На следующий день после похорон ленсман Штумпф привёз на телеге связанного бродягу, подозреваемого в убийстве Уты Хооде. К ратуше сбегался народ посмотреть на злодея.

Это был нестарый мужик, рослый, но измождённый. Продранные поршни на ногах, грязные онучи, тиковые портки в заплатах. Серая рубаха и бурый полукафтан с торчащими, как языки пламени, клочьями. Спутанные космы до плеч, шапки нет. Он не проспался и плохо соображал, бессмысленно ворочая мутными глазами.

– В кроге фру Коновой на Нарвской дороге взял, – хвалился ленсман. – При нём кошель и вот это, – он показал на ладони серебряный крестик. – Зуб даю на вырывание, что снял с трупа!

– На йомфру Уте крестика не было, – письмоводитель и юстиц-бургомистр переглянулись.

Карл-Фридер Грюббе шумно засопел и потёр ладони.

– Это как же ты его добыл, Игнац?

– Объезжал свой участок и заглянул в ЛахтаВморе-бю, – ленсман самодовольно выпятил пузо, разгладил большими пальцами складки под ремнём и пояснил: – Проверить кроге. Для порядка.

««Для порядка взимания мзды, – подумал Хайнц. – Тут сроки пропускать нельзя, а то почуют слабость и отвыкнут платить. Свой карман надо наполнять строже казны».

Новость разнеслась по ратуше, и даже главный бургомистр Ниена Генрих Пипер, по совместительству исполняющий обязанности городского казначея, прервав заседание магистрата, на котором обсуждали важный вопрос об устроении колодца в конце Средней улицы, вместе с ратманами вышел посмотреть на злодея.

Писарь Уве был послан в крепость известить коменданта о поимке подозреваемого. Слотсгауптман Ниеншанца был обязан всячески содействовать городским властям в содержании преступников и свершении правосудия. А также в восстановлении порядка – важном для портового города, в навигацию наполненного чужеземными купцами, обозниками, матросами, боцманами и забредающими в трактир финнами.

Ждали у телеги, карауля злодея, пока не прибыл на вороном коне подполковник Томас Киннемонд, из присягнувших шведской короне шотландцев, а с ним четвёрка мушкетёров и капрал – конвоировать в цитадель опасного разбойника.

– Этот? – только и спросил Киннемонд, свирепо взирая на бродягу.

– Этот, – с ухмылкою ответил ленсман Штумпф, а юстиц-бургомистр сурово уточнил:

– Возможно, этот.

– Герр Киннемонд, прошу вас взять его под стражу для проведения расследования и королевского суда, – сказал Генрих Пипер.

– Выполняй, – обронил своему подчинённому комендант Ниеншанца.

– Езжай туда, – приказал вознице по-фински капрал-савакот.

Ижорский мужичок, чью телегу ленсман привлёк для перевозки подозреваемого, – низенький, толстенький, мохнатый, соломенно-рыжеватый, – ёжась от невиданного отроду столпотворения, блестящего чёрного жеребца подле себя, а на нём – всадника в камзоле и шляпе с галунами, из-под которой выпадал серый завитый парик ниже плеч, бравых усатых мушкетёров и витающей в воздухе злобы общественного порицания, робко тронул такую же, как он сам, толстенькую мохнатую лошадёнку, и злодей отправился в застенки.

– Жду вас в моём замке, господа, – подполковник Киннемонд прикоснулся к краю своей нарядной треуголки, и конь понёс его к мосту в Ниеншанц.

Вслед удаляющемуся конвою и преступнику нёсся глухой ропот толпы, который был перекрыт окриком бургомистра юстиции:

– Расходитесь и займитесь своей работой! Вину подозреваемого установит суд. А пока здесь больше нет ничего интересного.

Глас народа стих. Бюргеры побрели, но не в мастерские и к торговым прилавкам, а в «Медный эре». Моряки постояли, тупо глядя на самое интересное, что теперь осталось на ратушной площади – ниен-скую управу, её почерневший карниз, фасад с высоким фронтоном, гранитное крыльцо о пяти ступенях, кривое, кованые поручни по бокам, чёрные, облупленные, сверху гладкие, с краёв ржавые, – да отчалили в «Бухту радости». Генрих Пипер отпустил ратманов обсуждать новость в кругу друзей. Сам же вместе с другими достойными мужами поднялся в зал и велел писарю Фредрику принести вина из подвала, где хранился небольшой казённый запас – пяток бочонков на всякий случай.

Сели за стол для заседаний и заплатили за вино старшему письмоводителю. Ленсман выложил отнятый у бродяги небольшой мешочек из кожи, который тяжело брякнулся о столешницу, и серебряный крестик – вещественные доказательства преступления или, как сказал бы осторожный и опытный бургомистр юстиции, – возможные улики.

Клаус Хайнц принёс стеклянные кубки для вина, которые хранил в запертом сундуке возле своего места в канцелярии. Весёлый и облизывающийся Фредрик поставил на стол большой глиняный кувшин. Вернул ключ от подвала бургомистру Пиперу и встал возле двери в ожидании, чего попросят ещё. Старший письмоводитель наполнил кубки и уселся на писарское место, где от совещания остались бумаги, чернильница и очинки перьев. Отодвинул ненужные канцпринадлежности, но убрать их Фредрику не предложил. Возможно, потребуется записывать.

Внеочередной совет магистрата начался.

– Очень надеюсь, что преступник пойман. – Генрих Пипер поднял кубок и провозгласил тост: – За окончание в нашем мирном городе этого божьего наказания!

Клаус Хайнц отпил вина и проглотил. Вино было самое настоящее – бургундское, какое пьют только мушкетёры да моряки в бордингаузе, когда денег почти не осталось, а похмелье мучает знатное. Остальные тоже покривились, но сделали вид, что рады всему случившемуся, и особенно – щедрости магистрата.

А потом они выпили ещё, и ленсман Штумпф стал рассказывать, как ему попали в руки кошель, бродяга и серебряный крест.

Он пришёл с русской стороны и назвался рабом божьим Фадийкою. Когда бродяга в первый раз явился в трактир фру Коновой, он выклянчил Христа ради испортившейся ухи, которую невозможно было скормить свиньям, чтобы не отравить их, и ушёл перед закатом по Нарвской дороге, потому что никто не захотел приютить его у себя. Он возвратился глубокой ночью, в грозу и дождь. Оный Фадийка разбудил кабатчика, протянул ему далер и потребовал выпивки. Он остался в кроге до утра, на весь следующий день и опять на ночь, едя и пия, расплачиваясь далерами, которые доставал из кошеля. Кабатчик фру Коновой не хотел терять такого выгодного постояльца ради неожиданного прибытка для госпожи своей и держал бы его до последнего пеннинга, но тут нагрянул целый ленсман. (На этом Игнац Штумпф сделал перерыв, чтобы промочить горло, и все последовали его примеру, дабы веселей было слушать рассказ, а писарь Фредрик налил ещё.) О подозрительном бродяге было доложено. Слух об убийстве дочери шорника не успел долететь в такую даль, поэтому кабатчик не беспокоился. Ленсман обыскал бродягу и нашёл при нём кошель с серебром и крестик.

– Остальное вы знаете, – Игнац Штумпф обвёл зал рукой, но в той стороне за стенами ратуши стоял Ниеншанц, поэтому все поняли, на что он указывает. – Бродяга не оказал сопротивления. Он с трудом был способен связать пару слов, и в дороге не протрезвел, как вы могли заметить, почтенные господа.

Бургомистр Ниена Генрих Пипер провозгласил тост за храброго ленсмана и затем поинтересовался:

– Как полагаете, герр Грюббе, станет бродяга исповедоваться нам?

– Есть только один способ узнать – допросить его.

Юстиц-бургомистр в своей практике давно обнаружил, что гадать – самый лёгкий способ ошибиться, и старший письмоводитель мог только признать его мнение истиной, которую и сам полностью разделял.

– Все бродяги разговаривают, – вставил ленсман Штумпф. – Даже немые.

– Но не откровенничают, – сказал Грюббе.

– Нет. Большинство старается пустить пыль в глаза.

– То есть на исповедь можно не рассчитывать? – спросил Генрих Пипер.

– Для исповеди бродяг и разбойников есть особым образом учёный духовник, – подумав, ответил Игнац Штумпф.

– Наш магистрат не может позволить себе специально обученного духовника, – напомнил Хайнц. – Он приезжает вместе с судьёй на период рассмотрения дела, а нам надо провести дознание прямо сейчас, пока тела не остыли.

– Кнут – не архангел, – философски рассудил ленсман, хорошо знакомый с православными мужиками и их поговорками. – Души не вынет, а правду скажет. Провинившихся солдат в крепости наказывает Урпо из Кякисалми, настоящий мясник. Все его боятся и ненавидят. Вот он и поможет разбойнику исповедаться.

– Я знаю, кто такой Урпо, – пробурчал бургомистр юстиции. – И наше затруднение в том, что он – гарнизонный палач.

– Это будет незаконный допрос, – поспешил заявить королевский фогт Сёдерблум, – если бродяга окажется невиновен, – он воздел указательный палец и многозначительно помахал им, будто грозя или предупреждая. – Герр Киннемонд откажется взвалить на себя вину, предоставляя нам своего палача для пыток русского подданного.

– У него крест и неизвестно откуда взявшиеся деньги, – возразил ленсман Штумпф. – Если он не расскажет сразу, можно хорошенько запугать его на словах, а потом показать кнут и солдата Урпо.

– Из Кякисалми, – добавил бургомистр Пипер и выпил ещё немного плохого вина.

И все засмеялись – заливисто, дружно, заразительно, хлопая ладонями по коленям и полам камзолов: ленсман с весьма оживлённым видом, бургомистр юстиции – с покровительственным, а кронофогт как бы с трагическим осуждением. В гарнизоне Ниеншанца известны были три Урпо – искусный флейтист Урпо из Або, отличающийся своими набожностью и благочестием, и капрал Урпо, бывший горнист, прославившийся отвагой и дипломатией в войске фельдмаршала Горна, но после тяжёлого ранения отправленный нести службу в тихое место. Перепутать их с палачом Урпо было бы крайне несправедливо и забавно.

Ленсман как герой дня стал рассказывать о нравах южного края своего участка, где жили славяне, ингрекоты и ваддиаляйсет. О ложкарях в Купсила-бю и пьяных драках на ложкарных ножах. Как били по морде со всего маху, ломая кости, раскраивая носы. И это в лучшем случае, потому что могли взять ниже и попасть по шее.

– Располосовать от уха до уха, – показывал ленсман. – И кровь брызжет.

– Как на скотобойне, – дополнил бургомистр Грюббе.

Королевский фогт скривился.

– Да, вот так – фонтаном, фщух! – разошёлся Игнац Штумпф. – Только брызги во все стороны.

Пер Сёдерблум поджал губы, как будто удерживал кое-что вещественное внутри себя, а не только слова осуждения.

– Брызги, должно быть, далеко летят, – ни к кому не обращаясь, вслух подумал Клаус Хайнц.

– Здоровенные, как сопли! – ленсман знал, о чём говорит. – И липнут. Ничем не отмыть следов.

Сёдерблум позеленел, но был не в силах разомкнуть уста, чтобы взлетевшее возражение не забрызгало окружающих, к вящему позору королевского фогта.

Карл-Фридер Грюббе отвернулся и ухмыльнулся.

Генрих Пипер слушал с весьма заинтересованным видом.

– Кровь в таких случаях должна изрядно заляпать убийцу, – крайне серьёзно рассудил Клаус Хайнц. – Столько не замыть даже под проливным дождём. Убийца должен был сменить одежду. Мы должны расспросить кабатчика, в том ли наряде вернулся к нему бродяга Фадийка.