Клаус Хайнц встретил молодого Веролайнена на рынке. Повезло не ехать в дальнюю деревню по слякоти.

– Хеи, Вало, – окликнул Хайнц его по-фински. – Ты-то мне и нужен. Идём в ратушу.

Робея и опасливо комкая озябшими пальцами шапку, сын плотника следовал за ним по пятам. Прежде Вало Веролайнен не был в таком величественном и красивом здании. Почти как храм, только почему-то боязно. Здесь царил не Бог, а Закон – как Дьявол, только хуже.

Городской нотариус ввёл юношу в большую комнату, где было очень много бумаги. Сын плотника никогда столько не видел. За столами сидели и писали двое очень важных городских служащих.

– Фредрик, Уве, сходите-ка в «Медный эре», – распорядился по-шведски старший письмоводитель.

Писари переглянулись, но беспрекословно встали и вышли, кидая испытующие взоры на паренька. Зачем его Хайнц притащил аж из Койвосаари-бю? Почему не сразу к юстиц-бургомистру?

Таинственные дела.

Старший письмоводитель никогда не отсылал их прежде. Его поступки становились всё более загадочными.

Будет о чём потрепать языками за кружкой пива со снапсом.

– Знаешь, почему ты в магистрате, Вало? – строго спросил Клаус Хайнц, едва туфли писарей простучали до конца лестницы.

– Нет, господин нотариус, – сын плотника был во всём подобен своему отцу, и в простоте натуры не менее.

Клаус Хайнц почувствовал себя на своём месте.

– Я желаю выслушать о той ночи, когда зарезали йомфру Уту, дочь шорника Хооде, а твой отец ночевал в Бъёркенхольм-хоф. Что там было? Рассказывай.

– Меня не было там.

– Твой отец был. Он всем рассказал. Я знаю. И теперь желаю услышать от тебя самого. Говори немедленно.

– Отец никому не рассказывал, – признался Вало. – Кроме… нас.

– Кого «вас»?

– В деревне… И ленсману, герру Штумпфу.

«Какое прелюбопытное открытие», – подумал старший письмоводитель.

«И вся деревня знает», – тут же подумал он.

«А ещё кто?»

«Все!»

«Знают на той стороне все».

– Говори, Вало, – приказал Клаус. – Возможно, ты скажешь что-нибудь, о чём я ещё не слышал.

– Да, герр Хайнц, – запинаясь, ответил Вало.

Сын плотника был выше Клауса, у него были светло-рыжие волосы, курносый с веснушками нос и голубые глаза. Ему было лет пятнадцать. Он не выглядел смышлёным. Узнать от него существенные подробности старший письмоводитель не рассчитывал, но паренёк мог сказать о самом факте присутствия Уты в ту роковую ночь. Он уже заявил о том, что в усадьбе что-то произошло, и теперь об этом знают крестьяне на Койвосаари, которых можно расспросить. И знает Игнац Штумпф, с которым надо обстоятельно побеседовать в компании юстиц-бургомистра. Интересно будет послушать, что он знает и почему до сих пор не поделился своим знанием с официальными лицами Ниена, ведущими расследование, которым обязан был доложить, – например, королевскому фогту, представляющему даже не городское самоуправление, а государственную власть.

Клаус Хайнц будто на языке ощущал растущую тяжесть. К ленсману накапливались вопросы.

Паренёк заговорил.

– Ута пришла ночью, когда начиналась гроза. Отец не спал. Все не спали на мызе, полуночничали. Видели и узнали её, когда Ингман впустил Уту во двор и отвёл к управляющему. Ута пробыла у него долго. Потом она вышла.

– Кто с ней ушёл? Управляющий Тронстейн?

Вало быстро замотал головой.

– Кто?

Парень не произнёс ни слова.

Клаус Хайнц нажимал, но сына плотника заклинило. Он был заметно испуган. Глаза бегали по комнате. Вало усиленно что-то соображал.

– Её увёл человек…

– Какой человек? Знаешь его? Знаешь!

Вало чуть не плакал – от страха разболтать и от невозможности промолчать, когда на тебя орёт сам городской нотариус.

– Кто?! – прикрикнул Хайнц.

Вало замер. Потом скосил глаза к месту Уве.

– Это был господин писарь, – еле слышно выдавил он.

Старший письмоводитель замер. Собрался с силами, чтобы не залепетать, подобно сыну плотника, и ровным голосом спросил:

– Кто из них?

– Который здесь… – мотнул подбородком заробевший паренёк. – Стоял здесь.

– Уве?

– Уве.