Отоспавшись после ночного дозора и назавтра закрыв лавку в разгар дня, да горько о том сожалея, Малисон явился в ратушу, будучи уверенным, что в час неприёмный старший письмоводитель занят рутиною, и велика вероятность найти его там.

В большой и тёмной нотариальной комнате, уставленной шкафами и сундуками с бумагами, за канцелярскими столами скрипела работа. Горела масляная лампа под слюдяным фонарём, и при свете её Клаус Хайнц заносил цифирь с листа в гроссбух. Помощник его Фредрик переписывал бумагу начисто, а Уве отсутствовал – видать, был отослан, а может, запил, поменявшись с Фредриком.

Малисон не стал тянуть кота за хвост и сразу выложил перед Клаусом три отборных риксдалера.

– Чего ты хочешь? – спросил Хайнц по-русски, предлагая не ставить Фредрика в известность.

– Хочу, чтобы ты дело помертвил и брата моего выпустил на волю, поскольку не виноват он.

Клаус Хайнц сложил одну за другой полновесные монеты в оба кармана камзола, чтобы не слишком оттягивали. Явив таким образом свою благосклонность, он выбрался из-за стола, задул лампу и поманил купца, зная, что юстиц-бургомистр находится в ратуше:

– Идём. Если будет его согласие, обсудим условия.

Они застали Карла-Фридера Грюббе в уединении.

«Как удачно складывается, всё одно к одному», – обрадовался купец и поверил в свою удачу.

– Чего хочешь ты? – спросил бургомистр.

– Хочу, чтобы от правого дела ты взял пирожок, – ласковым голосом попросил Малисон.

В глазах юстиц-бургомистра загорелся интерес. Взгляд его скользнул с лица Малисона на стоящего чуть позади Хайнца. Товарищи поняли друг друга без слов. Бургомистр юстиции удостоверился, что дело твёрдое, а старший письмоводитель безмолвно признал, что уже взял.

– Бродяга, – пояснил он.

– Сколько твоего пирожка? – спросил Грюббе.

– Двадцать пять марок.

– За родного брата?

– За бродягу.

– Незаконно перешедшего с русской стороны и подлежащего выдаче.

– Тридцать марок, – вздохнул Малисон.

– Это не по-христиански.

– Сорок марок, – поправился купец, кивнув в знак признания глубины и величия понимания юстиц-бургомистра.

– Мал пирожок.

– Пятьдесят.

– Деяние брата твоего Фадея Мальцева весьма сомнительное, а путь бродяги исключительно скользкий, чтобы обойтись полусотней. Если готов решить, учитывай интерес герра Пипера и королевского фогта, да каждому ратману по пяти марок дай.

– А ты на скольки остановишься?

– На семидесяти… и ещё семи, – добавил юстиц-бургомистр, быстро приценившись к выражению, появившемуся на лице Малисона, – в отношении меня сойдёмся.

– Семидесяти пяти, – скинул пару марок за брата купец.

Карл-Фридер Грюббе тяжеловесно кивнул.

– Глава нашего прекрасного города – человек благородный и будет доволен, если ты поднесёшь ему серебряный кубок в знак своего почтения, но не после суда, а до первого заседания и у него на дому, дабы злые языки не отыскали повода для злословия, – рокочущим голосом принялся растолковывать он. – Фогту Сёдерблуму хватит двадцати марок. Подари их просто так, из уважения. Ратманам сам дашь, при обстоятельствах, какие сочтёшь подходящими.

«Несусветные деньги за голову! – ужаснулся Малисон. – Столько человек не стоит!».

– По рукам, – железным голосом сказал он, привыкая к тратам.

– Да свершится правосудие!