занялся, значит, помогла беседа. Утешил человека в горе его – всяко приятно.

– Не знаю. Он по-нашенски малость лопочет, но понимаешь его с пятого на десятое. Да и торопился куда-то.

– Что взял?

– Вервия три аршина, – доложил Фадей. – Пять альнов по-ихнему. Ходкий товар в Ниене – русское вервие!

Купец поворотился к двери, но на тёмной рыночной площади было пусто.