* * *

На свете немало странных имен, и мое из их числа. Одна его часть представляет время суток, вторая – сторону света, а обе вместе они создают образ, который совпадает с наколкой на моем плече: кипарис, луна, волна. Я – Вечер Южный и уже семь часов пребываю в Нью-Йорке. Меня тошнит от этого города, его запахов и от мысли, что придется здесь жить. Меня никогда не тянуло в Америку, ей не было места в моей голове, но бежать пришлось именно сюда. Дело это темное – я не знал тех, кто шел по моему следу. Понятно было лишь одно – с меня хотели снять шкуру.

Кроме того, было еще одно обстоятельство, усугубляющее ситуацию. В России осталась Валерия или просто Лерка, существо с зелеными глазами. Я исчез, не оставив ей даже записки. Но и это не все. За пять дней до побега я лишил девчонку отца. Я не знал, что убиваю человека, который в будущем мог бы стать моим тестем. Впрочем, наверное, не мог бы. Есть ситуации, из которых нет выхода. Вряд ли бы мы с Гюйсом смогли о чем-то договориться.

Через несколько дней после его смерти мы встретились с Леркой возле моста через железную дорогу. Она остановила свой мотоцикл, сняла шлем, и я сразу понял, что у нее что-то произошло.

– Что случилось? – спросил я.

– Отец, – сказала она. – Его не было три дня. Я не обращала на это внимания. Он часто отлучался, ничего мне не сообщая. У нас не особо теплые отношения. А сегодня позвонили из милиции и сказали, что произошел несчастный случай. Машину выбросило в кювет. Она взорвалась. Отец и еще один человек, личность которого пока не установили, сгорели в ней.

– Где это было? – спросил я в дикой надежде на то, что непричастен к этому.

– Недалеко от реки, в лесопосадке, – ответила она.

У меня сразу стало сухо во рту, но неприятности только начинались. Через день в баре появился странный человек. Он сел на самое неуютное место, за столик у прохода который все и всегда занимали в последнюю очередь, когда уже не оставалось других мест, и уже этим насторожил меня. Здесь никто так не делал. За час этот тип выпил три безалкогольных коктейля и женщинами не интересовался. Он пришел не пить, не веселиться и не за тем, чтобы познакомиться с женщиной. Тогда зачем? Сидел он тоже не так, как все, устроился на самом углу стула, как-то боком. Словно присел на пару минут.

Я, независимо от того, стоял ли на месте или передвигался по залу, не выпускал его из поля зрения. Потом он позвонил по телефону, а минут через двадцать в зале появился еще один подобный экземпляр. Они были похожи, но не внешностью, а чем-то другим. Так бывают схожи люди одного рода занятий.

Когда вошедший человек, окинув глазами зал, направился к столику у прохода, я, не раздумывая, двинулся к кабинету Парадокса, где хранил паспорт и деньги. Забрав их, я через черный ход вышел на улицу, сел на «Агусту» и на самых малых оборотах бесшумно отъехал от бара, а через час, находясь на другой стороне города, позвонил бармену.

– Тут пара каких-то психов появились, искали тебя. Они такое здесь устроили!.. – произнес он в трубку.

У Лерки не было мобильного телефона, и я позвонил ей домой, но там никто не отозвался. Я тихо выругался. Искать ее по городу было бессмысленно, опасно и для меня, и для нее. Лерка – мое единственное слабое место, и я не хотел, чтобы эти выродки знали про ее существование.

«Они найдут тебя по запаху», – сказал мне тот китаец перед смертью.

Теперь я начинал в это верить. И если они легко отыскали меня в масштабах страны, то в городе, который является какой-то ее стотысячной частью, им удастся это сделать в течение часа. Исчезать надо было прямо сейчас, и через два дня я был в Москве. Вылететь в Нью-Йорк с командой спортсменов мне помог Итальянец.

Я надеялся надолго исчезнуть из поля зрения своих преследователей, по крайней мере, на то время, пока мне не станет известно, кто они. Еще я рассчитывал найти в Нью-Йорке Морозника. Китаец искал этого человека, полагая, что тот сможет ему помочь. А раз так, значит, он мог помочь и мне.

Я наткнулся на этот бар случайно, бесцельно брел вдоль набережной, увидел огни и поднялся на его открытую террасу.

Прежде крепче вина я ничего не пил, но в этот раз, пытаясь избавится от тошноты, заказал бутылку бурбона. Я пил его медленно, цедя из стакана мелкими глотками, но и ночь была длинной, и под утро, когда спины волн, катящихся вдалеке, еще только приобретали розоватый оттенок, передо мной на столике маячили две пустых бутылки. Я чуть удивленно смотрел на них, когда на террасе появился плотный человек с мятым лицом, которого из основного зала под руку привел официант. Он сел за столик невдалеке и стал меня рассматривать. Я отвернулся и подставил лицо легкому ветру, дующему с океана. Виски сделало свое дело. Внутри меня бродили легкие теплые волны, и это было неплохое ощущение. О том, что я буду делать, когда окончательно придет утро, я не думал.

Этот человек вдруг поднялся из-за своего столика и подошел ко мне.

– Простите! – сказал он на русском с легким акцентом. – Я хозяин этого заведения. Фред сказал мне, что стоит посмотреть…

– На что? – мой взгляд медленно ощупал его.

– На то, как вы пьете!

– А что тут такого?! – поинтересовался я. – Хорошее виски!

– Да! – согласился хозяин. – Но здесь так не пьют.

– Не принято?

– Да нет, что вы. Здесь просто так не могут. Очевидно, у вас хорошая закалка. Если вы сможете после этого ровно дойти до выхода, то вы просто мастер.

«Мастер, – усмехнулся я про себя. – Нет уж, настоящие мастера этого дела остались в России».

– Я не только до выхода пройду, но еще и пару крепких мужиков сумею успокоить.

– Вы серьезно? – засомневался хозяин бара.

– Абсолютно. Я же не пьян, – я действительно был не пьян. – Виски просто согрело мне душу.

– Наверное, она у вас очень замерзла, – заметил хозяин, кивнув на пустые бутылки и неожиданно протянул мне руку. – Эдгар!

– Вечер, – пожал я ее.

– Давно вы в Америке? – спросил Эдгар.

– Первую ночь, – ответил я.

Эдгар удивленно вскинул на меня глаза, но ничего не сказал, а потом сделал знак официанту. Тот принес два стакана, в каждом из которых на два пальца было налито виски.

– Надолго? – спросил Эдгар, когда мы выпили с ним за знакомство.

– Не знаю.

Эдгар окинул взглядом мою фигуру.

– У вас крепкое телосложение. Очевидно, вы долго занимались спортом?

– Не ошиблись, – сказал я. – Боевые искусства.

– Может быть, вам нужна работа? – спросил Эдгар. – Хотя, судя по тому, что вы засели в моем, пусть не самом дорогом, но все-таки не дешевом заведении, вы в средствах не стеснены, но все быстро меняется. Сегодня у вас есть деньги, а завтра их уже нет. Ладно, чего это я раскаркался.

Было пять утра. Мы сидели одни на пустой террасе. Двое людей, между которыми на столике стояли два пустых стакана. Одного из нас по непонятной причине донимала бессонница, другому в эту ночь судьба просто не предоставила ночлег.

Легкий бриз с океана трепал края скатертей на столиках, освежая наши лица.

– Так как насчет работы? – спросил Эдгар.

– Как-то не думал об этом, – тактично отклонил я его предложение.

В мои планы не входила работа в баре. Конечно, я понимал, что заниматься чем-то придется, но быть вышибалой в кабаке мне не хотелось. С этого не стыдно начинать свой жизненный путь, но заканчивать, пусть даже какой-то его этап, предпочтительней чем-то другим.

– Ну что же, если надумаете, заходите, – Эдгар поднялся. – Приятно было познакомиться. Пойду досыпать. Знаете ли, бессонница одолевает, но сегодня, кажется, я посплю.

Мне оставалось только вежливо кивнуть в ответ.

Эдгар направился к дверям, ведущим в бар. Я с любопытством смотрел вслед человеку, который прожил в Америке немало времени и, судя по всему, преуспевал. Но особо жизнерадостным он мне не показался, кроме того, его мучила бессонница.

Через некоторое время на веранде появился официант, сухощавый и уже немолодой тип с усталыми глазами.

– Мистер, – сказал он, – бар закрывается.

Я повертел в руках пустой стакан, поднялся и вышел на набережную. Она сверкала от росы.

Продавец сосисок, поджарый смуглый тип, дремал, облокотившись о свою тележку. При моем приближении он, не открывая глаз, потянул носом и пробормотал на русском:

– Этот мистер всю ночь лакал виски, а сейчас ему хочется жрать.

– Догадливый ты наш! – сказал я.

Продавец распахнул глаза.

– Смотри-ка, русский! – констатировал он очевидное и добавил: – Догадаться-то нетрудно. Ты смердишь виски, словно покойник недельной давности. На три метра вокруг.

Я подивился про себя такому сравнению и спросил:

– А как насчет того, что мне хочется есть?

– Это тоже не трудно, – произнес продавец, откидывая никелированный люк на тележке. – Тебе сколько?

– Четыре.

– Все, кто из бара мимо идут, обязательно их здесь покупают, – пояснил продавец, выкладывая сосиски на бумажную тарелку. Это так по-американски – зажевать дорогое виски дешевой сосиской.

Пока я ел, стало всходить солнце.

– Ты местный или приезжий? – поинтересовался продавец.

– Приезжий. Вечером прилетел, – ответил я.

– Ну и куда ты теперь?

Я пожал плечами.

– Может, жилье нужно?

– Может.

Продавец окинул меня взглядом.

– Беспечный ты какой-то, – заявил он. – Я в Бронксе живу. Домом американец владеет, мы его и в глаза не видели. А управляющий русский. У нас свободные квартиры есть. Так нужно жилье?

– Нужно.

– Сейчас, – торговец пошарил шумовкой внутри бака, выловил оттуда две сосиски, очевидно, последние, и протянул их мне. – На, доешь. Это за счет заведения.

Я отрицательно покачал головой.

Продавец вздохнул, полил сосиски горчицей и с отвращением стал есть.

– Вот так и начинается каждый новый день, – заметив мой взгляд, сказал он. – Вот с этих осточертевших сосисок.

– Хорошая же у тебя здесь жизнь.

Продавец молча кивнул, потом, проглотив вторую сосиску, пробурчал:

– Не выбрасывать же. За месяц кругленькая сумма набегает. Я подсчитал.

– Да какая разница, что ты себе в желудок их бросишь, что в мусорный бак.

– Еще какая. Мне теперь завтракать не надо. Не понимаешь? Точно, только восемь часов в Америке. Местной жизни не знаешь. Ладно, поехали. Меня, вообще-то, Сашей зовут.

– Меня – Вечер, – ответил я.

Мой новый знакомый покосился на меня из-под козырька бейсболки, но ничего не сказал.

Продавец катил свою телегу вдоль набережной. Я шел рядом. Сперва мы шли по набережной, затем свернули куда-то в сторону. Высотные дома, вздымаясь с обеих сторон улицы, делали ее похожей на ущелье. Саша оставил свою тележку у знакомых азербайджанцев, в пиццерии, и мы прошли к подземке.

Улицы Бронкса не напоминали ущелье, но от этого они не казались более приветливыми. По одной из них, грязноватой и извилистой, мы подошли к кирпичному четырехэтажному дому с входом, расположенным посередине.

– Вот здесь я и живу, – сказал Саша. – Второй этаж, двадцать седьмая квартира, – он посмотрел на часы. – Управляющий уже здесь. Рано приходит старик.

Мы вошли в дом и оказались в длинном коридоре.

– Жилье гостиного типа, – прокомментировал Саша, ведя меня по апартаментам. – Прямо как у нас. Квартиры разные, цена тоже.

Мы остановились перед дверью с бронзовой табличкой, на которой на английском и на русском было написано: «Орлов Михаил Викторович».

– Виза у тебя надолго? – спросил Саша.

– Нет.

– А жить здесь собираешься долго?

– Возможно.

– Ладно, тогда под мое поручительство.

– Родственником меня представишь?

– Нет, – Саша вздохнул. – Этому человеку врать нельзя. Все насквозь видит. Бывший советский разведчик. Невозвращенец.

– Предатель родины?

– Не путай. Он никого не предавал. Просто знал, что если вернется, то его в лагеря загонят или к стенке поставят. Дело давно происходило.

– Понятно, – сказал я.

Саша негромко постучал в дверь и вошел. Я за ним.

Мы оказались в кабинете. Перед нами за старинным столом темного дерева сидел крупный сухой старик. Его глаза взглянули на нас, как два холодных голубых сканера.

– Доброе утро, Михаил Викторович. Вот человек поселиться у нас хочет, – начал Саша.

– Нелегал?

– Пока нет, но скоро им стану, – ответил я.

– Что хотите?

– Что-нибудь скромное, но с удобствами.

Старик усмехнулся.

– Надо же, с удобствами!.. У нас по-другому и не бывает. Могу предложить комнату или однокомнатную квартиру. Плата вперед за месяц, – управляющий встал. – Пойдемте, покажу.

Комната оказалась довольно просторной, не менее двадцати квадратных метров, с санузлом, совмещенным с душевой. Два окна закрывали легкие жалюзи. Управляющий поднял одно из них, и комната осветилась неярким светом тусклого нью-йоркского утра.

– Вас устраивает?

Я обвел глазами комнату.

– Устраивает.

– Четыреста долларов в месяц, как с соотечественника, – заявил управляющий, и я заметил на его лице слабое подобие улыбки. – Контингент у нас весьма пестрый, занимаются черт знает чем, – сказал он, принимая у меня деньги. – Впрочем, по виду вы человек бывалый, разберетесь, что к чему.

Когда Саша и управляющий ушли, я прилег на тахту и подумал, что для начала все складывается неплохо. Здесь меня точно не найдут, поскольку в этот дом я попал случайно. А случайность отследить невозможно.

Проснувшись в шесть часов вечера, я встал и подошел к окну. Чужая жизнь текла мимо по неширокой улице, чтобы влиться на перекрестке в более просторную стрит или авеню.

Надо было где-то перекусить, и я спустился вниз. В коридорах и на лестницах навстречу мне не попалось ни одного человека. Дом словно вымер.

Вечер был теплым и тихим. Пройдя с квартал, я наткнулся на бар «Золотой пингвин» и, войдя в него, попросил поесть. Бармен предложил мне без малого полное меню «Макдональдса».

Я посмотрел ему в глаза и тихо произнес:

– Знаешь, браток, картошки и теста с кетчупом я и дома досыта наелся. И еще хочу тебе сказать по секрету, – я ближе нагнулся к бармену. – На всех, кто там, у нас, в «Макдональдсах» питается, смотреть страшно. Их даже за вас, американцев, люди принимают.

Не знаю, достаточно ли ясно понял меня бармен, но смотрел он мне вслед совсем иначе, нежели тогда, когда я заходил.

Выйдя из бара, я пошел дальше по улице и через пару кварталов наткнулся на пиццерию, съел там пиццу с сыром и не спеша пошел обратно в свою нору.

* * *

Так прошел день, потом еще один, и ничего не изменилось.

Я понимал, что пора искать Морозника, но не знал, с чего начинать. Мой единственный знакомый, продавец сосисок Саша, вряд ли смог бы мне чем-то помочь.

Голову без конца сверлила мысль о том, что надо позвонить Лерке. Ситуации, в которой она оказалась, не позавидуешь. Сначала девушка лишилась отца, а через два дня бесследно исчез я. Это не давало мне покоя, но в моем положении надо было лежать тихо, как камню на дне реки, не подавая никаких сигналов. Месяца два, а лучше три. Но и тогда не будет никакой гарантии того, что меня не найдут. Вопросом о том, как это сделают те люди, которые хотят меня достать, я уже не задавался. Это было бессмысленно.

На третий день меня позвал к себе Орлов. Он был в черном костюме и белоснежной сорочке, в руке у него дымилась сигара.

Увидев меня, старик достал из стола бутылку виски и два широких стакана:

– Проходите, присаживайтесь.

Наполнив на четверть стаканы, он спросил:

– Кола, лед? – и, увидев, что я отрицательно помотал головой, одобрительно улыбнулся и заметил: – Правильно, разбавлять не стоит. Это не сучок Вологодского спиртоводочного завода.

Орлов начал издалека.

– Вы знаете, кто я? – спросил он, когда мы пригубили из стаканов.

– Слышал. Бывший советский разведчик.

– Вас правильно информировали. Подполковник госбезопасности. Бывший, разумеется. Не стал возвращаться в Союз, потому что знал, что в лучшем случае меня отправят на Колыму, в худшем же – расстреляют. Такие уж времена были. Так вот, я знаю все, что происходит в этом доме. Знаю, кто чем занимается и даже чем собирается заниматься. В свое время я знал, кто и чем занимается в сенате, а уж узнать все про нашу богадельню, поверьте, не представляет трудности. Со временем узнаю и про вас. Пока вы ничем не занимаетесь. Поверьте, будет гораздо лучше, если вы заранее проинформируете меня о своих планах. Может, я чем и помогу или предостерегу.

Я собрался было заверить управляющего, что ничем плохим заниматься не собираюсь, но он остановил меня резким жестом.

– Знаете, Вечер, жизнь такая штука…

– Знаю, – прервал я его довольно невежливо.

– Тогда вам не надо говорить, что в вашем положении особого выбора нет. Вам придется либо идти мыть посуду или делать что-то в этом роде, за тысячу долларов в месяц, либо заниматься чем-то нелегальным и иметь более-менее приличный доход. Одни в моем доме предпочитают первое, другие – второе. И хотя я от всей души сочувствую первым, вторые, как ни странно, мне ближе. Когда-то и я был идеалистом, не скрою. Но в этом мире нет справедливости, и кто сказал, что она вообще должна быть. Все, что должно было быть в этом мире, оно есть, а то, что за многие тысячи лет истории так и не проявилось в нем, уже не появится никогда. Часто люди заблуждаются на этот счет и терпят неудачи. Те, кто живут в моем доме, занимаются многими незаконными вещами, от проституции и мелкого мошенничества до оптовых поставок контрабандного товара и нелегальной переправки людей через границу. Я все это знаю, и благодаря этому в наш дом не заглядывает полиция. Люди платят мне, я плачу полиции. Поверьте, дело здесь не в деньгах, а в спокойствии. Каждый спокойно занимается своим делом. У меня, кроме этого дома, еще три. И хотя там нет нелегалов и совсем немного эмигрантов, полиция время от времени наведывается туда. Догадываетесь, почему это так?

Я кивнул.

– А жители этого дом уже давно забыли, как выглядит мундир полицейского. Я приведу вам пару примеров деятельности моих, так сказать, подопечных. На втором этаже, прямо надо мной, живут два приятеля из Белой Церкви. Они подпольно изготавливают виски.

– О! – выразил я свое удивление.

– А вы что думаете, – усмехнулся Орлов и затянулся сигарой. – И, между прочим, оно пользуется большим спросом. Уходит оптом по разным барам, а возможно, и по магазинам. Ребята завалены заказами. У них в подвале четыре самогонных аппарата, на износ работают. Так вот, они, прежде чем начать свою деятельность, пришли ко мне. И я им сказал: давайте, ребята, покажите этим американским вонючкам, что есть свободное советское предпринимательство. Что мы сейчас, по-вашему, пьем? – едва заметно улыбнулся Орлов.

– Что? Неужели самогон?

– Именно. Вы чувствуете, какую мягкость имеет напиток, а вкус?

– Грушей отдает.

– Именно. Шотландцам со своим хваленым виски здесь и делать нечего. А вот еще один пример. Жильцы шести квартир этого дома торгуют сигаретами. Эти «Мальборо», «Кент» и так далее изготавливаются в России и контрабандой попадают в Америку. Ребята продают не по пачке из-под полы, они сбывают товар целыми грузовиками. Пошел обратный процесс. Раньше Запад нам свое дерьмо сваливал, а теперь – мы ему. И я не скрою, что рад этому. Между прочим, американские мелкие оптовики берут эти сигареты с охотой, они ведь значительно дешевле тех, которые производятся на месте. Кстати, в Европе та же история с этими сигаретами. Вы только представьте, честная порядочная Европа вовсю начала торговать из-под полы паленым товаром. Значит, в мире происходит некое взаимопроникновение. Не только они нам поставляют свой дух либерализма, наркоманию и гомосексуализм, но и мы им прививаем свои пороки. В общем, я покрываю всю эту банду. Людям надо как-то жить. Я думаю, если бы они могли найти приличную работу, они бы работали, а не занимались бы черт знает чем. На третьем этаже живет румын. Отвратный тип. Он состоит в банде, которая занимается перевозом людей через границу. Но у него большая семья, – Орлов задумчиво стряхнул пепел с сигары.

«Может, спросить у него о Морознике? – мелькнула в моей голове мысль. – Такой человек должен знать гораздо больше, чем продавец сосисок. По крайней мере, сможет посоветовать, с чего начать поиск».

– Вы ничего не слышали о Морознике? – произнес я.

Орлов удивленно уставился на меня и ответил:

– Он жил здесь когда-то.

У меня екнуло внутри.

– Жил?!

– Да, – кивнул Орлов. – Саша Морозник, выражаясь современным языком, был очень авторитетным человеком.

– И где же он сейчас?

Орлов пожал плечами.

– Говорят, ушел в Гарлем. С тех пор о нем ни слуху не духу.

– Зачем его туда понесло? Ведь белому туда лучше не соваться.

– Верно. Но только не Саше Морознику. Его там не трогали. Более того, побаивались. Он умудрился открыть там свою школу, что-то вроде уличного боя, и она процветала. Временами он говорил странные вещи. Например, то, что человек может менять свою судьбу, так как ему этого хочется, что для него нет ничего невозможного. Судьба, она дается свыше, и как ты, жалкий червяк, можешь ее поменять? – Орлов усмехнулся и продолжил: – В Гарлеме он бывал каждый день. Но жил, в основном, здесь. В тот раз он пошел в Гарлем ночью, как я понимаю, с какой-то целью. И больше я его не видел. Говорят, что он некоторое время жил в Мексике, прежде чем оказался в Нью-Йорке.

– Странная история, – произнес я, почти уверенный в том, что это и есть тот самый Морозник, о котором сказал погибший китаец. – А что вы еще о нем знаете?

– А что это у вас вдруг глаза загорелись? – Орлов внимательно посмотрел на меня.

– Неплохо бы отыскать этого Морозника, – осторожно обронил я.

– Не советую. Гарлем – это вам даже не ночной Ашхабад. Там, по крайней мере, знаешь, в какую сторону бежать. А куда бежать в Гарлеме, если прижмут? Там кругом эти черные скоты, которые ненавидят белого человека только за то, что он белый. Многие теперь здесь жалеют, что Ку-клукс-клан ушел в небытие. В Америке изничожили белый расизм, зато теперь ему на смену пришел черный. С ним никто не борется, и он процветает пышным цветом. Краем уха я слышал, что Морозник отправился в Гарлем из-за женщины. История не нова, если не брать во внимание, что женщина была черной. Вообще, Морозник был из тех людей, которые любят ездить на красный свет, – Орлов затушил сигару и вздохнул. – Хочу на прощание дать вам один совет. Все-таки займитесь чем-нибудь, иначе вы потихоньку станете сходить с ума. У нас здесь нет родственников, товарищей по двору, друзей, нет почвы, понимаете? Мы как растения, которые вырвали из земли и бросили на асфальт. Трудно пустить корни в асфальт.

* * *

Через неделю я поздним вечером стоял у окна и слушал, как дом наполняется звуками. Сначала снизу раздался неясный гул. Это заработала подпольная швейная фабрика Марка Зибельмана. Его крошечный цех умудрялся за ночь нашить несколько огромных мешков продукции, которые рано утром, еще до захода солнца увозила машина. Продукция имела лейблы дорогих фирм и расходилась, насколько мне было известно, по совсем недешевым магазинам.

Примерно через час гул швейных машинок Зибельмана станет фоном, из которого начнут проступать другие ночные звуки, вызванные нелегальной деятельностью жильцов дома. Этажом ниже, прямо подо мной, зайдется в истерике фальшивой страсти проститутка Мадара из Латвии. Она приехала рисовать пейзажи Нью-Йорка, но, очевидно, здесь ее покинуло вдохновение и она перешла на другой род деятельности, куда более доходный. Мадара, блондинка с ясными чистыми глазами, умудрялась принять за ночь двух, а то и трех клиентов. Еще позже внизу у входа начнется осторожное движение, будет слышно шарканье ног, негромкие хлопки входных дверей, тихие отрывки фраз на разных языках – это даст о себе знать новая партия только что прибывших нелегалов. Румын приютит их на некоторое время у себя, в специально снятой для этого квартире. Потом они тихо, как и появились, станут исчезать, по одному, по двое, и Нью-Йорк растворит их в себе, как растворил миллионы нелегалов до них. Часа в три ночи какие-то люди начнут носить в дом картонные ящики с контрабандными сигаретами. Сутки они будут лежать здесь, а потом разойдутся по Нью-Йорку более мелкими партиями. Еще позже, уже ближе к рассвету, снизу можно будет услышать едва заметный, почти нежный звон стекла. Это ребята из Белой Церкви будут отправлять свою продукцию – самогон, разлитый в бутылки из-под виски.

Все выше перечисленное происходило в строгой очередности, видимо заранее обговоренной, и никто не мешал друг другу. Мне не спалось, и за неделю наблюдений я до мелочей изучил нелегальную деятельность, тихо, словно лесной родник, бьющую в ночи.

Стоя ночами возле окна, я все чаще, возвращался мыслями к Морознику, который, если судить по словам Орлова, жил какой-то своей жизнью, руководствуясь своими вкусами и понятиями. Похоже, ему было плевать на американские мерки и стандарты. Думаю, что не только американские. Человек, который прижился в Гарлеме среди черных и, мало того, открыл там свою школу, не мог быть обычным. Несомненно, это был тот, кто мне нужен.

С одной стороны, мне повезло. Не прошло и недели со дня моего приезда в Америку, как я вышел на след Морозника. Но с другой стороны… – я потер глаза и задумался, – этот след вел в Гарлем. А туда, как мне сказали, белый человек мог проникнуть не глубже ста метров, и то при большом везении. Но уже на первых десяти его могли ограбить, избить и даже убить.

* * *

Через день, вечером, ко мне зашел Саша. В руке у него была бутылка вина.

– Взял выходной, – пояснил он мне. – Кампанию составишь?

– Проходи, – сказал я.

Саша проставил бутылку на стол и произнес:

– Когда уже невозможно становится смотреть на эти проклятые сосиски, я беру выходной и бутылку вина.

– Послушай, что ты знаешь о Морознике? – спросил я у Саши, когда бутылка наполовину опустела.

– О Морознике? Это тебе Орлов про него рассказал?

– Он.

– Да немного знаю. Здоровались мы с ним, иногда разговаривали.

– Что это был за человек?

Саша задумался на минутку, потом сказал:

– Не похожий на других, совсем непохожий. У него были такие глаза… Как бы это точней сказать, мерцающие, что ли. Мне всегда немного не по себе было в них смотреть.

– Мерцающие?.. – уставился я на Сашу.

Китаец сказал, что людей, подобных Морознику, невозможно отличить от других, разве что по глазам.

– Я хочу его найти, – сказал я.

– Кого, Морозника? – удивленно посмотрел на меня Саша. – Как ты его найдешь? Никто не знает, куда он делся.

– Ходят слухи, что он ушел в Гарлем.

– Так это слухи.

– А есть такой человек, который знал его хорошо?

– Есть один. Луис. Только тут та же проблема – попробуй его найди. Он часто приходил к Морознику. По виду бродяга. С ним были еще двое типов. Одного из них видят иногда на пристани. Говорят, что на барже ходит, помощником шкипера.

– Давно его видели?

Саша пожал плечами.

– Не знаю. Даже не помню, кто говорил мне об этом.

– Может, попробуем отыскать этого человека?

– Когда? – равнодушно пожал плечами Саша. – Мне работать надо.

– Считай, что я тебя нанял на время. Сколько ты зарабатываешь в день?

* * *

Было раннее утро. Гудзон дремал под одеялом плотного тумана, который скрыл не только воду, но и восходящее солнце. День обещал быть солнечным и теплым, но пока было прохладно и сыро. Саша ежился, стоя рядом со мной у пристани, куда, по его словам, должна была причалить баржа.

– Они всегда приходят рано, чтобы до обеда разгрузиться и снова уйти вверх по Гудзону, – сказал Саша, взглянув на часы. – Но ты сам видишь, что творится, – он кивнул на реку.

Мы продолжали стоять. Из тумана время от времени глухо доносились гудки судов.

Прошел почти час, прежде чем появилась баржа. Она медленно приблизилась к причалу, коснулась его, и тут же на берег с ее носа спрыгнула темная, размытая фигура. Человек засуетился, швартуя баржу к причальной тумбе, потом перебежал к корме и растворился в тумане.

– Пойдем, – сказал Саша. – Может, эта и не та баржа, но вдруг нам повезет.

Мы спустились вниз по влажным от росы ступенькам. Баржа примерно на метр возвышалась свом зеленым корпусом над причалом.

– Эй, матрос! – крикнул Саша.

И вскоре у борта возник человек, плотный тип в яркой прорезиненной робе. Национальность его определить было мудрено. Наверное, в нем текла кровь нескольких рас.

– Тут Луисом интересуются, – произнес Саша.

Человек не выразил при этом особой радости.

– Я его давно не видел, – ответил он. – Ничем не могу помочь.

– Мне, вообще-то, нужен Морозник, а не Луис, – сказал я.

– Саня! – удивленно взглянул на меня матрос. – Зачем он тебе?

– Я тоже русский и хотел бы его найти, а Луис наверняка что-то знает.

– Может, и знает, – матрос внимательно ощупал меня взглядом. – Где живет Луис, я точно не скажу, но они время от времени собираются по вечерам на старом месте, под мостом в Квинсе, а когда тепло, остаются там на всю ночь. Они это делают, чтобы не забыть того, чему их научил Морозник. Вместе легче противостоять этому проклятому городу. Ищите Луиса там.

– Они – это бродяги? – спросил я.

– Разве обязательно быть бродягой, чтобы провести всю ночь под мостом у костра? Конечно, если тебе никогда не довелось узнать, что такое ночь, холодное небо над головой и некуда идти, то ты этого не поймешь. Не поймешь, почему иногда вновь хочется испытать такое. Смотреть на холодные звезды из-под моста и искать среди них свою, – матрос вдруг заговорил как поэт. – Да, мы были бродягами, отребьем, презирающим самое себя, пока не появился Морозник. Там, под мостом, мы и услышали его в первый раз. Он жил с нами почти год. Сначала мы смеялись над его словами, но потом кое-кто из нас поверил ему. Мы были просто обыкновенной бандой бродяг, отбросами, которые промышляли чем попало. Правда, среди нас имелся один, звали его Чен. С него все и началось. К нему приходила девушка. Это было невероятно, по местным меркам приравнивалось к какой-то неслыханной роскоши. От бродяги может отвернуться Бог, его могут забыть родственники и друзья, не замечать гуманитарные организации, но женщина, о которой я здесь упомянул в последнюю очередь, всегда уходит первой, а потом уже Бог, друзья и прочее. А в случае с Ченом было наоборот. И потому мы все считали его самым благополучным из нас и полагали, что он выкарабкается. Ему было ради чего делать это. Но однажды случилось так, что она перестала приходить. Не знаю, что между ними произошло, но Чен целыми днями сидел мрачный, ничего не ел и забросил свой промысел. Мет, с которым он дружил, сказал нам, что женщина порвала с Ченом и уехала из Нью-Йорка. Хоть это и не показалось нам чем-то невероятным, но все-таки подействовало на всех удручающе. Что уж говорить про Чена. Короче, парень таял, пока с ним не заговорил Морозник. Они беседовали почти всю ночь… – матрос неожиданно замолчал, достал из кармана пачку сигарет и, закурив, обернулся на реку.

– И что было потом? – нетерпеливо спросил у него Саша.

– Потом, – задумчиво произнес матрос. – Потом случилось чудо. Она вернулась. Не сразу, конечно, через три с половиной месяца. Вот тогда кое-кто из нас и стал прислушиваться к словам Морозника. Чен покончил с жизнью бродяги. У него стала меняться жизнь в лучшую сторону, со временем она поменялась и у остальных. Никто из нас не стал миллионером, но мы стали людьми. Я, например, работаю на этой барже, со мной здесь моя жена. Но я был самым неверующим из всех нас. А вот Чен открыл свой бизнес.

– Ты хочешь сказать, что Морозник поменял судьбу каждому из вас? – недоверчиво спросил Саша.

– Нет. Прежде он убедил нас в том, что никто не может поменять человеку судьбу, кроме его самого, а потом научил, что нужно делать для этого.

– Дела! – посмотрел на меня Саша.

– Ну, мне пора, – произнес матрос. – Удачи вам!

– Спасибо, – поблагодарил я.

– Эй! – окликнул нас матрос, когда мы уже поднялись по ступенькам. – Если вам удастся отыскать Саню, скажите об этом Луису, пусть он мне сообщит.

* * *

Я отыскал этот мост поздно вечером. Под ним никого не было, стояла лишь ржавая обрезанная бочка, в которой жгли костер, несколько деревянных поддонов и продавленный кожаный диван, когда-то имевший черный цвет. Около часа я проторчал около моста, но никто так и не появился.

– Знаешь что, – сказал мне Саша, когда я заявился к нему утром. – Сейчас холодно, но по прогнозу вот-вот должно наступить тепло, наподобие нашего бабьего лета. Вот тогда они и появятся под мостом. Жди пятницы.

– Придется, – произнес я.

* * *

В пятницу вечером неожиданно потеплело. Воздух стал теплым и чуть влажным. «Завтра иду к мосту», – решил я, перед тем как лечь спать.

Я проснулся в три часа ночи. Меня по-прежнему донимала бессонница и мысль о том, что необходимо найти Морозника, любой ценой и побыстрей, пока моя американская биография еще чиста, как белый лист. В комнате было душно. Я распахнул окно и посмотрел вниз, где шла знакомая возня – из темноты появлялись силуэты с большими картонными ящиками в руках и исчезали в подъезде. Шла разгрузка контрабандных сигарет. Машина в целях конспирации стояла чуть в стороне от дома, в самом темном месте. Ее из окна не было видно. Все происходило без лишней суеты, почти бесшумно, и потому звук, чуждый этой криминальной тишине, мое ухо уловило, едва он появился. Это был шум мотора автомобиля, приближающегося со стороны Беккер-стрит. Секунд через десять завизжали тормоза, и звук смолк. На смену ему пришел топот многих ног и короткие выкрики команд. Я быстро оделся и вышел в коридор, собираясь исчезнуть из дома, прежде чем в нем появится полиция. А в том, что она в нем появится, я не сомневался. Сначала они похватают контрабандистов, потом войдут в дом в поисках склада и начнут проверять все квартиры. А когда обнаружат подпольную фабрику Зибельмана или небольшой заводик по производству виски, то поднимут весь дом вверх ногами.

Я сбежал по ступеням на первый этаж и постучал в двери швейного цеха, окна которого выходили на сторону противоположную подъезду. По этой причине там наверняка еще не знали о появлении полиции.

– Кто? – спросили за дверью.

– Ваш сосед из двадцать седьмой, – сказал я.

Щелкнул замок, и двери открылись. На пороге стоял Зибельман-младший.

– Полиция во дворе. Табачников берут, – сказал я и шагнул внутрь.

– Ша! – крикнул Зибельман. – Сворачиваемся, полиция!

Люди, находящиеся в цехе, действовали удивительно слаженно. Швейные машинки тут же попрятали в нишу в стене, а затем полностью прикрыли ее шкафом, стоящим рядом.

– Арон, Беня, материал в подвал, быстро, – командовал Зибельман. – Готовое в мешки и за окно в мусорники.

– Поможете? – обернулся он ко мне.

Я выпрыгнул в распахнутое окно с одним из рабочих и помог засунуть мешки с готовой продукцией в мусорные баки. Возвращаться в дом я не стал, поскольку пора было подумать и о себе.

Мне надо было пройти метров пятьдесят от угла дома до стыка двух других домов, между которыми имелся проход, а за ним сразу же начиналась плохо освещенная улица.

Добраться до прохода мне удалось, но едва я миновал метровое пространство между двух кирпичных углов, как передо мной из темноты возникла фигура полицейского. Не колеблясь ни секунды, я сделал короткий шаг ему навстречу и крюкообразным ударом снизу вверх опрокинул его на спину, а затем бросился бежать. Изрядно попетляв по улицам и порядочно удалившись от дома, я перешел на шаг, размышляя, куда теперь деваться. Потом впереди, возле бара, мои глаза разглядели такси. Цветной водитель сладко спал. Чтобы разбудить его, мне пришлось несколько раз постучать по крыше машины. Открыв глаза, он попытался сделать бодрый вид и тронул такси, едва я в него сел. Я назвал адрес и, откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза, надеясь немного вздремнуть. Меня разбудил стук в стеклянную перегородку.

– Приехали, мистер.

Отпустив такси, я пошел вдоль набережной. Океан слабо мерцал в предутреннем свете. Фигура продавца сосисок и его тележка вырисовывались в нем двумя серыми пятнами.

– Четыре сосиски с горчицей, – подойдя к нему, попросил я.

– Ты чего? – удивленно уставился на меня Саша. – Неужто ради этого и приехал?

– Полиция, – пояснил я. – Накрыли контрабанду с сигаретами. Потом наверняка в дом пойдут. Мне с ними лучше не встречаться.

Саша задумчиво потер подбородок.

– Да, что-то не срослось нынче у подполковника Орлова.

– Похоже на то, – сказал я, присаживаясь на парапет и принимая у Саши сосиски.

Я ел сосиски и смотрел на океан. Саша молча стоял рядом.

– А ночь-то теплая, – произнес я.

– Теплая, – согласился Саша.

– Значит, можно под мостом ночевать.

– Можно, но не обязательно. Лучше в гостинице пожить, пока в доме все утихнет.

– Я не о том, Саша. Я пойду под мост и буду ждать там Луиса.

– Ты тоже странный, – сказал после некоторого молчания Саша. – Люди приезжают сюда и стараются как-то устроиться, жизнь свою наладить, денег заработать. А ты надумал Морозника искать. За каким чертом он тебе сдался? Или подобное притягивает подобное?

– Где это ты такое слышал?

– Да от Морозника и слышал. За каким чертом он тебе сдался? – опять повторил Саша.

– А на какой черт нужен океан? Его даже пить нельзя – соленый.

– Ну, океан, это… – Саша задумался на несколько секунд. – Это стихия, простор, возле него хорошо, – Саша замолчал и стал поднимать крышку бака.

От бара в нашу сторону двигались четыре фигуры, две мужских и две женских.

– Парами ходят, – заметил я.

– Из «Ноева ковчега» в одиночку почти никогда не выходят. В основном, парами. Вертеп, – сказал Саша. – Смотри, бабы чуть ли не голые.

Обе подошедших пары стояли в обнимку, от них несло спиртным, табачным дымом и духами. Женщинам было немного за тридцать. Саша, конечно, преувеличил, сказав, что они почти голые, но не намного. Длина их платьев и огромные декольте были вызывающими.

– Суки! – сказал Саша, когда обе парочки, купив сосиски, стали не спеша удаляться вдоль набережной. – Ходят такие, потом покоя нормальному человеку нет.

– Это почему же? – спросил я.

– Почему?! – Саша в сердцах хлопнул крышкой бака. – У меня уже год бабы не было. Америка, черт бы ее подрал!

Он немного помолчал, потом предложил:

– Ты вот что, поезжай пока в какую-нибудь гостиницу, выспись. Лучше в дешевую, там к тебе никто принюхиваться не станет. Я когда в Америку приехал, вообще в Централ-парке на травке спал, а ночью работал. Погода тогда хорошая стояла. Народу на травке много. Меня никто не трогал, лежит себе человек, как все.

– Я, пожалуй, тоже в Централ-парк поеду.

– Чудак, – вздохнул Саша. – Зачем тебе-то в парк?! У меня тогда денег не было… Ну ладно. Сейчас объясню, как проехать. Только подожди, пока солнце взойдет, сейчас там ведь роса.

* * *

День был теплым и прозрачным. В Централ-парке пахло свежестью и горьковатым запахом опавших листьев. Я сошел с дорожки в газон, лег недалеко от полного молодого человека в очках с такой же полной очкастой подружкой рядом, закинул руки за голову, и понемногу окружающий мир стал сливаться в одно радужное пятно.

Я проснулся через пару часов. Народу вокруг заметно прибавилось. Молодой человек в очках и его подружка продолжали сидеть в той же позе, испуская на мир сквозь линзы очков ровное американское блаженство.

Я опять уснул и проснулся снова уже во второй половине дня. Солнце теперь светило в просветы между деревьев с западной стороны, и его лучи уже не были такими теплыми. Я встал, направился к выходу из парка и не спеша побрел по улице, не имея ни малейшего понятия о том, где нахожусь. Толпа обтекала меня с двух сторон. Люди останавливались, заходили в магазины и бары, садились в машины, чтобы ехать домой. Высоко над улицей, над крышами домов и щитами реклам цвел закат, но он, похоже, никого не трогал. Меня, в свою очередь, не трогало то, что происходило вокруг. Я скользил в толпе, как капля ртути в воде. Никакого взаимопроникновения.

Потом я набрел на станцию подземки и спустился в нее.

К мосту мне удалось попасть только в сумерках. Он черным угловатым скелетом маячил впереди. Чтобы добраться до него, нужно было пересечь пустырь, примыкающий к реке, тусклой серой лентой текущей к океану. Вокруг не было никакого жилья, только вдалеке горели окна двух небоскребов, а возле моста светилось пламя небольшого костра. Похоже, те, о ком говорил шкипер, были здесь.

«Странные типы эти ребята, – подумал я, направляясь к костру. – Зачем им здесь собираться и тем более ночевать, если они уже давно не бродяги?»

Достигнув примерно середины пустыря, я вдруг услышал нечто знакомое и сначала не поверил своим ушам, но, пройдя еще с десяток шагов, напряг слух и понял, что не ослышался. Впереди, у костра, хором под гитару старательно выводили романс «Гори, гори, моя звезда».

Я подошел еще ближе и увидел лица, черные, желтые и белые, полный интернационал, всего девять человек.

Я во все глаза смотрел на эту разномастную капеллу, которая дико искажала русские слова, но выводила романс с таким чисто русским надрывом, что становилось не по себе. На меня они не обращали ни малейшего внимания, а когда закончили петь, один из них, невысокий мулат с шапкой жестких волос, спросил:

– Эй, парень, что тебе здесь надо?

– Мне нужен Луис, – ответил я.

– Ну, допустим, я и есть Луис. Что дальше?

– Говорят, ты хорошо знал Морозника.

– Здесь все хорошо знали Саню, и что с того?

«Саню», – усмехнулся я про себя и сказал:

– Он мне нужен.

При этих словах в мою сторону обернулась вся банда, а Луис отложил гитару и подошел ко мне ближе. Он долго рассматривал меня, а потом произнес:

– Этой песне, что мы сейчас пели, научил нас Морозник, но это не главное, поскольку кроме этого он научил нас многому другому, благодаря чему мы не подохли, как крысы в своих норах, от наркотиков, спиртного и тоски или просто не замерзли холодной зимней ночью, благодаря чему мы вместе. Но и мы не можем найти Саню. А ты… ты что, хорошо его знал?

– Нет. Даже никогда не видел, но хочу его найти.

– Зачем он тебе?

– Ты не поймешь. Я тоже русский.

– Русский?! – в карих глазах мулата мелькнуло удивление, и он повернулся к своим. – Это русский. Он хочет найти Саню.

Послышались несколько удивленных возгласов.

– Ребятам нравится, что ты хочешь найти Саню, – сказал Луис, когда присутствующие, потеснившись, освободили мне место возле бочки с костром.

– Ты можешь рассказать мне о нем, о том, чему он вас научил? – спросил я.

Луис, прежде чем что-либо произнести, какое-то время рассеяно смотрел поверх моей головы.

– Это странная история о русском парне, который появился в Нью-Йорке несколько лет назад, – наконец, сказал он, – и смог обосноваться в Гарлеме, а это не шутка. Там не каждый негр выживет. Ты можешь в нее не поверить. Так что для начала я расскажу то, чему он нас научил. Я из Гондураса. Моя мать была очень набожной женщиной. Она водила нас в церковь. И мы все вместе – она, я и мой брат – просили Бога о лучшей доле. Но он нам не помогал. Мать так и умерла в нищете, а мы с братом уехали в Америку, но и здесь нам не везло. Мы были бродягами, пока не встретили Саню Морозника. Он нас многому научил, как и всех этих людей, – Луис обвел рукой друзей, сидящих вокруг костра. Он учил нас, что мир и все, что в нем находится, есть энергия, и мы тоже. Все, что окружает каждого из нас – хорошее или плохое – есть продукт воображения его собственного мозга. Он говорил, что человек к двадцати пяти годам – это сосуд, полный всякого дерьма, и потому он сам виноват во всех своих напастях. Ведь подобное притягивает подобное. А Бог любит всех, но Он не может втиснуть в тебя свою божественную любовь, поскольку ты полон дерьма, и там нет места для Его любви. Каждый должен сам очистить себя, ибо Бог не может этого сделать за тебя. И только тогда войдет в тебя Его сияние, и ты станешь счастлив. Вот так говорил Саня. Сначала мы не верили ему, но один раз он вылечил моего брата, когда тот заработал воспаление легких, проспав пьяным ночь на сыром асфальте. Потом, когда мне предложили работу, Морозник сказал, чтобы я отказался от нее. Я с большим трудом заставил себя это сделать, уже утром, когда надо было выходить. Я и еще шесть человек должны были зачищать трюмы на танкере. Это была хорошая работа, за нее много платили. Так вот, все шесть погибли в тот же день. Трюмы танкера как следует не провентилировали, там остались пары, которые и взорвались от случайной искры. Вот тогда мы и поверили ему. Еще был случай с Ченом. Он помог ему вернуть девушку. Морозник научил нас, как избавляться от дерьма в себе. Он говорил, что если мы не сделаем этого, то будем бесконечно ходить по кругу, а все неприятности, которые преследовали нас, будут с каждым витком усугубляться.

– Что было дальше? – спросил я.

– Дальше? – усмехнулся Луис. – Не все происходит так быстро, как хотелось бы, и еще года полтора мы бедствовали, а потом жизнь стала меняться. Вокруг стали появляться люди, в существование которых раньше трудно было поверить. Очень хорошие люди. Здесь сидят те, кто поверил Морознику. Это бывшие бродяги. Теперь все они имеют крышу над головой, хорошую работу и даже семью. Мы собираемся здесь в теплые дни. Сюда однажды осенью привел нас Саня. До этого мы имели пристанище в пригороде. Но в округе началось воровство. Местные показали копам на нас, и нам пришлось срочно убираться оттуда. Вечер в тот день был холодный, с дождем. У бродяг зуб на зуб не попадал. Мы зашли под мост и развели костер. Потом Саня достал из сумки две больших бутылки виски и, пустив их по кругу, стал говорить. И вот тогда мы впервые по-настоящему прислушались к его словам. Нас вместе с ним было тринадцать человек, и каждый из нас смог согреться, каждый почувствовал, как изнутри него сквозь весь хлам жизни и паршивое настроение пробивается тонкий светлый лучик. До сих пор помню, как это было. Я словно сидел в каком-то темном загаженном котами подвале, и вдруг появился свет, нет, не электрический, другой, необыкновенный. Вот такой был Саня Морозник.

– Мне говорили, что он не вернулся из Гарлема, – сказал я после некоторого молчания.

– Все верно, – Луис глубоко вздохнул и обвел глазами всех людей, сидящих у костра. – Он уходил туда каждое утро, иногда оставался там на несколько дней, но потом возвращался. А в тот проклятый день, когда пропала Нурет, он ушел туда ночью и больше не вернулся. Мы пытались найти его, но у нас ничего не вышло. Нам дали понять, чтобы мы не совали свой нос туда, куда не надо. В это дело замешаны опасные типы, – Луис испытующее посмотрел на меня. – Ну что, ты по-прежнему хочешь отыскать Саню?

– Да, – сказал я.

– Ну что ж. Тогда тебе не помешает услышать всю эту историю. Она звучит неправдоподобно, но все так и было. Морозник появился в Нью-Йорке несколько лет назад. Он перебрался из Мексики. Мы встретили его через год после этого. Не знаю, почему он выбрал именно нас, бродяг, и остался жить с нами. Наверное, потому, что благополучные и сытые люди глухи. И он выбрал нас. Еще через полтора года он пошел в Гарлем. Там его взял к себе в банду Кок, после того, как он измочалил в баре четверых его ребят. Они были без оружия, поскольку бар принадлежал Бушу, племяннику Золотого Кью, а Кью держал в страхе если не весь Гарлем, то три его четверти точно. Поэтому с племянником считались, и никто не приходил в его бар с оружием. А в рукопашную против Сани никто устоять не мог. Кок это оценил. Он был сущим отморозком, но какие-то мозги имел и вовремя сообразил, что живым этот белый принесет больше пользы, чем мертвым. Саня год отработал в банде Кока, пока тот не нарвался на пулю при разборке с латинос. После смерти Коха банда стала сдавать позиции в Гарлеме и разваливаться. Два его наследника никак не могли поделить власть. Началась междоусобица. Саня к тому времени имел влияние в банде, но в разборках не участвовал, держался в стороне. В конце концов банда Кока перестала существовать. Саня остался в Гарлеме. Более того, он открыл там школу рукопашного боя. Народ к нему повалил. Кое-кто, конечно, кривил морду оттого, что в самом, так сказать, сердце черной расы обосновалась белая задница. Но Саня продолжал оставаться в Гарлеме, и его никто не трогал. Он вел себя как негр, даже выучился петь спиричуэл, чем склонил на свою сторону немало сердец в Гарлеме. Но, как выяснилось позже, его интересовало только сердце смазливой и своенравной барменши из «Обсидиана». Она была в какой-то связи с черными мусульманами, а те выделывали в Гарлеме черт знает что. Их побаивался даже Золотой Кью, известный бабник, который переимел много смазливых баб в Гарлеме, но на Нурет глаз не положил. А вот Саня это сделал и, видимо, давно. Я подозреваю, что из-за этого он и остался в Гарлеме и, более того, стал там своим. Но попытаться подъехать к Нурет значило бы бросить вызов черным мусульманам, и Саня не побоялся этого сделать. Он говорил, что они, на самом деле, играют с дьяволом, а дьявол может зацепиться лишь за грязь в твоем сознании, а его сознание чисто и потому черным его не взять. Так оно поначалу и было. Он пришел в бар к Нурет, преподнес ей огромный букет белых роз и сказал, что его сердце принадлежит только ей и вся его жизнь продолжается только ради нее. Тут стоит заметить, что Нурет была сущей бандиткой. Она никогда не ругалась и вообще вела себя как леди, но если ей что-то не нравилось, то эта особа могла без лишних слов засветить нахалу бутылкой по голове прямо из-за стойки, а потом еще и высчитать с бедняги ее стоимость. Черные ребята все сохли по ней. Это были крутые парни, потому что простому негру и в голову бы не пришло мечтать о Нурет, но ни один из них не решался назначить свидание этой черной пантере. Впрочем, не такая она уж и черная. Не знаю, слышала ли она о Сане до этого или нет, но белый парень поразил ее воображение. Он заявился в Гарлем, да еще и в «Обсидиан», где собирались сливки местного общества, с огромным букетом белых роз и публично признался ей в любви. Нурет была буквально ошеломлена, чего с ней до этого никогда не случалось. Она стояла и смотрела во все глаза на Саню Морозника, вероятно, ожидая, что сейчас черные ребята, сидящие в баре, выкинут этого самоубийцу вон, открыв входную дверь его собственной головой. Но никто даже не пикнул. И это еще больше поразило Нурет. Видимо, тогда она поняла, что перед ней стоит настоящий Мужчина, и приняла от него цветы. Потом их часто стали видеть вместе. Мусульмане Саню пока не трогали. В его школе тренировалось в общей сложности человек сто. Там были бандиты, просто крутая шпана и обыкновенные негры, но каждый из них пошел бы за Саней в огонь и в воду. Через пару месяцев мусульмане закатили пробный шар, они послали пятерку крепких ребят отделать Морозника, но у тех ничего не вышло. Саня сам намял им бока. Просто пристрелить его было нельзя, ведь о назревающем конфликте знали все, в том числе и полиция. Она предупредила мусульман, чтобы те не смели этого делать. В Гарлеме и без того хватало трупов. Кроме того, не так уж и просто пристрелить человека, который всегда начеку. Тогда эти ублюдки пошли по другому пути. В Гарлеме живут выходцы с Гаити, которые практикуют культ Вуду. Мусульмане обратились к ним. Саню колдовство не взяло, зато досталось Нурет. Ее два раза вырвало черной кровью, но Саня выходил ее, а потом, смекнув в чем дело, наведался в час ночи в «Сундук». Так назывался дом, где жили жрецы Вуду. За пятнадцать минут он перевернул там все вверх дном, а потом вышел оттуда, волоча за ноги полуживого Соля Дежу, главного жреца. Он проволок его мордой по асфальту целый квартал и бросил на пустыре, недалеко от бара Симона Летье, тоже выходца из Гаити. Остальным личностям, находящимся в «Сундуке», он просто переломал кости. Потом в Гарлеме долго обсуждали этот случай, стали говорить, что Вуду на белого не действует и что Саня сам шаман, еще похлеще этих ублюдков с Гаити. Золотой Кью сделал Сане предложение идти к нему в телохранители. Морозник отказался. Он вместе с Нурет переселился в Бронкс, но оба продолжали ездить в Гарлем. На Санину жизнь все-таки пару раз покушались, но он был словно заколдованный. Один раз в него стреляли почти в упор, а пуля распорола лишь одежду на плече. Саня продолжал тренировать негров, а Нурет ходила на работу в бар. Всем казалось, что на этой истории можно поставить точку, но однажды Нурет исчезла, а к Сане Морознику на улице подошел какой-то подросток и передал записку. Там было сказано, что если он хочет увидеть Нурет, то ночью должен придти по такому-то адресу. Саня не сказал нам адрес, не хотел впутывать в это дело. Он пошел один и просто исчез в Гарлеме. А Нурет по-прежнему работает в баре. Кое-кто из наших пытался подъехать к ней и выяснить, что произошло с Морозником, но из этого ничего не получилось. Вот такая история, хочешь, верь в нее, хочешь, нет, – Луис замолчал, и наступила тишина, которая нарушалась лишь легким потрескиванием угольков в костре.

Я отвел глаза от лица Луиса, посмотрел по сторонам и обнаружил, что уже глухая ночь. Люди, сидящие возле костра, выжидающе смотрели на меня. Я обвел взглядом эти лица – желтые, черные, белые – и заметил, что все они похожи друг на друга выражением своих глаз.

– Я буду его искать, но вы должны мне помочь, – сказал я.

– Нам нравится твой ответ, – сказал Луис.

Остальные молча пожали мне руку.

– Можешь рассчитывать на нас, – хлопнул меня по плечу Луис – Все, что в наших силах, мы сделаем. Но мы не можем идти с тобой в Гарлем. Нас там знают как людей Морозника. Именно поэтому мы не можем его найти. Если нас увидят с тобой, считай, что ты засвечен. Люди, которых он тренировал, тоже не добились успеха в этом деле. Двоих из них нашли с перерезанными глотками. Люди говорили, что они попали в драку с поножовщиной, но я думаю, что им удалось что-то узнать, но донести информацию им не дали. Еще одного пристрелили, после того, как он пытался поговорить с Нурет, когда она шла после работы домой. Поэтому мне думается, что она что-то знает. У тебя есть шанс, потому что ты новый человек, но ты белый. Как ты попадешь в Гарлем? Ведь там придется жить, если ты хочешь найти Морозника. Чтобы белый жил в Гарлеме – я такого не слышал. Конечно, за исключением Сани.

– Я слышал, что Бушу в бар требуется официант, а это заведение совсем недалеко от «Обсидиана», – сказал негр, сидевший у костра. – Только надо приходить ближе к ночи. Буш раньше не открывается.

– Ты думаешь, его туда возьмут? – усмехнулся Луис.

– Чем черт не шутит, – пожал плечами негр.

Луис задумчиво посмотрел на меня.

– С чего-то надо начинать это дело. Попробуешь?

– Да, – согласился я.

– Чтобы идти в Гарлем, надо как следует подготовиться, – начал инструктировать меня Луис. – Тебе придется учиться вести себя в Гарлеме так, чтобы тебе не открутили башку, по крайней мере, сразу. Во-первых, ты приедешь туда на такси. Пусть оно ждет тебя возле бара. Хотя таксисты не очень охотно это делают, но ты попробуй уговорить шофера. Во-вторых…

Поучения Луиса затянулись надолго. Ему помогали все присутствующие. Потом мы сообща мы пришли к выводу, что начинать надо с Нурет. Она что-то знает о Морознике, но молчит по непонятной причине. Следовательно, только она может помочь. Исходя из этого, мне следовало поначалу притереться в Гарлеме, чтобы моя белая физиономия не вызывала раздражение, по крайней мере, в квартале, где расположены оба бара. Тогда я смогу зайти в «Обсидиан», и это будет выглядеть не совсем естественно, но, по крайней мере, не столь вызывающе. Потом, когда к моему появлению там привыкнут, мне надо будет попытаться каким-то образом втереться в доверие к Нурет и уже тогда попытаться выведать что-то о Морознике. Может, после знакомства с ним она стала питать некоторые симпатии к русским.

Это был предварительный план, который я мог изменять по ходу дела, ввиду вновь возникших обстоятельств.

Совещание мы закончили под утро, когда вдалеке, на границе Квинса, вырвался из подземки первый поезд. Когда мы удалялись от моста, горизонт за нашими спинами уже заливался алым светом, и легкий шум, поднимающийся над Нью-Йорком, уже пробивал прохладу утра.

Я простился с парнями у станции подземки, пожав поочередно девять разноцветных рук.

– У тебя есть мой телефон. В случае чего звони. Мы собираемся здесь, под мостом, раз в неделю, если позволяет погода, – сказал мне Луис на прощанье.

– Зачем?

Светло-карие глаза Луиса посмотрели на меня с едва заметной иронией.

– Не догадываешься?

Я пожал плечами.

– Чтобы помнить друг о друге и о том, чему нас научил Морозник. Человек время от времени должен оказываться в естественной для него среде, чтобы глотнуть свежего воздуха, иначе все это, – Луис указал на виднеющиеся вдали небоскребы, – задавит его. Мы еще не настолько сильны. Противостоять всему этому в одиночку мог только Саня.

Луис махнул мне рукой и исчез в чреве станции. Я посмотрел на часы и пошел ловить такси, решив, что успею застать на набережной Сашу.

* * *

Когда я подъехал, он уже катил свою тележку по набережной. Лицо у Саши было хмурым. Меня он заметил лишь тогда, когда я его окликнул.

– А! – оживился он. – Это ты! Сосисок хочешь? У меня остались.

– Давай, – сказал я, почувствовав голод при слове «сосиска».

– В доме шухер. Арестовали уйму народа. Кроме того, какой-то тип сломал той ночью полицейскому челюсть. Теперь этого парня разыскивают, – рассказывал Саша, пока я ел сосиски. – Это случайно не ты?

Я неопределенно пожал плечами.

– Понятно, – сказал Саша. – В общем, в дом тебе лучше не соваться. Надо переждать. Ты вот что сделай. На Восемьдесят шестой улице, недалеко от подземки есть дешевый отельчик, вообще-то, он для свиданий, или, как здесь говорят, отель на час, но там чисто и с полицией у них договоренность, чтобы не тревожили. Ты поезжай пока туда, переждешь, когда все успокоится, и вернешься.

Мы расстались у пиццерии. Саша взглянул на нависшее над горизонтом солнце, вздохнул и сказал:

– Это разве солнце. У нас оно вот такое! – и развел во всю ширь руками, а потом, сутулясь, поволок свою тележку в пиццерию.

До Восемьдесят шестой я добрался на метро.

Внешне отель был неприметным зданием, построенным где-то в районе пятидесятых. Внутри было прохладно и тихо. За конторкой скучал портье. Увидев меня, он слегка оживился. Когда я сказал, что мне нужен номер на три дня, он удивился, но, тем не менее, записал мое имя в журнал и выдал ключи.

Войдя в номер, я первым делом принял душ, а потом сразу лег спать и проснулся лишь вечером.

Оставив портье ключи, я покинул отель и дошел по улице до небольшого кафе.

Машинально пережевывая безвкусную еду и запивая ее таким же безвкусным кофе, я рассматривал улицу. По ней спешил народ, по проезжей части неслись машины. Мелькающие в полумраке лица и огни навевали мысль о некой тайне. Но никакой тайны тут и в помине не было, кругом лишь суетились люди, выжатые прессом дня и стремящиеся домой. Тайной была та история, в которую я попал, она витала вокруг Морозника, и он сам тоже был тайной. Что-то слишком много тайн. Я поставил чашку с недопитым кофе и вышел на улицу.

Первые двое таксистов отказались ехать в Гарлем. Они были белыми. Тогда я нашел негра на раздолбанном «Форде», он был худым и длинным, как баскетболист. Я сказал ему, что мне нужно в Гарлем. Услышав это, водитель долго с интересом рассматривал меня, потом пожал плечами и жестом пригласил в машину. Я назвал адрес, и мы тронулись.

Гарлем даже ночью, когда все и так черно, умудрялся быть черней других районов. Я понял, что мы въехали в него, раньше, чем таксист удосужился сообщить мне об этом.

Бар Буша был натуральной конурой с идиотским фонарем из железа, стилизованным под старину.

Фонарь лил свой зеленый свет прямо на головы входящих которые, остановившись, чтобы распахнуть дверь с рифленым стеклом, на мгновение делались похожими на мертвецов.

– Вы подождете, когда я выйду обратно? – обратился я к водителю, немного понаблюдав за баром.

– Двадцать баксов сверху счетчика, – сказал он. – Деньги сейчас.

Я сунул ему купюру и вышел из такси.

Толкнув дверь, я вошел в бар. Там сидели десятка полтора скучающих черномазых ребят, и все они сразу уставились на меня. Этот общий взгляд, в первый момент выражающий крайнее изумление, быстро становился враждебным. Две темные особы женского пола, смотревшие на меня с профессиональной доброжелательностью в глазах, ничуть не скрашивали его. Под этим общим недружелюбным взглядом я прошел до стойки и небрежно осведомился у огромного толстого негра, который, скрестив на груди руки, стоял за ней, не он ли хозяин заведения. Получив едва заметный кивок в качестве утвердительного ответа, я так же небрежно обронил:

– Я слышал, что вам требуется официант.

– И что?.. – флегматично спросил бармен.

– Я хочу получить эту работу.

В глазах бармена, прежде ничего не выражающих, мелькнуло явное удивление.

– Ты псих, что ли? Это заведение для черных.

– Только для негров? – уточнил я.

Бармен с неожиданным для такой туши проворством протянул руку через стойку и схватил меня за грудки.

– Я русский, – произнес я, прежде чем он успел открыть свой рот. – А русский – это дважды негр, понял? Русскому негру нужна работа, понятно? И я хочу наняться именно сюда, потому что мне противно обслуживать белые американские задницы.

– Проваливай, говнюк! – сказал бармен и разжал свою лапу. – Даю тебе десять секунд на то, чтобы убраться отсюда.

Я развернулся и побрел к двери, весь зал по-прежнему провожал меня взглядом. Что-то не так было в том, что я беспрепятственно уходил из бара. Так оно и вышло. Едва я открыл дверь, как на меня набросились два молодых негра, которые, видимо, решили, что этот придурковатый белый – легкая добыча. Я был начеку, потому легко ушел от прямого удара в челюсть и, поднырнув под руку, схватил одного негра за ногу, резко выпрямился и перекинул его через себя. Негр, пробив дверное стекло, с грохотом ввалился в дверь. Это было лишним, но так уж получилось. Второй негр попытался поймать меня в неудобной позиции ударом с левой. Я успел прикрыть подбородок плечом и изо всей силы пнул его ногой в район печени. Парень тут же переломился пополам от боли. Я повертел головой по сторонам и обнаружил, что серьезно влип – такси не было. Прежде чем бежать, я окинул взглядом пространство возле бара в надежде, что водитель такси решил просто переехать на другое место, но машины нигде не было. Либо водитель решил сознательно подставить белого джентльмена, либо его попросили отъехать эти черные юниоры, которые теперь корчились по обе стороны входной двери.

Теперь оставалось только бежать, что я и сделал. Удалившись от бара примерно на полквартала, я решил перейти на шаг, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, и в это время передо мной возникли три силуэта. Они словно материализовались из вонючей темноты гарлемской ночи. Я не стал выслушивать претензии по поводу того, что расхаживаю по Гарлему среди ночи со своей белой рожей, и без лишних слов короткими ударами уложил двоих на асфальт, – терять мне, похоже, было уже нечего, – а третий бросился бежать. Я не стал его преследовать и пошел от места драки быстрым шагом, лелея слабую надежду на то, что найду такси. Я тогда еще не знал, что поймать в ночном Гарлеме такси, это все равно, что выловить золотую рыбку в сточной канаве.

Дорогу я более или менее запомнил, когда ехал сюда. По моим расчетам, до границы Гарлема было минут двадцать-двадцать пять хорошего хода.

Где-то впереди неожиданно зазвучала музыка. Присмотревшись, я обнаружил прямо по курсу, на фоне неяркого светильника, горевшего над входом в один из домов, группу парней числом человек в шесть. Цветные пускали по кругу бутылку и при этом двигались в такт музыке. Прежде чем они меня обнаружили, я перешел на другую сторону улицы. Здесь было гораздо темней, и мне удалось незамеченным проскользнуть мимо.

Минут через пять в мою спину ударил свет фар. «Может, такси», – подумал я и обернулся, прикрывая глаза ладонью. «А если погоня?!» – запоздало пришла в голову другая мысль, но было слишком поздно. Машина, скрипя тормозами, резко затормозила рядом, и из нее выскочила целая орава негров. Они бросились на меня все разом, кто-то из них метнул в меня бейсбольную биту. Я успел увернуться, делая при этом разворот на сто восемьдесят градусов, но бита, тем не менее, обожгла мне ухо и упала в метрах трех от меня. Я побежал, успев на ходу подхватить ее с земли. Когда сзади грохнул выстрел, я понял, что негры настроены серьезно. Безусловно, было с чего! Какой-то белый заявился в одиночку в Гарлем, отколотил черных ребят и теперь спокойно удаляется. Интересно, как вышел бы из такого положения Морозник?

Мне пока везло. В момент выстрела я находился недалеко от угла дома и свернул за него, прежде чем последовал второй выстрел. Оказавшись на другой улице, которая была еще темней предыдущей, я приналег на ноги, автоматически отмечая отклонение от маршрута, по которому прибыл в Гарлем.

Когда сзади в спину опять брызнул желтый свет фар, мои глаза обнаружили на стене дома пожарную лестницу. Я сунул биту за пазуху и, не сбавляя хода, подпрыгнул, уцепился за ее нижнюю перекладину, затем подтянулся и стал карабкаться вверх. Когда я достиг второго этажа, снизу снова грянули выстрелы. Пули вошли в стену рядом со мной. Мне ничего не оставалось делать, как перепрыгнуть длинный балкон, примыкающий к лестнице. Я плашмя растянулся на нем и стал наблюдать в щель между ограждениями балкона за тем, что делается внизу. Похоже, там шло совещание. Тогда я тоже стал быстро прикидывать, что предпринять дальше. Выход был только один: влезть в квартиру, жильцы которой, наверное, проснулись, но они, конечно же, имеют опыт в таких делах и не станут вскакивать с кроватей, включать свет и выглядывать в окно. И уж наверняка не станут звонить в полицию.

Между тем, черные закончили совещание, и один из них, опираясь на спины товарищей, забрался на лестницу. Потом он достал из-за пояса пистолет и, держа его в руке, стал карабкаться вверх. Я наблюдал за ним, пока он не оказался на расстоянии чуть больше метра от балкона. Выбрав момент, когда негр подтягивался на руке, в которой был пистолет, я вскочил и ударил по ней битой. Негр взвыл и выронил пистолет. Я тут же ударил по второй руке. Он заорал уже гораздо громче и застыл на лестнице, цепляясь за нее запястьями. «Не боец», – подумал я, и тут снизу грохнул еще один выстрел. Похоже, банда была вооружена до зубов. Чтобы не задели снизу пулей, я опять лег на балкон. Позиция у меня была неплохой, но если по лестнице полезет кто-то еще, то теперь он будет начеку и прострелит мне голову, едва она появится над балконом. «Похоже, мне придется лезть в квартиру к таким же черным, и в этом тоже есть риск нарваться на пулю. Но, может, здесь живут мирные люди», – с этими мыслями я попытался нащупать рукой стекло и вдруг обнаружил, что его нет. На какое-то мгновение я застыл у окна, а потом, сообразив, что квартира нежилая, перекинул ногу через подоконник и тут подумал о том, что те горячие ребята внизу наверняка тоже знают об этом. Все-таки они местные. А если так, то они могут проникнуть в нее через входную дверь и двинуться мне навстречу или просто подождать меня на лестничной клетке. В это время внизу хлопнула дверь подъезда. Я тут же перекинул ногу обратно на балкон и осторожно выглянул вниз. Возле машины никого не было. Видимо, все негры вошли в подъезд. Надо было на что-то решаться прямо сейчас. И я решился.

Машина стояла в метрах двух от балкона. Скорей всего, они в ней кого-то оставили. Будем надеяться, что не с пистолетом.

Я прыгнул. Приземление оказалось более жестким, чем я ожидал, но крыша кабины все-таки сыграла роль амортизатора, и ног я не повредил, только свалился с нее вниз. В машине сидели двое, похоже, изрядные тугодумы, потому что они не выскочили из нее сразу, а когда это сделали, я успел подняться и двинуть негра, который появился со стороны водителя, битой по голове. Его товарищ метнулся в сторону и заорал. Я забрался в машину и обнаружил, что ключи торчат в замке зажигания.

«Ура, Америка!» – на моем лице появилась кривая ухмылка.

Машина завелась сразу. Пока я трогался, из подъезда выскочил негр. Этот парень соображал явно быстрей тех, которые сидели в машине, потому что он сразу начал стрелять. В окне справа от меня образовалась дырка, и я тут же упал правым плечом на сидение пассажира, продолжая левой рукой наугад вести машину. Это кончилось тем, что она в конце концов врезалась в столб. Но мне все же удалось метров на двести оторваться от преследователей, и теперь они остались без машины. Скорость, при которой произошло столкновение, была небольшой – километров тридцать в час, поэтому я отделался парой легких ушибов.

Выскакивая из машины, я не забыл прихватить с собой биту и, на всякий случай, ключ зажигания. Немного отбежав, я оглянулся назад. В темноте ничего нельзя было разглядеть, зато несколькими секундами позже до моих ушей донесся глухой топот ног. Это бежали черномазые. Я тоже побежал, в полной темноте и неизвестно куда, прикидывая по пути свои шансы. Их было примерно пятьдесят на пятьдесят. Постепенно мои глаза привыкли к мраку, и я стал различать не только темные контуры домов вокруг, но и темные провалы окон в них. Иногда попадались дома с целыми стеклами в окнах – жилые, но их становилось все меньше. Меня вынесло на какой-то пустырь. Я на мгновение остановился, соображая, в какую сторону податься. Потом, решив, что лучше не находиться на открытом пространстве, побежал к строению, темнеющему впереди и похожему на производственный цех. Асфальт кончился. Под ногами хрустела щебенка, потом пошла просто земля.

Я остановился перед большим массивным зданием. Окна в нем присутствовали, но это был не жилой дом, а, скорее всего, бывшая школа или что-то в этом роде. Я вытер рукавом пот, который стекал на глаза и, обойдя здание, побежал дальше. Впереди замаячили какие-то развалины и потянуло горелым. Видимо, недавно здесь был пожар. Я обогнул развалины стороной и, попав на широкую улицу, двинулся по ней. Она вела в нужном мне направлении, к границе Гарлема. По крайней мере, я надеялся на то, что это так. Здесь кое-где горели фонари, и на нижних этажах попадались даже витрины, кое-где заколоченные листами железа. Но тишина здесь все равно была черной, вонючей и грязной. Она лезла под одежду, в легкие, въедалась в поры. Шагая по этой улице, я подумал, что понять то, что я вышел за пределы Гарлема, будет совсем просто, даже ночью.

Сзади раздался шум легковой машины. Наученный горьким опытом, я быстро вернулся к подъезду дома, который только что миновал, и вошел в него, осторожно прикрыв дверь. В подъезде кто-то был. Я медленно поднялся по ступеням, держа биту наготове. Откуда-то сверху, со второго или даже с третьего этажа лился, слегка разбавляя темноту, свет лампочки. Я остановился, вглядываясь вперед, и увидел молодую негритянку, совершенно голую, с большими грудями. Она стояла ко мне боком, упершись руками в стену, прогнувшись в спине и отставив зад. Над ней трудился, пристроившись сзади, крупный негр в кожаных штанах. Деваться мне было некуда, я стоял и смотрел, пока они не заметили меня.

Негр выругался и произнес:

– Ты что уставился?! Ты… – он вдруг осекся и стал внимательно разглядывать меня. – Белый!.. Невесть откуда взявшийся белый мальчик, который любит подглядывать в замочную скважину, – негр, застегивая штаны, не спеша приближался ко мне. – За такое удовольствие нужно платить.

– Ты трахаешься, а мне платить? – негромко обронил я, сдерживая нарастающее бешенство.

Очевидно, этот гад считал всех белых жалкими и трусливыми недоделками, с которыми можно делать что угодно.

– Да ты к тому же не американец, – заметив мой чудовищный акцент, произнес негр.

В его голосе зазвучало презрение. Этот гражданин Америки, который жил на пособие и трахался по чужим подъездам, тоже причислял себя к высшей расе.

– Положи палочку, мальчик, здесь она тебе не поможет, – кивнул он на биту.

Я кинул биту на пол.

– Вот так, – удовлетворенно произнес негр и, не спеша, словно ему это лень было делать, на всю длину вытянул вперед свою лапу и сгреб меня за грудки.

Я дождался, когда он это сделает и, согнув ноги в коленях, поднырнул ему под руку и оказался с ее внешней стороны. Негр, еще не понимая, что происходит, продолжал крепко сжимать свою лапу. Я резко крутанулся вокруг своей оси и выставил вперед ногу. Черный без звука ушел головой вниз с трех ступенек. Я спустился вслед за ним. Парень оказался крепким, возможно, ему просто повезло, и падение оказалось удачным. Как бы то ни было, но негр уже поднимался. Я дождался, когда он это сделает, и нанес ему три сильных удара по корпусу. Внутри у меня уже по-настоящему все кипело. Эти черные ублюдки спокойно ходят здесь среди белых и вытворяют что хотят. И попробуй их тронь – до конца жизни не отмоешься. Говорят, так было в советские времена, когда даже раз съездить по черному хайлу какого-нибудь зарвавшегося студента из Зимбабве было чревато последствиями. И вот теперь этот здоровый черный придурок, сидящий на шее белых налогоплательщиков и презирающий их, надумал обращаться со мной так же, как с ними. Нет, мой угнетенный брат, белые не все одинаковые и сейчас ты это поймешь.

Негру было плохо – я надавал ему по печени и по почкам, не жалея кулаков. Я схватил его за густые патлы и посмотрел в глаза, в которые уже наплывал страх. Нигер боялся. Боялся белого, в своем районе! Но мне было этого мало, и я, резко рванув его голову вниз, выбросил ей навстречу свое колено. Раздался характерный звук – как минимум перелом челюсти. Может быть, теперь эта скотина будет обходить белых стороной. Поверженный противник лежал на полу, но мне по-прежнему было этого мало. Как там делалось в старые добрые времена? Убить врага, спалить его дом и увести его женщину – все по полной программе. Тогда знали толк в таких делах.

Несколько мгновений я стоял над негром, понимая, что необходимо сделать что-то еще, чтобы получить полное удовлетворение, потому что если этой ночью в Гарлеме с меня и спустят шкуру, то, по крайней мере, чтобы было за что. Но негр, словно мешок с костями, неподвижно лежал на полу, с него уже невозможно было получить никакого удовлетворения, тогда я, вдруг вспомнив о негритянке, поднялся по ступенькам и подошел к ней. Мне нужен был полный набор грехов, чтобы было за что расплачиваться. Она стояла зажавшись в угол, по-прежнему голая, и со страхом смотрела на меня.

– Ну что, красотка? – произнес я. – Дерьмо твой ухажер, ничего он не стоит.

От звука моего голоса она вздрогнула. Ее полные груди колыхнулись, и у меня вдруг стало сухо во рту. Если еще секунду назад я хотел сделать это ради самого факта, то теперь мне вдруг захотелось ее по-сумасшедшему, и эта черная сучка тут же уловила смену моего настроения. Она неожиданно раздвинула губы в улыбке и приподняла руками груди, как бы предлагая их мне. От этих грудей, с самых кончиков их торчащих сосков, вдруг словно пошли электрические разряды. Я вцепился в черные упругие бугры и сжал их. Негритянка застонала прямо мне в ухо. Мои руки скользнули вниз и легли на ее ягодицы. Я поднял ее и прижал спиной к стене. Она обвила меня своими ногами и крепко прижалась ко мне всем телом. Мы исступленно бились в такой позе минут пять. Мне показалось, что ей понравилось. Потом я отпустил негритянку на землю, а через минуту опять захотел ее, но в это время сзади раздался какой-то невнятный звук. Я быстро обернулся и увидел негра.

Он, пошатываясь, надвигался на меня с ножом в руке. Опережая его, я сделал быстрый шаг навстречу и ударил ногой в живот. Удар был не мощным, но резким и проникающим. Негру этого хватило. Он, отшатнувшись, сделал шаг назад, затем медленно опустился на пол и затих. Я нашарил на полу оброненный им нож, сунул его в карман, затем затащил девчонку на этаж выше и занялся с ней тем же самым, чем занимался несколько минут назад. Теперь она стояла ко мне задом и упиралась в подоконник руками.

Когда я вышел из подъезда, бешенство во мне слегка поутихло, но на смену ему пришел опасный кураж, который жаждал выхода. В заднем кармане джинсов у меня лежал нож, в руках была бита, то есть кое-какое оружие имелось. В голову пришла шальная мысль: а зачем же прятаться, как крысе, если из этой черной дыры нет возможности выбраться. Помирать так с музыкой. Пройдя немного вперед, я увидел целую витрину, расколотил ее битой и двинулся дальше. Миновав пару спящих кварталов, я заметил впереди кампанию молодых негров, рядом с ними стоял мощный магнитофон. Я не свернул на другую сторону улицы, а пошел прямо на них, держа биту за спиной. Один из негров заметил меня и ткнул в мою сторону пальцем. Остальные обернулись и уставились на меня, словно увидели что-то сверхъестественное. Потом на их лица, сменяя удивление, стали наплывать гнусные ухмылки. По одним этим рожам было понятно, что ничего кроме пакостей от них не дождешься. Да я ничего другого и не ждал и, прежде чем эта орава в кретинских вязаных шапочках двинет на меня, первым подошел к ним и произнес:

– Ну что, ниггеры? А?

Вопрос был чисто риторический, не рассчитанный на ответ, но он явно озадачил этих парней, по крайней мере, в первый момент. Чтобы вывести их из этого состояния, я пинком отправил их магнитофон на проезжую часть. На какой-то миг они остолбенели еще больше. Происходящее просто не укладывалось в их головах. Они, очевидно, ожидали, что невесть откуда взявшийся белый перепугается так, что обмочит штаны. Но этот белый вел себя, мягко говоря, нетипично. Я неожиданно ткнул битой в пах ближайшему из негров, затем она взлетела вверх, смачно прилипла к носу второго и завертелась в моих руках, как вентилятор. Я нещадно дубасил этих ребят, пока они не бросились врассыпную, оставив на месте побоища двух своих товарищей. Я рванулся за убегающими и, догнав одного из них, два раза огрел битой по спине. Негр заорал и упал. Тогда я стал преследовать еще двоих. В азарте я бежал за ними минут пять. Парни петляли по переулкам, сворачивали в подворотни, но я не отставал. Мне казалось, что я вот-вот их догоню. Но они в конце концов без следа растворились в гарлемской тьме.

Перейдя на шаг и немного отдышавшись, я обнаружил, что нахожусь в каком-то узком переулке с глухими, без окон, стенами домов. Пытаться выйти в темноте из этих закоулков на место, где я колотил черномазых, было нереально. Я пошел вперед, решив, что надо идти все время прямо, никуда не сворачивая, и, может, тогда удастся достичь границы Гарлема. Минут пятнадцать я шел в полной тишине, постепенно остывая, а потом сзади, не очень далеко от меня, раздался звук движущегося автомобиля. Я никак не прореагировал на это и продолжал идти. Но когда впереди мелькнул отблеск фар другой машины, я насторожился. Два автомобиля, не спеша двигающихся навстречу друг другу, могли оказаться ловушкой. Пройдя несколько метров, я втиснулся в узкую нишу между домами и стал ждать. Машины медленно сближались, они остановились неподалеку от меня. Из каждой выбралось человека по четыре. О чем-то посовещавшись, они сели обратно в свои драндулеты и разъехались. Я проводил их взглядом и подумал, что эти ребята не просто так, от скуки, патрулируют ночные кварталы, скорее всего, они ищут белого наглеца, то есть меня.

Выйдя из ниши, я быстро двинулся вперед, надеясь, что, раз проехав по этой улице, патруль здесь больше не появится.

Стояла глубокая ночь, но кое-где в домах еще светились окна, и мне, чтобы не попасть в их свет, приходилось выходить на проезжую часть. Теперь я шел медленней, зато бесшумно.

Улица постепенно сужалась. Возможно, я двигался к краю Гарлема, а возможно, в самое его сердце. Определить это не имелось возможности. Интересно, что я буду делать, когда утро застанет меня в самом центре этой черной помойки?

Неожиданно впереди раздался звонок мобильного телефона и я, еще больше замедлив шаг, напряг зрение, всматриваясь в темноту впереди себя.

Я заметил два черных силуэта, когда до них оставалось метров десять. Оба стояли ко мне спинами. Подкравшись ближе, я услышал обрывки их разговора и понял, что они кого-то поджидают. Вполне возможно, меня. А если так, то это значит, что местные устроили настоящую облаву, и дела мои плохи. Я не ориентировался на местности, не знал, в каком направлении двигаюсь, и не представлял себе, что встретится за следующим углом: такая же улица, перекресток или пустырь, и потому меня в конце концов должны были поймать.

«Этих сделаю», – подумал я, подкрадываясь ближе к неграм. Они по-прежнему находились спинами ко мне и беспечно болтали. Я подобрался еще ближе и рубанул того, что был справа, ребром ладони под ухо. Он молча повалился на своего приятеля, а затем на землю. Второй негр не сразу понял, в чем дело, а когда до него стало доходить, его шея уже извивалась в замке моих рук. Он долго трепыхался и сучил ногами. «Живучий гад, как и все они», – подумал я, и еще крепче сжал руки. Негр, наконец, затих. Я досчитал до двенадцати и отпустил его, чтобы этот парень мог вернуться из небытия.

Потом я их связал, собственными ремнями спина к спине и обшарил карманы. У одного был нож, у другого – пистолет. Я достал обойму – три патрона. Могло бы быть и больше, но в моем положении и это тоже неплохо. Денег у них оказалось на двоих двести сорок долларов плюс мобильный телефон. Тоже нормальный улов. Может, стоит начать ходить по ночам в Гарлем и грабить негров? Все-таки это более достойное занятие для мужчины, чем работа посудомойкой.

Глотки я им затыкать не стал. Пока они придут в себя, я уже буду далеко.

Некоторое время я шел быстрым ровным шагом, и мне ничто не препятствовало. Гарлем уже давно спал. На улице сейчас могли быть только те, кто искал меня. Потом сзади опять раздался шум автомобиля, и я резко свернул в какую-то щель. Что это было, переулок или просто проход между домами, в темноте нельзя было понять, но лишь бы не тупик.

Я шел в полной темноте, придерживаясь стены, и мне начинало казаться, что Нью-Йорк с его небоскребами, с шумной толпой на вечерних улицах, с важными полисменами на перекрестках – всего лишь мираж, который словно растворился навсегда в ночи, и теперь вместо него кругом всегда будут вот эти беспросветные темные улицы и закоулки.

Переулок немного стал расширяться. При этом он вольготно вилял то вправо, то влево, словно река, правда, вонючая на редкость. Когда я вынырнул из нее на какой-то очередной пустырь, то едва не запьянел от чистого воздуха. Отдышавшись, я вдруг понял, что не знаю, в каком направлении двигаться дальше – впереди был пустырь противоположный край которого терялся в темноте. Я молча смотрел туда и чувствовал, как меня начинает опутывать своими сетями другая жизнь или судьба, или черт знает что еще. Всего несколько дней назад я был ничем не связан с окружающей жизнью, в теперь, оставив по всему Гарлему свои визитки в виде синяков и поломанных конечностей, установил весьма оригинальную форму взаимоотношений с ней.

В этот момент я даже забыл, зачем пришел в Гарлем – мне нужен был тип с мерцающими глазами, который, возможно, знает, кто и по какой причине преследует меня. Потом я опять зашагал к противоположному краю пустыря, за которым появилась узкая, понемногу светлеющая полоска. У меня оставалось часа полтора на то, чтобы выбраться из Гарлема. Когда станет светло, это уже будет нереальным.

Пустырь оказался не совсем пустырем, впереди замаячило какое-то строение. Это был сгоревший наполовину дом. Я обходил его с левой стороны, когда сзади раздался какой-то хруст. Мне пришлось замереть в нелепой позе – на одной ноге, потом осторожно развернуться и долго вглядываться в темноту. Ничего не обнаружив, я медленно двинулся дальше.

За сгоревшим домом оказался еще один, тоже после пожара. Он выгорел изнутри. Гарью несло здорово, видимо, пожар произошел недавно. Под ногами похрустывало стекло, но даже сквозь этот звук мое ухо различило шорох, донесшийся сзади. За мной кто-то шел, в этом не было сомнения. Зачем ему это? Он безоружен и не решается напасть в одиночку? Возможно. Пока он не опасен, но оставлять его у себя в тылу не следовало. Ведь он наверняка связан с теми, кто меня разыскивает. Хвост протащится за мной по пустырю до жилых кварталов, а потом сообщит мое местонахождение.

Я дошел до угла и прибегнул к примитивной уловке – свернул за него и стал обходить дом по кругу, надеясь выйти преследователю в спину. Темнота была кромешной, даже под ногами ничего не было видно. Обогнув дом с другой стороны, я вышел на прежний маршрут и здесь едва не столкнулся со своим хвостом лоб в лоб. Видимо, не обнаружив меня, он что-то заподозрил и повернул обратно. Я среагировал гораздо быстрей. Бита в моих руках коротко и едва слышно свистнула, и человек, получив удар в голову, сделал пару шагов назад и упал на спину. Я тут же подскочил к нему. Он ворочался на земле, пытаясь подняться. Мне пришлось еще дважды ударить его, прежде чем он затих. Я нашел у него мобильный телефон и разбил о стену дома.

Теперь я шел быстро, почти бежал. Надо было торопиться. Над Гарлемом еще держалась темнота, но полоска неба у горизонта становилось все светлей.

Наконец, впереди неровными контурами домов прорисовался край пустыря. Я подумал о том, что теперь мне придется бежать, чтобы успеть достичь границ Гарлема до рассвета.

Добравшись до ближних домов – двух четырехэтажек из кирпича, я перешел на бег, но едва они остались позади, как из переулка, вывернула машина, и свет ее фар ударил мне в глаза. Я метнулся в сторону, затем развернулся и побежал обратно, но фары вспыхнули и там. Видимо, меня ждали. Знали, что я буду именно здесь. Наверное, хвост успел сообщить направление моего маршрута до того, как я его прибил.

Я стоял посреди улицы, с двух сторон пойманный в фокус фар, и не знал, что делать. Было предельно ясно, что если сейчас что-то не предпринять, то мне крышка. В голове мелькнула мысль о том, что в своей стране умирать все-таки предпочтительнее, чем в каком-то Гарлеме, на грязной улице.

Фары медленно приближались ко мне с обеих сторон. Я бросил взгляд в сторону пустыря. Пытаться прорваться туда не было смысла – на открытом месте меня просто переедут машиной. Хорошо, если бы рядом оказалась пожарная лестница, но ее не было. Я бросил взгляд на дом и в свете фар увидел дверь. Она находилась вровень с асфальтом и не имела ни ступеней, ни порога. «Наверное, черный ход», – подумал я и рванулся к двери – ничего другого мне не оставалось. Если она открыта, то меня возьмут не сразу. По крайней мере, не переедут колесами машин.

У двери не было даже ручки. Я вцепился в ее край и, обламывая ногти, потянул на себя. Она хоть и не сразу, но все-таки открылась. Я вошел в полную темноту, сделал два быстрых шага вперед и упал, споткнувшись о ступени. Тормоза машин уже визжали рядом. Я вскочил и, рискуя опять свалиться, в несколько прыжков взлетел вверх по ступеням, а затем остановился, соображая, что теперь предпринять. Я находился на промежуточной площадке между первым и вторым этажом. За мной гнались черные, за дверями тоже жили черные.

Внизу раздался топот ног. Я пальнул туда из пистолета, и кто-то заорал, затем хлопнула дверь. Эти шоколадные ребята не учли, что у меня пистолет, и я могу выстрелить. Теперь, узнав об этом, они наверняка разрабатывали новую тактику.

Я подумал, что надо бы спуститься вниз, ведь черный ход должен сообщаться с парадным, через которое можно выйти на другую сторону улицы. Но это было рискованно. Вдруг внизу кто-то остался и только и ждет, когда я спущусь.

Решение пришло в голову через несколько секунд. Я поднялся на второй этаж, выбрал квартиру, окна которой выходили на сторону, противоположную той, где сейчас стояли негры, резко вздохнул – была не была! – и одним ударом вынес дверь. Ворвавшись в квартиру, я ожидал криков, может быть, даже выстрелов, но ничего не произошло. Кругом стояла тишина и кромешная тьма. Я на ощупь двинулся вдоль стены, нащупал дверь, открыл ее, но за ней было так же темно. Я развернулся, двинулся в другую сторону и уперся еще в одну дверь, за которой оказалась кухня. Слабый свет едва брезжил через ее окно. Я распахнул его, и тут в квартире поднялся шум. Кричала не одна черная пасть, и не одна пара ног топала сейчас за стенкой к кухне. Я забрался на подоконник и прыгнул вниз, не различая, куда именно. Земля оказалась гораздо ближе, чем я рассчитывал. Приземлившись на ноги, я тут же упал на бок, затем рывком вскочил и, стиснув зубы, потому что правая нога болела в районе коленной чашечки, побежал.

Я бежал, пока не наткнулся на мусорные баки. Нырять в дерьмо, которым они были набиты, у меня не было желания даже сейчас. Кроме того, это был довольно избитый прием, значит, ненадежный. Потом мой взгляд упал на большую кучу черных полиэтиленовых мешков, горой лежащих рядом с баком. Это были вполне приличные мешки, и даже пахли они не очень плохо. Я пнул один из них и решил, что подохнуть в гарлемской помойке, конечно, не самая завидная участь, но если в этом есть хоть какой-то шанс спасти свою шкуру, то надо лезть в эти мешки, приготовить ствол и сидеть там столько, сколько потребуется.

Я зарылся в мешки и теперь находился среди них полулежа-чем положении, одним плечом опираясь о мусорный бак, вторым – о стену. Один из мешков, который лежал у меня на голове, я подпирал стволом пистолета, оставляя узкую щель для обзора.

Негры появились по эту сторону дома всей оравой где-то через пару минут после того, как я спрятался. Они какое-то время бестолково метались вдоль дома, потом сели в машины и разъехались в разные стороны. У дома осталось четверо. Я продолжал неподвижно лежать среди мешков. Между тем, на Гарлем наступал рассвет, понемногу растворяя темноту. Сначала она стала грязно-серой, потом приобрела голубоватой оттенок. Я смотрел через щель между мешками на негров, которые стояли на другой стороне улицы, прямо напротив мусорного бака. Моя надежда унести ноги из Гарлема таяла вместе с темнотой. Один из негров вдруг отделился от остальных, достал из-за пояса пистолет и пошел в мою сторону. Он по очереди поднял крышки мусорных баков, потом лениво попинал ногой ближние мешки и вернулся к своим приятелям. Я перевел дух.

До восхода солнца оставалось совсем немного времени.

Меня спасли мусорщики, которые приехали опорожнять баки. Их машина встала, прикрыв меня от негров. Один из рабочих выбрался из нее, и я, увидев белое полноватое лицо, понял, что спасен. Когда мусорщик стянул с моей головы мешок, я сказал:

– Здравствуй, белый брат. Что же ты так долго?

Рабочий от неожиданности отшатнулся, а потом в его глазах появилось любопытство и ирония.

– Мистер, я вас не очень побеспокоил? – спросил он, – Извините, но мне надо забрать эти мешки.

– Там, за машиной, негры. Они ловили меня всю ночь. Вы можете помочь? – сказал я в ответ.

Мусорщик соображал быстро. Он отошел к машине, что-то сказал своему напарнику, а затем махнул мне рукой. Я тенью метнулся к машине. Сидевший в ней шофер, цветной, скорей всего, пуэрториканец, молча ткнул пальцем на пол кабины. Я сел туда, скрючившись в три погибели. Шофер одобрительно кивнул и пошел помогать напарнику. Когда машина тронулась, я продолжал сидеть на полу.

Мусорщики еще какое-то время кружили по Гарлему, опорожняя баки, а потом их машина поехала прямо, все больше набирая скорость. Один из них похлопал меня по плечу и, указав на свободное место рядом с собой, произнес:

– Садись, белый брат.

– Спасибо! – поблагодарил я его, устроившись на сидении.

Через несколько минут мы покинули Гарлем, и вскоре машина остановилась. Перед нами, за лобовым стеклом раскинулась чистая, умытая росой улица, с газонами и аккуратными домами. В первых лучах солнца роса сверкала на траве и на листве деревьев, как россыпь драгоценных камней.

Сидящий рядом со мной рабочий широким жестом обвел все это великолепие и сказал:

– Свобода, брат. Белый мир.

Мусоровоз уехал, а я, помятый, грязный, потный и голодный, зашагал по тихой, еще не пробудившейся улице, вдыхая чистый воздух белой цивилизации. Улица пахла свежестью и цветами. Она словно показывала мне, каким благодатным может быть утро и сам мир.

Я пошел в направлении, куда указали мне мусорщики, и вскоре наткнулся на станцию подземки.

Вагон был почти пуст. Несмотря на то, что его болтало из стороны в сторону, я задремал и едва не проспал нужную станцию.

* * *

В отеле портье с удивлением взглянул на меня из-за стеклянного ограждения конторки.

– Экскурсия по ночному Гарлему, – сказал я, принимая у него ключ.

– Это безумство, – произнес он в ответ.

Я согласно кивнул.

Ощущение, что грязь и вонь впитались в кожу, покинуло меня только после десяти минут горячего душа. Потом я лег и уснул без сновидений.

Проснувшись ближе к вечеру, я открыл глаза и первым делом подумал о том, что мне необходимо придумать нечто такое, чтобы этот черный жирный Буш взял меня на работу. Иначе в Гарлеме не зацепиться.

Поднявшись, я побрился и поехал в ресторанчик к китайцам. Съев там две порции пельменей, я долго сидел в раздумье, потягивая колу и наблюдая, как официант обслуживает посетителей. Китайцев среди них не было. Желтый обслуживал белых. Я смотрел на него, пока в моей голове не забрезжила интересная мысль. Кажется, я нашел аргумент, который должен был убедить Буша принять меня на работу.

Покинув ресторан, я позвонил Луису и сообщил ему, что у меня ничего не вышло. Он не удивился и ответил, что не очень-то верил в эту затею.

Когда я сказал ему, что снова собираюсь в Гарлем и мне нужны патроны, он после долгой паузы произнес:

– Завтра. Встретимся под мостом. Там все обсудим.

Я немного прошелся по улице и вернулся в отель.

В назначенное время Луис ждал меня под мостом один. Я вкратце обрисовал ему положение дел.

– Может, лучше оставить эту затею? – сказал он, ежась под холодными порывами ветра.

Я покачал головой и ответил:

– Нет. У меня есть кое-какие соображения, и мне нужно кое-что достать.

* * *

Через два дня я заехал в Гарлем со стороны Бродвея на такси с негром-водителем за баранкой. На мне был легкий бронежилет, в наплечной кобуре торчал «бульдог» с барабаном, полным патронов. На лодыжке, в ножнах, пристегнутых специальным приспособлением, прятался нож. С водителем была договоренность, что он ждет меня, пока я не выйду из бара сам или пока меня из него не вынесут. Я демонстративно записал его данные и номер такси. Двойной тариф был ему заплачен заранее.

Когда мы прибыли на место, я попросил водителя отъехать немного в сторонку от бара, так как опасался, что его могут «уговорить» уехать, не дождавшись клиента.

Двери в бар я открыл едва ли не ногой. Он был немноголюден, как и в прошлый раз, здесь сидели человек шесть черных бездельников и одна шлюха.

Буш посмотрел на меня чуть ли не с испугом.

– Ты точно псих, – сказал он, когда я подошел к стойке.

– Возможно, – согласился я. – А ты просто толстый черный кретин. Тебе делают выгодное предложение, а ты от него отказываешься.

– Ты называешь выгодным предложение нанять тебя в качестве официанта? – удивился Буш.

– Вот именно.

– Чем же оно выгодно? – пожал жирными покатыми плечами негр.

Я обернулся и обвел глазами бар.

– Я смотрю, у тебя сейчас немноголюдно, да и в прошлый раз народу было не намного больше. Не пойму, как ты сводишь концы с концами? Может, приторговываешь белым порошком или реализуешь контрабандный алкоголь?

Буш молча смотрел на меня, и его глаза наливались кровью. Похоже, я задел его за больное место.

– Я тебе гарантирую, что если наймешь меня, у тебя здесь будет полно народу.

– С чего бы это? – недоверчиво произнес Буш.

– Ты где-нибудь видел в Гарлеме белого официанта?

– Даже никогда не слышал ничего подобного.

– А если бы ты вдруг узнал, что где-то в Гарлеме работает белый официант, ты бы не поленился сходить посмотреть на него?

– Не поленился бы. Я бы даже заказал себе что-нибудь. Пусть меня обслужит белая задница.

– Вот ты и ответил на свой вопрос, Буш, – сказал я. – Нигде во всем Гарлеме не было и не будет такого бара, где работал бы белый официант. Не какая-нибудь там полукровка, а чисто белый парень. Безо всякой примеси. У тебя сразу добавится клиентов, как минимум в два раза.

Буш некоторое время растерянно смотрел на меня, а потом заявил:

– Двести пятьдесят долларов в неделю, – немного помолчав, он добавил, пристально глядя на меня: – Говорят, два дня назад какой-то белый положил кучу народа, прежде чем выбрался из Гарлема.

Я неопределенно пожал плечами и ответил:

– Я слышал, что это дело рук Морозника.

– Морозника?! – удивился Буш. – Он что, опять появился в Гарлеме?

– Не знаю. Так говорят.

– Ну, может, и Морозник, – примирительно произнес Буш. – А эти два сосунка, которых ты завалил возле моих дверей… Ты же не будешь отрицать, что это твоя работа.

– Нет.

Буш удовлетворенно покачал головой.

– Тогда я могу предложить тебе и функцию вышибалы. В баре иногда бывает горячо, и мне одному не справиться. Тогда еще плюс семьдесят пять долларов.

– Я согласен.

* * *

За полторы недели работы в Гарлеме я мог сказать об этом районе лишь то, что это место контрастов. Здесь были шикарные машины и не менее шикарные помойки. Дорого одетый парень мог выйти из такого барака, в котором, казалось, могли жить только нищие. Кроме того, Гарлем – это улицы с дивными запахами. У каждой он свой, неповторимый и неистребимый.

Буш взял меня на работу с испытательным сроком на месяц. Если за это время дела заведения не поправятся, как я ему расписал, то он выгонит меня к черту. Так он мне и сказал. Я надеялся, что месяца мне хватит. Кто знает, как черномазые будут реагировать на меня. Теория не всегда соответствует практике.

В первую ночь моей работы Буш стоял за стойкой, словно черная глыба. Его волнение выдавали только волосатые пальцы, которые время от времени принимались выбивать барабанную дробь на пластике стойки.

До часа ночи народу было негусто – восемь парней и две шлюхи.

– Как обычно, – разжав стиснутые зубы, прокомментировал Буш.

– Еще не время, – сказал я. – Да и вообще, ведь идет только первый день.

Буш усмехнулся кривой ухмылкой и опять принялся барабанить пальцами по стойке.

За ночь народу так и не добавилось, а к утру бар и вовсе опустел. Буш был мрачен. Он молча ушел на второй этаж, где у него была квартира, и напился.

Зато на другую ночь как прорвало. В заведение повалили черные разных мастей, с разными оттенками кожи, с прямыми и приплюснутыми носами. Они глазели на меня и напускали на себя важный вид, когда я принимал у них заказ.

– Буш! – кричали они. – Какими коврижками тебе удалось заманить в бар этого белого парня? Ты наверняка предложил ему зарплату больше, чем имеешь сам. Буш, ты сделал подарок для всего квартала. Ты станешь знаменитым и войдешь в историю. Это же надо – меня в Гарлеме обслуживает белый!

Буш, помалкивая, наливал спиртное, но было видно, что настроение у него улучшается с каждым вновь прибывшим посетителем.

Сегодня были одиннадцатые сутки моей работы. Шел третий час ночи, но бар все не пустел. Обслужив какого-то черного доходягу в рваном пиджаке, а к нам захаживали и такие, я окинул взглядом разношерстную публику и спросил у Буша:

– Слушай, вот мы, белые, все почти одинаковые, а вы, черные, все разные. У вас разные оттенки кожи, разное строение черепа и скул. Отчего так?

Буш подавил зевок и ответил:

– Это вам так кажется, что вы одинаковые. А мы… наших предков завозили в эту страну из разных районов Африки. Почему ты думаешь, что негры должны быть одинаковы? Африка – это же целый материк. Гены, мой друг, сильная вещь.

Я кивком выразил согласие и пошел обслуживать нового клиента. Это был обыкновенный работяга, негр с устало поникшими плечами. Такие тоже здесь встречались, они не сидели на пособии, а работали где-то.

Негры чем-то напоминали мне русских, разве что были более меркантильны. Но тут ничего не поделаешь. Америка, однако.

В баре Буша появлялись ребята и покруче. В коже, золотых цепях и серьгах, со смазливыми девчонками, они сидели небрежно покуривая сигары, временами обводя бар цепкими глазами. Это были представители криминала чистой воды. Они не ошивались на углах по вечерам, не предлагали кокаин или девочку, а были заняты серьезными делами.

За одиннадцать дней мои достижения были весьма скромны. Я мог беспрепятственно передвигаться в радиусе нескольких кварталов вокруг бара Буша. Здесь меня уже знали и даже здоровались. Впрочем, большего мне и не требовалось, поскольку бар, где работала Нурет, попадал в этот радиус.

Когда я вернулся, Буш заварил себе и мне кофе и, чтобы скоротать время, стал рассказывать мне о барах Гарлема, об их доходах, популярности и нравах, царящих там.

Утром, перед тем как закрыть бар, я спросил у него:

– Как ты думаешь, могу ли я зайти в «Обсидиан» и выпить там что-нибудь?

– Ты можешь это сделать здесь, – сказал Буш.

– Я хочу сесть за столик, и пусть меня обслужат.

– Понятно, – сказал Буш, потирая набрякшие за ночь глаза. – Можешь. Надеюсь, тебя не выкинут.

Буш стал подниматься наверх, в свое логово. Ступени визжали под его ногами как резаные. Я проводил взглядом фигуру хозяина и направился спать в свою комнату под лестницей.

* * *

Собираясь вечером в «Обсидиан», который в отличие от нашего бара работал круглые сутки, я надел бронежилет и наплечную кобуру с «бульдогом». Так, на всякий случай.

Когда я выходил, Буш стоял за стойкой и протирал стаканы. Он проводил меня взглядом до двери, но ничего не сказал.

«Обсидиан» внутри представлял собой большую квадратную комнату со стойкой темно-вишневого цвета. В ней сидели человек шесть чернокожих со скучающими физиономиями. Я прошел мимо них к стойке, стараясь держаться как можно естественней.

Нурет оказалась гибкой молодой женщиной светло-шоколадного цвета с длинными вьющимися волосами. Красивые жгуче-карие глаза портило выражение надменности. Такие глаза, наверное, в первый же момент замораживали пылких поклонников, и они теряли надежду, не успев сказать ни слова. Но, как бы там ни было, у Морозника был хороший вкус.

Я поздоровался с ней по-русски. Если она была его женщиной, то должна меня понять.

Она кивнула в ответ.

– Я русский, я ищу Сашу Морозника, – произнес я, на сей раз на английском.

При этих словах ее глаза быстро окинули окружающее пространство справа налево, а затем я услышал:

– Убирайся!

– Тогда бутылку пива.

– Убирайся.

– Вы очень кратки, мэм, – и я удалился от стойки с легким поклоном.

– Что-то ты очень быстро, – заметил Буш, когда я вернулся в бар. – Не понравилось?

– Можно и так сказать, – произнес я.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Буш.

На другой вечер я пришел в «Обсидиан» снова.

– Бутылку пива, мэм.

Взгляд Нурет вдруг стал напоминать взгляд гадюки, и я подумал, что перед Морозником шляпу нужно снимать, надо же, такую бабу укротил!

На сей раз она была более многословна:

– Убирайся. Тебе здесь не нальют.

Я усмехнулся. «Не нальют» – прямо как у нас.

Моя ухмылка была истолкована Нурет по-своему. Ее смуглая ручка вцепилась в бутылку с джином, и если бы я не успел увернуться, то она пришлась бы мне точно в челюсть. Через несколько секунд после этого за моей стеной задвигались стулья. Черные ребята были рады услужить Нурет. Они подхватили меня и выбросили на грязную улицу. Я не сопротивлялся.

Когда они вернулись в бар, я поднялся и пошел к Бушу.

Он встретил меня кривой улыбочкой.

– Послушай, – спросил я у него. – Если я отколочу в «Обсидиане» парочку-другую ребят, это будет большое преступление?

– Ну… – Буш озадаченно потер свой подбородок. – Вообще-то, если белый бьет черного, то это очень плохо.

– А если наоборот?

– Это тоже нехорошо, но не так.

– Ловко вы устроились, – заметил я. – Но я не имею в виду юридическую сторону дела. Я хотел узнать, как это будет расцениваться аборигенами.

– Ну, если ты сделаешь это красиво, то, может, кто и оценит.

– А если не очень?

Буш вздохнул.

– Я не Господь Бог, никаких гарантий дать не могу. Но если ты рисковый парень и тебе скучно, то можешь попробовать.

На другой вечер я опять появился в баре «Обсидиан».

Нурет, заметив меня, немедленно обратилась к кому-то в зале:

– Эй, Пенс, уберите его. Сделайте так, чтобы он сюда больше не ходил.

Опять за моей спиной задвигались стулья.

Они подошли вчетвером. Двое в обтягивающих белых свитерах, мускулистые, с плавными движениями, еще двое были похлипче и пониже ростом. Они приклеились к первым двум, поняв, что есть шанс отличиться, особо не рискуя.

Я ждал. Один из первой пары нанес удар. Парень явно где-то тренировался. Ударил он грамотно, но недостаточно быстро. Я, перехватывая руку негра, вращательным движением зашел ему во фланг и локтем ударил в челюсть. Парня как ветром снесло. Второй получил от меня удар ногой с разворота в живот. Двоих оставшихся недомерков я вынес из бара на пинках и вернулся к стойке.

– Бутылку пива, мэм.

Нурет несколько мгновений сверлила меня взглядом, но я устоял и был вознагражден. Мне отпустили бутылку пива. Я сел в углу, думая о том, что по отношению к Нурет нужно принимать радикальные меры. Иначе из нее ничего не выжать. Эта мадам понимает только силу и наверняка что-то знает. Радикальные меры! Я усмехнулся. Схватить ее за длинные патлы, засунуть в рот ствол пистолета и сосчитать до трех – это и есть радикальные меры.

Возвратившись в бар Буша, я позвонил Луису.

– Мне нужны люди, – сказал я. – Настоящие головорезы, которые тоже хотели бы найти Морозника.

– В Гарлеме такие есть. Из тех, кого он тренировал, – ответил Луис. – Я с ними свяжусь. Жди.

* * *

Так прошло еще два дня. Ночью я обслуживал черных, днем отсыпался в своей комнате на первом этаже. Выходя каждый раз перед работой на улицу, я смотрел, как солнце падает за высокий черный остов выгоревшего муниципального здания, и думал о превратностях судьбы, занесшей меня в Гарлем, и о Лерке. Мне хотелось ей позвонить, но я сдерживал себя. «Пусть пройдет некоторое время, – говорил я себе. – Надо наверняка знать, что в городе нет тех тварей, которые идут по моему следу».

Вечером в бар к Бушу вошли два черных типа. Они имели решительный вид и были с ног до головы одеты в кожу. Когда я подошел к ним принимать заказ, один из них произнес:

– Привет тебе от Луиса. Он сказал, что ты разыскиваешь Саню, и тебе нужны люди. Что ты собираешься делать?

– Вытрясти сведения из Нурет.

– Так она тебе и сказала.

– Когда человеку в висок упирается ствол, он всегда найдет пару слов.

– Хорошая мысль, – согласился со мной негр. – Только после этого самому можно попасть в такое же положение. Приставят к башке ствол и даже спрашивать ничего не станут. Просто нажмут курок. Ты надолго не задерживайся возле нас. Тут знают, что мы связаны с Саней.

Через несколько минут, ставя им на стол пиво, я сказал:

– Пусть это вас не заботит. Я собираюсь сделать это сам. Мне нужно лишь прикрытие. Чтобы кто-то подержал на мушке зал. Вы же понимаете, если я, белый, начну измываться над чернокожей женщиной, да еще в Гарлеме, то мне придется тогда перестрелять всех посетителей, чтобы выбраться из бара.

– Выйди на улицу минут через пять после нас, – сказал мне один из парней, небрежно бросая деньги на стол. – Там слева стоит «Ягуар». Сядешь в него.

Я кивнул, взял деньги и удалился.

Ребята в коже надолго не засиделись, быстро допили пиво и ушли. Ровно через пять минут я подошел к Бушу и сказал:

– Выйду на улицу. Хочется глотнуть свежего воздуха.

Буш согласно кивнул.

«Ягуар» был новый. В нем было темно, пахло кожей и дорогими сигарами. Я сел на заднее сиденье.

– Кто ты? – спросили у меня.

– Русский.

– Это ни о чем не говорит. Ты раньше знал Морозника?

– Нет.

– Тогда зачем тебе человек, которого ты никогда не видел?

– Он знает нечто важное для меня, – я неопределенно поводил в воздухе руками. – И я хотел бы это от него услышать.

Было странно, что негров устроил мой ответ. Они переглянулись меж собой, а потом тот, который сидел со мной на заднем сиденье, произнес:

– Ладно. Луис сказал, что тебе можно доверять. Меня зовут Билл. Так ты и вправду думаешь, что можешь вот так просто приставить к виску Нурет пистолет и после этого остаться в живых?

– А почему вы думаете, что после этого я буду сидеть и ждать, когда мне перережут горло? – парировал я. – Не лучше ли опередить врага?

Негры долго молчали. Похоже, я их озадачил. Потом тот, что сидел на водительском месте, отметил:

– Ты либо очень крут, либо просто псих. Ты делал это когда-нибудь раньше?

– Делал неоднократно и, как видишь, цел.

– Нам надо подумать, – сказал второй, который находился на месте пассажира. – Все не так просто. Морозник находится у мусульман. Это ясно как божий день.

– Насколько я знаю, «Черных пантер» давно не существует, – заметил я.

– Это новая волна. Есть пара типов которые хотят объединить все банды в Гарлеме под зеленое знамя. Им противостоит Золотой Кью. Вокруг него сбиваются те, кто не хочет жить под сенью Аллаха. Конфронтация пока сильно не обозначена, но понемногу все к этому идет.

– А вы?.. – спросил я.

– Мы? Мы сами по себе. И нам надо подумать.

– Думайте, только недолго, – сказал я и, выбравшись из машины, вернулся в бар.

За это время здесь изрядно добавилось народа. Буш с потным лицом носился между столиков. У него был недовольный вид.

– Где тебя черти носят! – рявкнул он, вставая за стойку.

– Воздухом дышал, – сказал я и окинул взглядом зал в поисках еще не обслуженных клиентов.

– Я и сам справился, – проворчал уже более спокойно Буш. – Остался только вон тот столик, – он кивнул в правый угол. – Отнеси этим бездельникам две порции виски, – Буш плеснул в стаканы бурбона и поставил на поднос. – Давай.

Я двинулся с подносом к столику, за которым сидели личности, которых мне хотелось бы видеть здесь меньше всего – Пенс и тот тип, что был вместе с ним, когда они хотели выкинуть меня из «Обсидиана». Оба смотрели на меня и криво ухмылялись. Наверное, думали, что произвели впечатление. Я разочаровал их, не подав виду, что узнал, правда, на всякий случай вошел в свою комнату и надел бронежилет. Наверное, эти ребята заявились сюда неспроста, уж очень многообещающими были их улыбки. Избить меня им было не по зубам. Они недавно в этом убедились. Оставалось одно – прирезать или пристрелить. Я продолжал обслуживать посетителей, делая вид, что мне абсолютно плевать на эту парочку, и в то же время не выпускал ее из виду. Они ушли часа через полтора вместе с одной из местных шлюх.

К пяти утра бар опустел. Осталась лишь одна невостребованная шлюха, которая от огорчения заказала двойную порцию виски и поглощала его теперь у стойки крупными глотками, и старый седой забулдыга-негр, который пил в углу дешевый вермут. Обоих уже можно было попросить из бара и закрыть его, но Буш питал какую-то странную и непонятную мне привязанность к отбросам общества. Так что они продолжали сидеть, каждый со своим пойлом и нерадостными мыслями. Я принялся подметать пол, Буш мыл стаканы. Закончив мести, я распахнул дверь, чтобы проветрить бар, и вышел на улицу. Уже светало. Деревья на углу тревожно шумели листвой под прохладным ветром. В Нью-Йорк тоже пришла настоящая осень. Я постоял какое-то время, потом сплюнул в предутренние гарлемские сумерки и вернулся в бар.

Буш посмотрел на меня соловыми глазами – его явно тянуло в сон – и, сделав усилие, произнес:

– Мадам, извините, мы закрываемся.

Шлюха взглянула на него, одним глотком допила виски, встала и неожиданно заявила:

– Милый, поставь Эба, «Серебряную реку».

Буш послушно вставил диск, и из проигрывателя полилась красивая и грустная мелодия. Она как бы подхватила шлюху своими искрящимися волнами и не спеша повлекла ее к выходу из бара. Буш смотрел ей вслед, пока она не исчезла в сером предутреннем свете улицы.

Перехватив мой взгляд, он объяснил:

– Мы встречались, когда были молоды. А это, – он кивнул на проигрыватель, – была наша любимая мелодия. Она до сих пор ее помнит, и я тоже, – немного поколебавшись, он добавил: – А ведь все могло быть по-другому, – а потом вздохнул и поплелся спать в свою берлогу.

Я с удивлением смотрел ему вслед, потому что никак не ожидал такой сентиментальности от этого толстого буйвола. На душе было скверно.

Когда за Бушем закрылась дверь, я налил себе полстакана бурбона, выпил его в два приема и, вспомнив о Лерке, пробормотал в полумрак пустого прокуренного зала:

– У всех могло быть по-другому.

Потом я последовал примеру Буша – отправился спать, потому что это было лучшее средство от ностальгии. Но сон пришел не сразу. В голову лезли мысли о том, что больше управляет нами, когда мы встречаем на своем пути кого-то: сердце, разум или интуиция, и чему больше внимать, чтобы потом подобно Бушу не оказаться с когда-то близким человеком по разные стороны стойки бара?

* * *

Следующим вечером, перед открытием бара, я опять надел жилет, но Пенс с приятелем не появились. Не пришли и мои новые знакомые. А в субботу ночью случилось редкое событие – бар посетил сам Золотой Кью вместе с двумя своими телохранителями. Ребята были великолепны. Оба под два метра, гибкие и мускулистые, они не ходили, а пританцовывали вокруг Кью – полного негра в годах. Почему его прозвали Золотым становилось ясно, едва вы бросали на него взгляд. Кью был увешан золотом с головы до ног. Серьга с камушками болталась в ухе, на шее, совсем как у наших реальных пацанов, на массивной цепи висел большой крест, на обеих руках поблескивали по две печатки, а между ними сверкали перстни с бриллиантами немалых размеров. Но самое главное, у Кью был полный рот золотых зубов.

Буш засуетился, усаживая дядю на лучшее место, и сам принес на стол бутылку виски, которое в продажу не шло – его держали именно для таких редких гостей. Кью бросил на меня цепкий взгляд, а потом его заслонила спина Буша.

Кью недолго задержался в баре. Он выпил с Бушем по рюмке, похлопал его по плечу и ушел, бросив на прощание еще один взгляд в мою сторону.

Через час после его ухода в баре появился Билл, владелец «Ягуара». Он заказал бутылку пива и сказал, когда я ставил ему ее на стол:

– Выйдешь, как в прошлый раз. Мы будем в машине.

Я едва заметно кивнул и отошел от стола. Он не спеша допил свое пиво и вышел. Я последовал за ним ровно через пять минут. Мне пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть справа от бара темную машину. Это был не «Ягуар», но других машин поблизости не наблюдалось, и я пошел к этой. Когда до машины оставалась пара метров, из ее окна вылетел окурок сигары, а затем прогремели два выстрела подряд. Пули одна за другой ударили мне в грудь.

* * *

Я очнулся на топчане в подсобке бара. Первыми, что увидели мои глаза, был большой золотой крест на груди Золотого Кью, который сидел прямо напротив меня. За ним стояли его ребята. Грудь ломило так, что было больно дышать.

– Кто тебя, парень, и за что?.. – жестко спросил Кью.

– Понятия не имею, – ответил я. – Вышел подышать свежим воздухом, а тут два выстрела из машины. Я даже не видел, кто это был.

– Ну-ну, – усмехнулся Кью. – Не имеешь понятия, значит. А бронежилет зачем надел, чтобы не продуло на сквозняке? А вот Буш кое-что заметил. Он видел, как ты на днях разговаривал с двумя парнями, потом вышел вслед за ними на улицу и вернулся не сразу. Эти парни с некоторых пор крутятся вокруг Боты.

– Кто такой Бота? – спросил я.

– Бота – это один черный придурок, который решил, что сможет загнать под знамена Аллаха весь Гарлем. Так вот, насчет этих двух парней – один из них появился сегодня в баре, и ты опять вышел вслед за ним на улицу, а спустя некоторое время Буш нашел тебя валяющимся без сознания на асфальте. Он втащил тебя через черный ход в подсобку и позвонил мне. Ну так ты будешь говорить?

Я понял, что деваться мне некуда, и произнес:

– Я ищу Саню Морозника.

– О! – удивился Кью. – Зачем он тебе?

– Я русский, как и он. Знал его еще там, в России, – соврал я, подумав, что так будет проще и правдоподобней.

Кью некоторое время рассматривал меня, а потом сказал:

– Ну что ж. Похвальное дело – искать друга, но за это в Гарлеме могут очень даже запросто прихлопнуть. Это здесь понятно всем, как и то, что пропажа Морозника – дело рук Боты. Теперь ты на собственной шкуре убедился в том, что нашел непростое занятие. Тухлое это дело. А эти два типа, с которыми ты имел дело, зачем они понадобились тебе?

– Они обещали помочь.

– И помогли, всадив в тебя две пули. Где ты умудрился найти таких помощников?

Я промолчал.

– Ладно, – сказал Кью. – Что ты собираешься делать дальше?

– Искать Морозника.

– Неугомонный! – усмехнулся Кью. – Как ты собираешься узнать, где он?

– У Нурет.

– Так она тебе и сказала. Кстати, у нее кое-кто уже пытался спросить. Кончилось это плохо.

– Куда она денется, если я приставлю ствол к ее виску.

– А ты крутой парень. Зачем тогда тебе помощь? – усмехнулся Золотой Кью.

– А вы стерпели бы, увидев, как белый нахал в баре, расположенном в самом сердце Гарлема, обижает черную женщину?..

– Понятно, – оборвал меня Кью. – Из бара ты бы точно живым не вышел. Поднялись бы все, до последнего пропойцы. Тебе нужно прикрытие?

– Вот именно.

Кью задумчиво потеребил серьгу в ухе, еще раз окинул меня изучающим взглядом и предложил:

– Все, чем я могу тебе помочь, это прислать врача.

– Нет, врача не надо, – сказал я.

Кью понимающе блеснул золотой улыбкой:

– Этот врач без лицензии. Он не одного из моих ребят на ноги поставил.

Дверь подсобки отворилась, и в ней появился Буш. Комкая в огромных лапах полотенце, он спросил:

– Ну как?..

– Терпимо, – ответил Кью.

Буш посмотрел на меня и сочувственно произнес:

– Да, работать тебе пока нельзя.

– Работать?! – уставился на него Кью. – Ты спятил, что ли, племяш? Этого парня грохнут через час после того, как он появится в твоем баре, а то и раньше.

– Да-да, – невесело кивнул Буш. – Только теперь бар опять опустеет.

– Так найми еще какого-нибудь белого придурка, а еще лучше – белую женщину.

Буш бросил удивленный взгляд на Кью и после некоторого раздумья констатировал:

– А что, это мысль.

– Мы тебя вывезем из Гарлема. До машины дойти сможешь? – обратился ко мне Кью.

Я кивнул и поднялся. Грудь болела так, словно по ней со всей дури прошлись хорошей кувалдой.

* * *

Я стоял возле окна и смотрел на улицу. По стеклу ползли крупные капли дождя. Он лил уже третий день с короткими перерывами, с того самого момента, как Кью привез меня к дому Орлова.

Он высадил меня и, прежде чем отъехать, окинул взглядом из окна машины небо с набрякшими тучами, потом дом и спросил:

– Какая квартира?

– Пятьдесят первая.

Когда негры уехали, я сел на лавочку напротив дома и стал ждать Сашу, который, по моим расчетам, должен был вот-вот подойти. Его сутуловатая фигура появилась в конце пустынной улицы минут через двадцать. Он шагал, глядя в одну точку прямо перед собой, и едва не прошел мимо лавки. Когда я его окликнул, Саша остановился и, заметив меня, заявил:

– Что-то ты плохо выглядишь.

– Да, потрепало немножко, – согласился я. – Отлежаться мне надо. Как в доме?

– Вроде тихо. Шатались тут два детектива, несколько дней все что-то вынюхивали, но потом ушли с концами. Зибельман выкрутился. Ты вовремя его предупредил. Контрабандисты погорели, самогонщики тоже.

– А что Орлов говорит?

– Говорит, что руководство в участке поменялось. Он даже не знал. Расстроен старик. Сказал, что стареет.

Едва мы вошли в дом, как пошел дождь, который так и лил до сего дня, почти не переставая.

Врач от Кью пришел в обед. Это был маленький вьетнамец. Он втирал мне в грудь какие-то мази, делая при этом пассы руками, потом ушел, оставив две бутылки с бесцветной жидкостью.

– Пить, – показал он мне жестом. – Утро, день, ночь, – затем вытянул передо мной вверх темную, тонкую, как черенок лопаты, руку и показал три пальца.

По-английски вьетнамец говорил совсем плохо.

Когда он ушел, я уснул и проспал до вечера, а проснувшись, заметил, что от мази вьетнамца мне заметно полегчало. Я глотнул какой-то жидкости из одного из пузырьков, которые он оставил, и стал гадать, кто же пытался меня убить – Пенс со своим приятелем или та пара типов на «Ягуаре». На первый взгляд, у Пенса было больше оснований для этого, но выманил меня из бара как раз один из тех, кого прислал Луис. Если учесть, что Кью сказал, что с некоторых пор эти ребята вьются возле Боты, то мотив для моего убийства у них имелся основательный. Луис, видимо, не знал, что они снюхались с Ботой. Он не из Гарлема. В конце концов я остановился именно на это версии.

На другой день, в обед, меня посетил Саша, он принес борщ собственного приготовления и кусок жареной курицы.

– Я думал, ты отсыпаешься после работы, – удивился я.

– Какая к черту работа. Всю ночь лило. Тебе пить можно?

– Вроде врач не запретил.

– Тогда я сейчас, – Саша исчез за дверью и вскоре вернулся с бутылкой. – Это самогон. Я у братьев пять бутылок перед шухером взял, как чувствовал, что прикроют их лавочку.

Мы пили самогон, перед которым хваленое шотландское виски казалось дешевым пойлом настоянным на кирзовых сапогах, и смотрели на дождь, который все лил не переставая.

Через три дня безвылазного торчания в комнате я чувствовал себя так, словно меня накрыли ватным одеялом. Жизнь теряла остроту. А еще через два дня я вышел на улицу, купил в газетном киоске на углу подробную карту Нью-Йорка и стал тщательно изучать район Гарлема.

* * *

Гарлем – это место, где в Нью-Йорке зарождается ночь. Именно отсюда она наползает на город черными сгустками, сначала заполняя собой его бетонное и асфальтовое дно, а затем поднимается все выше, до самых верхушек небоскребов.

Я вступил в Гарлем на границе дня и ночи с его юго-восточной окраины. Под курткой у меня был легкий бронежилет, на голове парик – шапка курчавых черных волос, на лице грим, придававший моей физиономии кофейный оттенок. Кроме того, в наплечной кобуре находился здоровенный «магнум», раздобыть который в этом городе мне удалось без особого труда.

Неделя, проведенная за картой, и ежедневные поездки в Гарлем на такси, во время которых я изучал район в натуре, закрепляя теоретические знания на практике, позволяли мне вполне сносно ориентироваться на местности.

Мне по-прежнему был нужен Морозник, единственный человек, который мог пролить свет на то, что произошло со мной в Москве, и Нурет, которая знала, как его найти и до которой от бара Буша было всего несколько минут ходьбы. Но прежде чем возвращаться к Бушу, надо было найти тех типов на «Ягуаре» и основательно разобраться с ними, чтобы опять не стать удобной мишенью. Кроме того, у меня кончались деньги, и я намеревался потрясти мошну черных гарлемских братков. Занятие рискованное, но, по крайней мере, при этом ты чувствуешь себя мужчиной.

Стояли поздние сумерки. Я с беспечным видом двигался вдоль домов, в которых зажигались огни. В душе стоял легкий холодок, в точности такой же, какой я испытывал, стоя когда-то среди югов с узкой полуметровой полоской олова в руке. Нам предстояло разгромить почти вдвое превосходящую группировку речников или пасть под их натиском. Это было очень давно! И теперь холодок в груди казался мне старым знакомым, которому я был рад. Мне нужен был адреналин, чтобы не закиснуть в этом проклятом городе и не стать его частью. «Все мужские беды на свете происходят от нехватки адреналина, – иногда повторял Че-пер. – Тогда мужик превращается в буржуя, импотента и барана». И я, вспомнив эти слова, перестал часами бездумно торчать возле окна, а пошел и купил карту Нью-Йорка.

Мимо проезжали редкие машины, иногда попадались прохожие. Гарлем и днем никогда не был многолюден, разве что за исключением нескольких центральных улиц, а с наступлением темноты он еще больше пустел. Зато в это время можно было неожиданно нарваться на толпу бездельников, мающихся от скуки возле подворотни. Мне предстояло углубиться внутрь Гарлема на три квартала и подойти к бару «Амосадор», с которого я и решил начать свое дело. Первый квартал я миновал благополучно, в середине второго на пути попалась кампания черных шалопаев, которые косились на меня, когда я проходил в нескольких метрах от них, но задеть не решились. На мне был прикид крутого парня – набор барахла, который далеко не каждому по карману в этом районе и в которое здесь одевались серьезные ребята, занимающиеся серьезными делами. Правда, они в основном носились здесь на машинах, но иногда могли пройтись и пешком. Когда впереди уже была видна надпись над баром, горящая зеленым светом, дорогу мне преградила кампания из шести человек, три темных парня лет по двадцать и с ними три девицы. Все были навеселе. Я благополучно миновал и их.

«Амосадор» являлся заведением средней руки и стоял на перекрестке двух второстепенных улиц. Перед ним маячили несколько машин – раздолбанный «Олдсмобиль», «Бьюик» небесного цвета, далеко уже не новый, и темный «Мустанг» предпоследней модели. Это было уже интересно. Я перешел на другую сторону улицы, сел на скамейку и стал ждать. Часа через полтора появились владельцы «Бьюика». Они сразу сели в него и уехали, а минут через двадцать на их место встала желтая спортивная «Хонда». Несколько минут из машины никто не выходил, потом фары ее погасли, и с обеих сторон одновременно открылись дверцы. Из них выбрались черные джентльмены, если судить по прикиду, примерно моей масти.

Я поднялся, пересек улицу и направился к ним. Они заметили меня и остановились в нескольких шагах от своей машины. Их лиц я почти не разглядел, потому что с ходу снес ударом пятки в лицо того, что был поплотней, а потом перекинулся на второго. Он попытался было закрыться рукой, но не успел. Мой кулак угодил ему в челюсть. Потом я быстро ощупал недвижные тела обоих. Моей добычей оказались два бумажника, золотая цепь и два перстня.

Сунув все это в карман, я скользнул вправо от бара в плотную темноту и, пройдя по улице метров пятьдесят, свернул в переулок. Теперь я не плутал, заранее наметив путь отхода. Только шел уже не вразвалочку, а довольно быстрым шагом, и через двенадцать минут миновал границу Гарлема. На ходу содрав с головы парик и стерев с лица грим, я встал под ближайшее горящее окно, которых здесь было немного и, достав зеркало, внимательно осмотрел свою физиономию.

В этой округе кофейный цвет лица не являлся охранным мандатом, а наоборот. Здесь жили латинос из Гондураса, Панамы, Мексики и прочих стран, в основном, недавно прибывшие в Америку. Эти ребята еще не успели стать цивилизованными, к тому же у них не было денег на адвокатов, и они не занимались сутяжничеством, бегая по судам, а предпочитали решать споры более надежным и дешевым способом – кулаком, а если надо, то ножом и пистолетом. Это был их образ жизни и способ выживания. Один знающий человек за хорошую выпивку описал мне этот район со всеми подробностями. Мне как раз и был нужен именно такой район, войдя в пределы которого, я сразу становился бы недоступным для черных. В других местах, миновав границу Гарлема, я не мог автоматически оказаться в безопасности. Негры преследовали бы меня и дальше, но здесь был настоящий рубеж, черта, где черные обломали об латинос свои зубы. Истинное дно, где мало говорили, молча пили, молча слушали музыку и так же молча вспарывали животы своим обидчикам и таким же гробовым молчанием отвечали на все расспросы полиции. Эти люди не допускали вмешательства в свои дела законов цивилизованного общества, но они были христианами и тяготели больше к белому человеку, тоже христианину, нежели к черному мусульманину, и принимали его не особо враждебно. Конечно, это не исключало попыток грабежа, но лишь из корысти, а не из-за расовой ненависти.

Стерев остатки грима, я убрал зеркало в карман и достал бумажники. В общей сумме в обоих оказалось тысяча семьсот долларов. Для начала довольно неплохо.

Пройдя немного вперед, я остановился возле заброшенного дома, оглянулся и спрыгнул в черный провал подвального окна.

Луч фонаря, зажатого в моей руке, нащупал полуразвалившуюся кирпичную кладку стены и всякий старый хлам, стоящий вдоль нее. Я сложил золото и пистолет в пакет и засунул его под массивный шкаф, а затем задвинул проем кирпичом. Тайник не ахти, но для временного хранилища вполне сойдет.

Потом я вылез из подвала и посмотрел на часы. На все, включая ожидание возле бара, ушло чуть меньше двух часов. Два часа – две тысячи долларов, если считать золотые побрякушки. Вовсе неплохо.

Опускаясь через полчаса в подземку, я смотрел на стены, размалеванные всевозможными граффити, и думал о том, что буду ходить в Гарлем и обирать тамошних богатеньких буратино, пока не добьюсь своего.

В доме Орлова стояла тишина. Он утряс дела с полицией, но жильцы пока не торопились приниматься за старое. Я прошел в свою берлогу, разделся и лег.

* * *

На другой день я вошел в Гарлем на час позже вчерашнего и, подойдя к «Амосадору», забрался на дерево, торчащее метрах в десяти от него. По причине осени листва на дереве была жидковатой, но темнота помогла мне стать незаметным. На стоянке воле бара я заметил тот же потрепанный «Олдсмобиль» и «Бьюик». Их хозяева, видимо, были постоянными клиентами заведения. Кроме того, здесь стоял «Крайслер» красного цвета и такси.

Я просидел на дереве два часа. За это время на стоянке не раз сменились машины, но «Ягуара» среди них не было. Я подождал, еще с полчаса, а когда из бара вышел длинный тип в кожаном плаще, неслышно спрыгнул на землю и подошел к нему сзади, когда он открывал дверцу своего трехсотого «Мерседеса». Заслышав мое покашливание, негр обернулся и, тут же получив прямой в челюсть, рухнул на землю возле машины. Вряд ли он успел разглядеть меня. У негра не оказалось ни украшений, ни бумажника, зато имелся серьезный ствол с глушителем – что-то вроде пистолета-пулемета с длинным магазином, и пачка долларов, перетянутых резинкой. Всего три тысячи.

«Задаток», – почему-то сразу мелькнуло в моей голове.

Я окинул глазами пространство вокруг бара, потом перевел взгляд на луну, которая висела над Гарлемом желтой распухшей мордой, и мне вдруг стало весело. Крутые парни оказались легкой добычей, управиться с ними было не сложнее чем с каким-нибудь банковским клерком. Им и в голову просто не могло придти, что кто-то осмелится их грабить. Это и делало их беспомощными.

Ты можешь быть важной птицей, но в один момент выходишь на улицу, где вдруг сталкиваешься с человеком, которому решительно плевать на то, кто ты. Хотя бы уже потому, что он ничего про это не знает. Для него нет табу, и он проламывает тебе голову и обирает до нитки, как простого пешехода. Ибо на улице ты автоматически превращаешься в заурядное существо, которому, как и всем, нужно жрать, пить и трахаться, в мешок с мясом и костями, который напялил на себя дорогой костюмчик.

Здесь, на свежем воздухе, правят совсем другие короли. Короли улиц.

Обратно я возвращался тем же путем, в квартале латиноамериканцев проделал то же, что и вчера – нырнул в подвал и спрятал под шкафом пистолет-пулемет. Домой меня привезло такси.

Жильцы в доме Орлова спали. Светились лишь три окна. Войдя к себе, я разделся и тут же уснул. Проснулся где-то перед рассветом. В открытое окно едва слышно, словно вор, вползал стрекочущий отдаленный шум.

«Неужели опять Зибельман?» – удивился я, поднявшись, подошел к окну и уже явно различил поднимающийся снизу знакомый шум швейных машинок. А чуть позже во двор въехал фургон с потушенными фарами, и через пару минут до моего слуха донесся тоже такой знакомый, едва уловимый, почти нежный звон бутылочного стекла.

Итак, жизнь возрождалась. Она, словно ручей, тихо текла в американскую ночь, несмотря ни на какие запреты и законы.

* * *

На другой день шел дождь. Потоки воды гнали мусор со всего Гарлема. Улицы были пусты, зато все забегаловки, которые попадались на моем пути, ломились от народа. Это было мне на руку, и я беспрепятственно дошел до бара «Панама», который был немного выше по рангу, чем «Амосадор».

Перед баром стояло много машин, но «Ягуара» среди них опять не было. Изнутри доносилась музыка, за рифлеными стеклами окон мелькали силуэты. Там вовсю шло веселье. Бар был с дансингом и работал до четырех утра или до последнего посетителя. Я осмотрелся кругом, ища подходящее место для наблюдения. В длинном прорезиненном плаще и широкополой кожаной шляпе мне было плевать на дождь. С такой экипировкой можно было околачиваться здесь хоть всю ночь. Ничего подходящего не обнаружив, я просто присел на корточки между машин. Справа от меня стоял серебристый «Додж», справа – «Линкольн», довольно приличный на вид. Дождь продолжал идти, негры – веселиться, а я – сидеть, привалившись спиной к машине, и поджидать свою жертву. Так прошло больше двух часов. Из бара никто не выходил. Наоборот, к нему подъехали еще две машины, но ни одна из них не была тем чертовым «Ягуаром».

У меня окончательно затекли ноги, я встал, чтобы размять их, и в это время из бара вышел негр, на плечи которого было накинуто светлое пальто. Он сунул в рот сигарету и, заметив меня, направился в мою сторону. Я стоял и ждал, что будет дальше.

Этот парень подошел ближе, пустил струю дыма в мою сторону и спросил:

– Ты что вертишься возле моей машины, засранец?

Я молчал. Он попытался разглядеть мое лицо, но я стоял, опустив голову.

– Ты оглох, что ли? – негр протянул руку, пытаясь схватить меня за подбородок.

Я ударил его резким коротким хуком в челюсть. Негр пару секунд стоял столбом, а потом ноги у него подломились, и он упал сначала на колени, а потом завалился на бок и застыл в проходе между машин. Я снял с парня едва не полкилограмма золота: две массивных цепи с кулоном, два браслета, несколько крупных перстней и портсигар. Кроме этого, его бумажник был туго набит долларами, а за поясом находился пистолет. Мне попался не простой хулиган. Последним, что я нашел в его карманах, оказались ключи от «Линкольна». Я сел в него и плавно отчалил.

Мне пришлось бросить машину за два квартала от границы Гарлема, чтобы не навести кого бы то ни было на мысль, что грабитель приходит извне. Потом в подвале я пересчитал деньги. Их оказалось две тысячи семьсот долларов мелкими мятыми купюрами.

Три относительно легких гоп-стопа, и я стал богаче на шесть с лишним тысяч баксов, не считая золотых побрякушек. Главной цели я пока так и не достиг, но не сомневался в том, что рано или поздно обязательно увижу «Ягуар» возле какого-нибудь бара.

Гарлем жил напоказ, по крайней мере, те его обитатели, которые не вкалывали безропотно в кварталах белых, а крутили темные делишки. Негру просто физически было необходимо подъехать к бару на новой машине, засветиться там с новой цепью или печаткой, иначе терялся весь смысл бытия и риска, через который все это было добыто.

* * *

Шел первый час ночи. Я стоял возле пустого оконного проема и вслушивался в плотную темноту. В прошлый раз мне показалось, что за мной кто-то шел, и потому я сегодня вел себя осторожней. Прошел почти месяц с того момента, как я начал бесчинствовать в Гарлеме. За это время мне удалось сделать четырнадцать гоп-стопов. Не всякий раз они были удачными в смысле дивидендов. Иногда в карманах дорогой куртки черного пижона, который пал под моим ударом, я находил одну лишь мелочь, а на шее – цепь из дешевого золота. Кремовый «Ягуар» мне удалось увидеть только раз за все это время. Он мелькнул под одиноким фонарем и исчез в переулке. Пока мне удалось до него добежать, машина растворилась в гарлемском мраке.

Я не только занимался грабежом, но и, передвигаясь по ночному Гарлему, замирал под открытыми окнами баров и квартир. Вслушиваясь в болтовню и пьяный треп, я ловил обрывки разговоров людей, проходящих мимо меня в темноте, и слышал разное, в том числе и о себе. Меня называли ночным королем Гарлема, но ни единого слова я не услышал о Морознике, словно о нем кто-то запретил говорить.

Я уже неделю не покидал пределы Гарлема, найдя себе убежище в полуподвале заброшенного дома, в узкой, как пенал, комнате. У меня был надувной матрас и небольшой газовый баллон с горелкой, которой я обогревал помещение. Недостатком его было то, что оно находилось в тупике, и если меня здесь обнаружат, то это местечко станет ловушкой. Кроме того, комнатка была сырой, но в детстве мне приходилось жить и в не таких норах.

Я еще раз прислушался к непробиваемой гарлемской темноте и, спрыгнув на тротуар, стал быстро удаляться от дома. Сегодня я собирался совершить очередной гоп-стоп и тем самым нагнать еще большего страха на жителей всего района, хотя он и без того уже витал здесь.

Негры боялись. Причем, не простые обыватели. Всем уже было понятно, что грабитель выбирает в качестве жертвы только крутых парней, и они избегали ходить поодиночке, а каждый ночной пешеход вызывал у них подозрение.

Надо было покинуть Гарлем, и только упрямство и мысль о том, что даже в такой ситуации лучше быть охотником, чем мишенью, не давали мне это сделать. Ведь тогда мне пришлось бы снова стать официантом в баре Буша, чтобы оставаться поближе к Нурет. Но чтобы сделать этот ход относительно безопасным, мне необходимо было найти тех двух типов на «Ягуаре» и открутить им головы. Я два раза пытался подстеречь Нурет на улице, но каждый раз обнаруживал, что за ней едет машина, сопровождающая ее до самого дома.

Несколько дней назад я приметил двух негров, известных налетчиков, специализировавшихся на ограблении небольших заправок и магазинов. Они заходили пару раз в бар Буша, когда я еще там работал. Одного звали Луна, прозвища второго я не помнил.

Я мог бы ограбить их еще в ту ночь, когда они, пошатываясь, выходили из бара Утконоса, но меня насторожила их вызывающая беззаботность. Эта парочка словно не знала, что в Гарлеме именно на таких, как они, охотится грабитель. Я проследовал за ними до самого дома и обнаружил, что у них есть сопровождающие, которые двигались по другой стороне улицы.

Я тихо растворился в ближайшем переулке, а во вторую ночь опять наткнулся на Луну и его приятеля. Все шло по прежнему сценарию – две пошатывающихся фигуры шумно брели от бара к своим домам. Я опять проследовал за ними и опять обнаружил сопровождающих. Меня пытались взять на живца.

Когда Луна беспечно вошел в подъезд своего дома, двухэтажную бетонную коробку на шесть квартир, его там встретил я. Он уже доставал из кармана ключи. Я возник перед ним бесшумно, словно тень, и крюком правой отправил в небытие, затем раздел, оставив в одних носках. Когда бандит стал приходить в себя, он получил еще один удар в челюсть, и его глаза закатились. Я выволок голого Луну на улицу, привалил спиной к дому и ушел, прихватив все его вещи и ключи от квартиры.

Следующие два дня я не пытался никого ограбить, а просто шатался по Гарлему в поисках кремового «Ягуара», но тот как в воду канул. В час ночи неожиданно пошел сильный дождь. Когда я добрался до своей норы, то вымок до нитки. В комнате стояла лужа, которая медленно увеличивалась. Газа хватило на полчаса, но теплей в комнате не стало, и одежда на мне не высохла.

Немного поразмышляв, я решил зайти в ближайший бар, чтобы обсохнуть и согреться. Бар держал негр по кличке Крот. Приличные люди в его заведение не заходили, все больше шпана и пьяницы. Крот торговал, в основном, левым виски, всяким просроченным товаром и марихуаной. Когда я вошел, он меланхолично протирал стойку. Я попросил двойное виски и кофе. Крот подслеповато, как со дна другого мира, взглянул на меня сквозь толстенные стекла своих очков и принялся наливать виски, а потом позвонил кому-то и невнятно что-то пробурчал совершенно спокойно. Похоже, он не заметил во мне ничего такого необычного. На моем лице и руках был грим светло-кофейного цвета, маскарад дополняли парик и затемненные очки.

Я сел в углу бара и стал пить кофе вперемежку с виски.

В зале находилось человек шесть посетителей. Они не обращали на меня внимания. Минут пятнадцать все было спокойно, а потом двери бара распахнулись, и в него ворвалась целая толпа черных. Они сразу подошли ко мне и окружили столик полукольцом. Я понял, куда звонил Крот.

Негров было человек семь, все примерно одного возраста, лет по двадцать или двадцать с небольшим. Я кинул взгляд в сторону стойки. Крот опять кому-то названивал, Возможно, он счел, что семерых будет недостаточно. Темнокожие ребятки молча смотрели на меня.

Я начал первым – встав, прямо через столешницу достал прямым ударом ноги крепыша в африканском колпаке. Тот полетел на пол. В следующий момент я вскочил на стол и носом ботинка поддел под челюсть еще одного. После этого он был уже не боец. Ботинки у меня были что надо, твердые, не меньше полкило каждый. Кто-то сзади схватил меня за край штанины, но я, резко крутанувшись, припечатал наглую лапу каблуком к столу, освобожденной ногой ударил этого типа ботинком в ухо, и он тоже полетел на пол. Я бил так, чтобы противники уже не поднимались. Тут было не до шуток.

В это время двое парней за моей спиной рывком подняли край стола, и я, потеряв равновесие, рухнул с него, но сумел в падении подмять под себя одного из них. Мои сто килограммов надежно припечатали его к полу. На меня тут же накинулись трое чудаков, остававшихся на ногах. Я, опершись на обе руки, подсек двоих круговым движением ноги. Они свалились на пол. Последнему противнику, оставшемуся в вертикальном положении, повезло не больше. Мне удалось подцепить ботинком его лодыжку и второй ногой резко ударить под колено. Парень рухнул, раскрыв рот в беззвучном крике. Я вскочил и длинным ударом правой руки достал придурка, уже поднявшегося с пола. Он долетел до дальнего угла и замер там. Второй бросился бежать, но у самого выхода его настиг удар моей ноги. Он впечатался в дверь, отлетел от нее и, опрокинувшись на спину, тоже затих.

Я обернулся. Крот, отвесив челюсть, испуганно пялился на меня через линзы своих очков. От меня до стойки было метров десять. Я рывком снялся с места.

С каждым шагом мое тело набирало скорость, а в глаза оцепеневшего Крота, многократно увеличенные диоптриями очков, натекал ужас. На конце прямой я столкнулся со стойкой и снес ее к чертовой матери вместе с посудой и бутылками, придавив ею Крота. Но мне было этого мало. Я сорвал с тумбы кассу и принялся крушить этим агрегатом ряды бутылок на полках. В баре стоял жуткий грохот и звон стекла, а под стойкой орал до смерти перепуганный Крот.

Потом я направился к двери, намереваясь вынести ее при помощи той же кассы, но едва замахнулся, как она распахнулась сама. В проеме стоял дядечка внушительных размеров, совсем не чета той шпане, которую я перебил, и касса вместо двери нашла другую цель – его физиономию. От такого удара темнокожего здоровяка как ветром снесло, но ему на смену возник другой с не менее солидной комплекцией, и я с размаху, в буквальном смысле слова, надел кассу ему на голову. Тонкая жестянка днища аппарата не выдержала удара и сорвалась с креплений. Голова этого человека едва не по шею вошла внутрь кассы. Потом я увидел рядом с баром машину и еще одного серьезного негра, выбирающегося из нее. Я забил его обратно внутрь «Крайслера» двумя ударами ноги и не спеша стал удаляться от бара. Едва я отошел от него метров на пятьдесят, как рядом с ним притормозили сразу несколько машин. В тусклом свете окон бара было видно, как в его входят люди. Я насчитал десять человек. Пора было исчезать, пока сюда не съехался весь район.

Я побежал.

Похоже, Гарлем в эту ночь жил бурной жизнью, потому что впереди, прямо по моему курсу, явно кого-то били. Заслышав мой топот, люди, занятые этим увлекательным процессом, обернулись, и в это время их жертва бросилась бежать. Переулок был узкий, едва разминуться, и в следующее мгновение я прыгнул, выставив вперед колено. Человек успел принять боксерскую стойку, но это не помогло. Мое колено ударило ему в грудь, словно пушечное ядро, и бросило этого типа на землю. Я свалился сверху, но тут же вскочил и продолжил бег, а в следующий момент заметил впереди себя щуплую фигуру, которая тщетно пыталась оторваться от меня.

Некоторое время мы бежали почти бок о бок.

Когда сзади блеснули фары машины и грохнула пара выстрелов, человечек спросил меня:

– Куда бежишь?

– Не знаю, – ответил я.

– Тогда давай за мной, – он неожиданно свернул в попавшийся на пути двор, пересек его и пролез через дыру в заборе.

Потом мы бежали каким-то переулком, где воняло падалью и еще чем-то, затем пересекли пустырь, широкую улицу, потом какую-то площадь и оказались перед домом, зияющим пустыми глазницами окон.

– Давай за мной, – махнул мне рукой незнакомец и влез в окно.

Я последовал за ним. Между четвертым и пятым этажом была обрушена лестница. Человек впереди меня уверенно миновал несколько комнат и вдруг рывками поплыл вверх. До меня не сразу дошло, что он поднимается на веревке. Потом его фигура растворилась вверху в темноте.

– Давай, – крикнул он мне, и я, нащупав веревку, полез вверх.

Мы миновали восьмой этаж и поднялись на чердак. В руке человека появился фонарь. В его луче я увидел что-то вроде стены, сооруженной из досок и кусков пластика, и дверь в ней.

Я вошел внутрь и сразу почувствовал тепло. Потом фонарь погас, чиркнула спичка и помещение осветила керосиновая лампа. В ее свете я увидел карие, слегка навыкате глаза, полные, чуть вывернутые губы и прямой нос, не характерный для этой расы. Передо мной стоял совсем молодой негр лет семнадцати.

– Располагайся, – сказал он.

Я обвел глазами помещение и увидел два продавленных кресла, топчан и стол.

– За что тебя били? – спросил я, опускаясь в одно из кресел.

– Это слишком длинная история, – махнул рукой парень.

– А разве мы куда-то спешим?

Негр пожал плечами.

– Ну, тогда слушай. Меня зовут Джим. Я сын Джима Глухаря, – парень сделал паузу и странно взглянул на меня. – Отец был глухим от рождения, но у него был дар. Не существовало такого замка, который он не смог бы открыть. Я тоже, – чуть помедлив, добавил он. – Но это же Гарлем, тут все друг друга знают. Так что я вскрывал их до поры до времени и как-то перебивался, но теперь не могу. Все в курсе, что если замок вскрыт без взлома, то это моя работа. Сегодня я это сделал и взял немного денег. Меня выловили. Папаша орудовал за пределами Гарлема, но там я никого не знаю. А у него были информаторы, наводчики.

– И ты ни с кем из них не знаком? – спросил я.

– Папаша не хотел, чтобы я занимался этим ремеслом. Он собирался после школы отправить меня в колледж, но не успел.

– Ты здесь живешь? – спросил я, обведя помещение рукой.

– Скрываюсь, когда припечет. А ты?

– Что – я?..

– Ты ведь не местный, – констатировал Джим. – В Гарлеме все знали Джимми Глухаря, а ты первый раз о нем услышал сейчас. И у тебя акцент. Как ты сюда попал?

– Случайно, – ответил я и, чтобы переменить тему, спросил: – Зачем ты открыл замок, если знал, что сразу подумают на тебя?

– С утра не ел.

– Что думаешь делать?

Джим в ответ только пожал плечами.

Несколько минут мы молчали.

– Я могу дать тебе сотню-другую, – предложил я.

– Спасибо, – сказал Джим.

Когда мы ложились спать, он уступил мне топчан, а сам устроился на сдвинутых креслах.

* * *

Утром, открыв глаза, я встретился взглядом с Джимом.

– Что?.. – спросил я.

– А ведь ты не черный, – с удивлением отметил он.

– И что с того? – спросил я.

Джим пожал плечами и переменил тему:

– Ты есть не хочешь?

Я все понял и достал из кармана деньги.

– Можешь пока выйти на крышу, подышать свежим воздухом, – сказал Джим, – Если встать рано, то с нее виден восход, а по вечерам – закат. Закаты здесь – закачаешься! – добавил он перед тем, как закрыть за собой дверь.

И я вдруг сразу проникся к нему доверием. «Это свой парень, – подумал я. – Парень, который замечает закат, не может быть дерьмом. Ведь Чепер тоже любил смотреть на закат. И он был первым, кто показал мне его».

Джим вернулся через час с двумя большими бумажными пакетами.

– Какие новости? – спросил я его.

– Ночной Король принялся за бары. Вчера он разгромил заведение Крота. Меня как раз били там рядом, – сказал Джим, вдруг осекся, а его глаза внимательно ощупали меня с ног до головы. – А ведь ты тоже был там. Я знаю, кто ты. Ты Король и точно не негр!

Я этого и не отрицал, не было смысла. Джим смотрел на меня во се глаза.

– Не могу поверить. Ты поставил на уши весь Гарлем, нагнал на него страху. Кто ты?

– Это слишком длинная история, – сказал я.

– А мы разве куда-то спешим?

Я усмехнулся.

При первых сумерках мы выбрались на крышу. Закат был долгим, и я рассказал Джиму почти всю свою историю, начиная с того момента, как Чепер привез меня на холм смотреть на заходящее солнце, дал мне имя, и я вместо Фашиста стал Вечером.

– Да уж, – заявил Джим, когда я закончил. – Такая вот собачья жизнь! – он немного помолчал, а потом спросил: – Ты не хочешь поучаствовать в одном деле?

– Каком?

Джим некоторое время смотрел туда, где светился огнями Бронкс, а затем произнес:

– У меня есть мечта, – глаза его при этом блеснули. – Когда отец умирал в больнице, он мне сказал: «Джим, у тебя нет мечты. Это плохо. У настоящего человека должна быть мечта, иначе ему не подняться над собой. Так и будет плавать среди дерьма. Я хочу подарить тебе мечту».

* * *

Ночь была сухой, с чистым небом. Когда мы вышли из дома, над Гарлемом холодно мерцали звезды. Джим поежился и кивнул куда-то в сторону Манхеттена.

– Там все! Другие возможности, другие люди, другая жизнь. Если мы возьмем сейф, то я смогу там обосноваться и поступить в колледж.

Джим волновался. Его мечтою оказался двухсекционный бельгийский сейф, который стоял в офисе Трехногого и который мы шли сейчас брать. Трехногий и его шайка были чистой воды гангстерами, но для отвода глаз держали игровое заведение с бильярдом, баром и пиццерией, которое занимало весь первый этаж дома, расположенного на Ванильной улице. На втором находились база банды и офис. Нам с Джимом потребовалось всего несколько дней, чтобы спеться и решиться на это дело.

На второй день нашего совместного пребывания на чердаке я поинтересовался у Джима насчет «Ягуара».

– Кремовый «Ягуар»? – переспросил Джим. – Это Тони и Кастро.

– Ты не можешь узнать, где они живут?

– Попробую, – сказал Джим.

Он ушел в обед и вернулся только поздно вечером.

– Знаешь, – сказал он. – Никто не хочет говорить. Я даже не подозревал, что эти ребята такие засекреченные. Они промышляют где-то за пределами Гарлема.

– Так ты не выяснил, где они живут?

– Нет. Но я узнал, где паркуется на ночь кремовый «Ягуар».

– Спасибо, Джим, – сказал я. – Это ничуть не хуже, чем знать адрес владельца.

На другой день Джим реализовал все награбленное мной золото где-то за пределами Гарлема и выручил около шести тысяч долларов.

– У скупщика глаза на лоб полезли, когда он увидел такую гору, – сказал он и добавил: – На тебя затевается нешуточная облава. Теперь в Гарлеме ночью чуть ли не комендантский час. Некоторые знают тебя в лицо. Я слышал, как тебя описывают. Очень похоже. Тебе срочно нужно сматываться, как только сделаем дело.

До Ванильной было минут двадцать хода. Но мы добирались туда минут сорок, потому что двигались в темноте и, чтобы не напороться на пикет, часто останавливались и слушали темноту впереди себя.

После очередной такой остановки я спросил у Джима:

– Неужели ты в самом деле откроешь сейф за пять минут?

– Я знаю, как открыть, – ответил Джим. – Мой отец открывал его для Трехногого, когда тот не мог найти ключи и ему срочно требовалась наличка. А через месяц отца зарезали. Странное совпадение. Один тип видел, как это произошло. Он сказал, что резать моего отца повода не было, да и дерущиеся не были настолько пьяны. Выпили всего по бутылке пива. Так что за Трехногим должок.

Мы стояли, скрываясь в тесном проходе между домами, прямо напротив шалмана Трехногого. Отсюда до него было рукой подать – метров двадцать. Я подождал, когда туда войдут трое негров, подъехавших на «Олдсмобиле», и, выскользнув из прохода, не спеша пересек пустую улицу, затем поднялся по ступеням и открыл дверь заведения.

В узком холле было не шумно. У лестницы, ведущей на второй этаж, сидел на стуле плотный тип с толстыми губами. Он пару секунд всматривался меня, а потом его рука полезла под пиджак, но несколько запоздало, потому что в следующее мгновение ему в лоб уставился ствол «магнума». Я подошел к этому субъекту и прямым левой опрокинул его на ступени. Это был полный нокаут. Дядечка не пришел в себя даже после того, как я заклеил ему рот и связал руки. Мне пришлось волоком затащить его в туалет и пристегнуть наручниками к водопроводной трубе.

Потом я поднялся вверх по лестнице. Здесь было две двери. Левая вела в офис и кабинет Трехногого, где стоял сейф, правая – в комнату охраны. Я подошел к правой и постучал. В ответ не последовало никакой реакции. Джим предупреждал, что эти типы могут болтаться по всему заведению. Видимо, сейчас они находились в зале.

Когда я, спустившись вниз, распахнул его дверь, мне навстречу выплеснулась плотная волна шума и музыки. Когда я туда вошел, все смолкло – музыка, разговоры, стук биллиардных шаров. Похоже, меня узнали. Я встал посреди зала, чувствуя на себе множество взглядов, и медленно обвел глазами зал. Пока я был хозяином положения, но обстановка могла измениться в любую секунду. Рожи посетителей говорили о многом. О том, например, что, по крайней мере, у каждого третьего здесь мог быть пистолет, и что пальнуть из него им раз плюнуть.

Тогда я сунул руку под плащ, рывком достал три связанных меж собой гранаты и выдернул чеку у одной из них.

– На пол, ублюдки! Руки за голову.

Легли все. Независимо от крутизны и положения. Я чуть помедлил и посмотрел на часы. Прошла всего одна минута. Мало. Джим просил пять, чтобы открыть сейф, а кроме того, ему нужно было отпереть дверь, ведущую в кабинет.

– Бармен! – позвал я.

– Да? – поднял голову толстяк, лежащий возле стойки.

– Встать!

Бармен тяжело поднялся.

– Кассу на стойку.

Бармен поставил на стойку кассовый аппарат.

– Доставай деньги. Считай. Медленно, – приказал я и скосил глаза на часы.

Прошло еще одна минута.

Бармен считал деньги, выкладывая их на стойку. Я наблюдал за ним краем глаза, потому что кроме него мне приходилось держать в поле зрения и зал и дверь, в которую в любую минуту мог кто-нибудь войти.

Бармен положил на стойку последнюю бумажку и поднял на меня глаза. Я опять кинул взгляд на часы. Прошло еще полторы минуты. Мне требовалось еще хотя бы две.

– Дай сюда! – велел я бармену.

Он сгреб деньги со стойки и подошел ко мне. В его глазах стоял страх. Я забрал у него деньги и произнес:

– А теперь всем присутствующим виски, – я бросил несколько бумажек на пол и усмехнулся. – За мой счет. Король угощает. Шевелись!

Бармен выставил на стойку длинный ряд стаканов и стал наливать в них виски. Когда он наполнил треть из них, у меня в кармане завибрировал мобильный телефон. Похоже, Джим сделал свое дело. Я дождался, когда бармен наполнит все стаканы, и сказал:

– Теперь поставь перед каждым, – а затем стал медленно пятиться к двери.

Берясь за ее ручку, я предупредил:

– Джентльмены, вы можете пить и даже разговаривать, но тот, кто попытается выйти из бара раньше, чем через пять минут, получит пулю.

На улице было пусто. Я подошел к зеленому «Шевроле» старой модели и потянул ручку на себя, но дверца была заперта. Я выбил локтем стекло, открыл дверцу и забрался в машину. На то, чтобы завести ее, мне потребовалось не больше двадцати секунд. Работая в свое время в Москве у Карима, я не угонял машины собственноручно, но курс начинающего угонщика прошел. Так что завести эту тачку, на которой не было даже элементарной противоугонки, мне не составляло труда. Я плавно тронулся и так же плавно притормозил возле прохода между домами. Джим вскочил в машину в следующую секунду.

– Сто четыре тысячи! – ликующим голосом произнес он. – Этот сейф был моим пропуском в другую жизнь!

Мы бросили машину за несколько кварталов до нашей норы и вошли в узкий проулок, напоминающий сточную канаву. Откуда-то сверху на нас лилась музыка и тусклый свет, а потом перед самым носом кто-то выплеснул ведро воды.

– У них что, нет канализации? – спросил я.

Джим только вздохнул.

На выходе из переулка он остановился, прислушался и тихо сказал:

– Стоят!

Где-то рядом работал мотор машины, и на этом фоне звучали несколько голосов.

– Слушай, – прошептал Джим. – Мотать надо из Гарлема сегодня же. Завтра Трехногий в сейф полезет, а там пусто. Представляешь, что начнется? – Джим высунул голову за угол, глянул вперед. – Кажется, уезжают.

Он ушел ближе к рассвету. С крыши я видел, как его фигура удаляется от дома в сторону западной границы Гарлема. Если ничего непредвиденного не произойдет, то через полчаса он окажется там, где сейчас светило гораздо больше огней, чем здесь, и было больше возможностей.

Перед уходом Джим пожал мне руку и предложил:

– Пошли со мной. Скоро такой шухер поднимется, ног не унесешь.

– Мне надо дело закончить, – ответил я.

Джим покачал головой и сказал:

– Я тут подумал и решил, что мне лучше вообще из Нью-Йорка убраться. Трехногий не дурак. Рано или поздно он сообразит, кто почистил его сейф.

* * *

Вечером я сидел на крыше и в ожидании темноты перебирал в голове всю свою жизнь, пытаясь понять, почему оказался в такой ситуации. Может быть, я это заслужил? Интересно, чем? Ведь никого не предал, не делал подлостей и долгов. В конце концов мне в голову пришла мысль, что в жизни, скорее всего, вообще нет никакой причинно-следственной зависимости. Она хаотична, как броуновское движение. Люди сталкиваются между собой и разлетаются в стороны, они заняты только тем, что все время лавируют, чтобы опять не столкнуться. Но есть жизни, похожие на жесткие прямые линии. И если они вдруг пересекаются друг с другом, то общепринятые представления о том, кто прав, а кто виноват в какой-то ситуации, теряет смысл, потому что прав каждый. И тогда смысл лишь в том, что правым окажется тот, кто сильнее. И потому если мне нужно сегодня убить двух негров, то я пойду и убью их. И если понадобится, то вышибу сведения о Морознике из Нурет вместе с ее мозгами. А там посмотрим.

Когда на Гарлем опустилась ночь, я вошел в комнату, забрал деньги и оружие и спустился вниз. Нажать пару раз на курок было не сложно. Гораздо сложней оказалось добраться до места парковки «Ягуара», которое находилось в самом центре Гарлема, а потом суметь выбраться оттуда. Этой ночью весь район походил на встревоженный улей. С крыши было видно, как по нему курсируют машины и передвигается народ. Похоже, черные решили сегодня покончить с Ночным Королем, и для этого бандиты Гарлема объединили все свои силы. Наверное, больше всех старается Трехногий, прозванный так за трость, на которую он опирается при ходьбе. Он, видимо, связал мое появление в его заведении с опустошенным сейфом, двадцать тысяч из которого лежали сейчас в моем кармане. Остальные унес с собой Джим.

Маршрут движения и маршрут отхода, а так же все окрестные улицы и переулки я знал четко. Джим нарисовал все на бумаге. Я полдня пялился на этот листок, пока все не отложилось в моей голове. Надежда была именно на знание местности и еще на два ствола под плащом.

Первые сто метров я миновал благополучно, но потом впереди обозначилось какое-то движение. Я осторожно отошел на несколько метров назад и залез в салон брошенной машины. Через какое-то время мимо прошли человек пять молодых жителей Гарлема. Они двигались цепью по всей ширине улице. Луч фонаря скользнул по салону машины, но я успел лечь на сиденье. Когда шаги стихли, я выбрался из машины и зашагал дальше, а через некоторое время свернул на другую улицу, такую же темную. Я находился среди старых домов, брошенных и пришедших в негодность, и здесь было относительно безопасно. Но дальше находились жилые кварталы и, что самое опасное – центр, который мне предстояло пересечь.

Я подошел к перекрестку, свернул за угол, и в этот момент мне в глаза ударил свет фар. Я отпрянул назад и прильнул к стене дома, а в следующий момент услышал звук приближающийся машины. Похоже, меня заметили. Необходимо было перейти на запасной маршрут. Я развернулся и коротким рывком достиг двухэтажного здания бывшей аптеки, которая не работала по причине смерти аптекаря. Его пристрелили наркоманы, когда, ворвавшись в нее, не нашли того, что искали.

Я влез на пожарную лестницу и забрался на крышу аптеки, затем по ней перебрался на крышу соседнего дома и по водостоку скользнул вниз, на другую улицу. Теперь, если верить плану, который начертил Джим, я находился на улице Кортелек. Сейчас мне надо было перейти на другую ее сторону, найти там подворотню, войти сначала туда, а затем в дом и через проходной подъезд попасть в проулок, ведущий к длинному зданию старой фабрики, от которой остались только крыша и бетонные опоры. По ней можно было пройти к небольшому пустырю, а от него до стоянки, где Тони и Кастро оставляли машину, оставалось рукой подать.

Я прижался к стене и внимательно осмотрел улицу. Справа было чисто, слева метрах в двадцати маячил силуэт машины. Это мог быть пост. Я раздумывал несколько секунд, а потом решился и, отделившись от стены, стал не спеша пересекать улицу, каждую секунду ожидая, что у машины вот-вот вспыхнут фары, и она рванется в мою сторону. Но обошлось. Подворотню я отыскал быстро.

Стоянка была открытой, с сетчатым забором, увенчанным колючей проволокой, имелась и совершенно стандартная будка со шлагбаумом. Я находился в десятке метров от нее и, слившись со стволом дерева, разглядывал машины. «Ягуара» среди них не было. Прошло полчаса. На стоянку не заехала ни одна машина. Место находилось на отшибе, но торчать под деревом все равно не стоило. На это место мог упасть свет фар подъезжающей машины. Надо было пробраться на стоянку и спрятаться там, но охранник торчал в своей будке как приклеенный.

Я обогнул стоянку, нашел камень и, несколько раз ударив им по металлической стойке забора, принялся наблюдать за происходящим. Охранник высунулся из будки в ту же секунду. Он спустился по ступенькам и стал пробираться между машин в мою сторону. Я, отойдя от забора в темноту, двинулся в противоположную и, подойдя к шлагбауму, перебрался через него, а затем спрятался за здоровенным внедорожником. Через некоторое время охранник вернулся в будку. Я привалился спиной к холодному боку машины и принялся ждать.

Так прошел час, потом второй и третий. За это время шлагбаум поднялся только дважды, впустив сначала «Хонду», а потом «Форд». Когда прошло еще полчаса, опять раздался звук приближающейся машины. Я высунул голову из-за внедорожника и увидел «Ягуар». Охранник поднял шлагбаум. «Ягуар» въехал на стоянку и, описав по ней полукруг, вклинился в средний ряд. Я, пригнувшись, двинулся в его сторону и вскоре оказался рядом. Тони и Кастро не спешили выбраться из машины. У них из рук в руки переходила бутылка виски. Я не имел ничего против. Даже наоборот, согласен был подождать еще пару часов. Из Гарлема лучше было уходить ближе к рассвету, когда усталость и желание спать изрядно проредит ряды любителей и профессионалов, вышедших на ночную охоту за моим скальпом.

Первым из машины выбрался Тони с наполовину опустошенной бутылкой виски. Я нажал на спусковой крючок пистолета-пулемета, услышал тихий шелестящий, почти нежный звук, и пуля вошла Тони в висок. С трех метров это несложно было сделать. Прежде чем упасть, Тони выронил бутылку, и она разбилась с глухим звоном.

– Тони, твою мать! – выругался Кастро, открывая дверцу со своей стороны.

Больше он ничего сказать не успел. Пуля вошла ему в голову, и он вывалился из машины на асфальт. Я вытянул ключи от машины из его пальцев, сел на водительское сидение и некоторое время барабанил пальцами по рулю. Охранник мог что-то увидеть и заподозрить неладное, особенно если заметит, что в салоне теперь находится только один человек. Плевать! Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Пока он с кем-то свяжется, пока те среагируют, я покрою две трети расстояния до границы Гарлема.

Я плавно вывел «Ягуар» из ряда, не спеша покатил к шлагбауму и также не спеша снес его к чертовой матери. Когда стоянка осталась позади, я включил радио, поймал «черную» волну и, ударив по газам, понесся по прямой. Король навсегда покидал Гарлем под «Джаз-лихорадку» великого Дюка, оставляя под занавес два трупа.

Свет фар высветил на обочине компанию человек в шесть и две машины. Люди что-то прокричали мне. Я махнул в ответ рукой и пронесся мимо, не сбавляя хода. Потянулись жилые кварталы, и в каждом из них мне попадались группы черных с машинами и без. Наверное, жители Гарлема решили в эту ночь навсегда покончить с Ночным Королем. Сделать это им удалось, но они даже не подозревали об этом.

До магазина Православного Боба, за которым лежало около километра ничейной земли, а потом начиналась зона белого человека, я не доехал метров сто. Свет фар «Ягуара» уперся в две полицейские машины, перегородившие дорогу, и это было посерьезней пикетов туземцев.

Я затормозил и включил задний ход, потом резко крутанул руль, развернулся и поехал в обратную сторону. В зеркало мне было видно, как одна из полицейских машин тронулась с места. Я добавил газа и свернул на первом же перекрестке, минут через пять опять повернул и приблизился к границе Гарлема примерно за километр от того места, где стояли полицейские машины.

Улица, по которой я ехал, была самой широкой в Гарлеме. За его пределами она втекала в скоростную многополосную трассу. Еще каких-нибудь двести метров, и я свободен. Но фары «Ягуара» снова уперлись в машину с надписью «Полиция». Я сбросил ход, вывернув руль, резко развернулся и увидел, как мне навстречу несется еще одна патрульная машина. Я выжал газ на полную. Где-то справа находился переулок, и мне надо было достичь его быстрей полиции, потому что он был сейчас моим единственным спасением.

Я успел и, стесывая краску с правого бока «Ягуара», влетел в переулок. Он был узким и заваленным разным хламом, который хрустел под колесами машины. Из переулка меня вынесло на круглую площадку, от которой отходили несколько улиц. Я въехал в первую попавшуюся и понесся по ней, понимая, что отдаляюсь от границы Гарлема, а это неправильно. Мне следовало находиться к ней поближе, чтобы пересечь ее пешком, раз не удалось сделать это на машине.

На следующем перекрестке я свернул налево и поехал в обратную сторону. Впереди, слепя мне глаза дальним светом, показались фары двух машин. Некоторое время они ехали мне навстречу одна за другой, когда до них оставалось метров тридцать, пошли параллельно, а затем внезапно встали, повернув носы к обочине и соприкасаясь багажниками.

Я успел накинуть ремень безопасности за секунду до того, как «Ягуар» на скорости сорок миль в час разнес преграду. При этом меня кинуло вперед, но ремень сделал свое дело, и я не получил даже царапины. Потом с обочины кто-то пальнул в меня из пистолета, и в боковых стеклах машины появилось по дырочке. Я ударил по тормозам, упал на сиденье и, распахнув дверцу с противоположной стороны, открыл огонь из пистолета-пулемета сначала по силуэтам, мельтешившим вдоль обочины, а затем по машинам, разворачивающимся в мою сторону. Это дало некоторый результат. Одна из машин остановилась, а фигуры с обочины словно ветром сдуло.

Я снова тронулся. Теперь меня преследовала лишь одна машина, но вскоре чуть впереди, на перекрестке, из-за угла внезапно вынырнула машина с мигалкой, и взвыла сирена. Я резко взял вправо, перелетел через бордюр и понесся прямо по тротуару, потом заметил проход между домами и свернул в него. «Ягуар» со скрежетом продирался в узком пространстве. Я давил на газ, надеясь проскочить. Мотор машины ревел, но «Ягуар» постепенно замедлял ход. Он встал окончательно, когда впереди уже маячило открытое пространство.

Чтобы выбраться из машины, мне пришлось выбить ногами лобовое стекло. Я продрался сквозь проделанную брешь и побежал. Когда до открытого пространства оставалось всего несколько метров, в нем внезапно замаячили силуэты людей. Я приналег на ноги и, врезавшись в них, сбил с ног несколько человек и упал при этом сам. Двое, которые остались на ногах, метнулись в мою сторону. Одного я остановил ударом ноги под колено, другой, прыгнув, попытался приземлиться мне на грудь ногами, но я отбил их в сторону, и нападающий упал. Он тут же попытался откатиться в сторону, но его припечатал к земле удар моего кулака.

Я вскочил и побежал вдоль улицы. Впереди прямо на тротуаре, стояла машина, наверняка пикет, но деваться мне было некуда. Сзади слышался топот ног и крики. Когда до машины оставалось несколько метров, дверцы ее распахнулись, и из салона на улицу стали выскакивать люди. Я, не останавливаясь, вскочил на капот, пробежал по крыше, потом по багажнику и, спрыгнув с него, понесся дальше. Улица впереди была хорошо освещена и потому я, добежав до очередного перекрестка, метнулся за угол дома и внезапно обнаружил перед собой целую толпу, запрудившую тротуар.

«Не прорублюсь», – понял я и, на ходу выхватив «магнум», стал стрелять под ноги этим типам. Кто-то заорал, кто-то бросился в стороны, очищая тротуар. Пробежав метров пятьдесят, я обернулся. Гарлемцы, придя в себя, неслись за мной. Я на ходу выстрелил по ним, и затворная рама «магнума» осталась в заднем положении – кончились патроны.

Мне пришлось пробежать еще квартал, пару переулков и какие-то дворы, прежде чем топот и крики за спиной смолкли. Остановившись и вдыхая холодный воздух полной грудью, я вдруг понял, что в потемках потерял ориентацию и теперь не смогу отыскать даже нору Джима. Кроме того, ноги стали ватными. «Это похоже на финиш», – мелькнула в голове мысль. Если не выйду за пределы Гарлема, то меня выловят. Если не сейчас, так к утру обязательно.

Где-то справа завыла полицейская сирена, а впереди – еще одна. Потом сзади блеснул свет фар. Я оторвался от стенки и, бросив «магнум», пошел вдоль узкой улицы, пытаясь отыскать какую-нибудь щель. Сзади приближался свет фар. И тут я увидел бар Буша. Пару секунд я смотрел на вывеску, не понимая, каким образом меня сюда вынесло, а потом снял с рук перчатки, стянул с головы вязаную шапочку и стер с лица грим. Перед тем как зайти в бар, я снял плащ, бросил его в мусорный бак и, оставшись в куртке, открыл дверь.

* * *

Буш наливал виски пожилому негру в кремовом пиджаке. Он повернул голову на стук двери.

– Черт возьми!

Потом он опять перевел взгляд на стакан в руке, который был уже полон сверх меры, выругался, поставил его перед негром и вышел из-за стойки.

– Вечер! Какими судьбами?

Я понимал, что нужна очень веская причина, чтобы оправдать свое появление и не вызвать подозрения, но в голову не лезло ничего путного.

– На работу возьмешь?

Буш некоторое время удивленно разглядывал меня, а потом спросил:

– Опять?! Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Прижало, что ли?

– Вроде того, – ответил я.

И это была чистая правда.

– Ну что же, можешь приступать прямо сейчас.

Когда в бар вошли четверо негров, я стоял за стойкой рядом с Бушем.

– Что это за белый? – спросил один из негров.

– Этот парень работает у меня.

Когда негры вышли, Буш объяснил ситуацию:

– Ищут Ночного Короля. Пока тебя не было, тут такое творилось! Этот тип нагнал страху. Обобрал самых крутых ребят. Народ по ночам перестал ходить в одиночку. Говорят, это огромный мужик с пудовыми кулаками. Интересно, поймают его или нет? Ловят все, начиная от серьезных людей до последней шпаны.

– А Золотой Кью?

– Кью – нет.

– Почему? – удивленно спросил я.

– Кью считает, что Короля поймать невозможно. Он хочет с ним договориться. Расклеил везде обращения. Телефон и все такое прочее. Видел, на баре бумага приклеена?

Под утро, когда Кью закрывал бар, я вышел на улицу, прочитал бумагу, которая была приклеена к стене, и запомнил номер телефона.

Я позвонил Золотому Кью в четыре часа дня из телефона напротив дома Орлова.

– Алло, это Король.

Последовала недолгая пауза, потом Кью спросил:

– Послушай парень, Гарлем тебя чем-то обидел? Зачем ты делаешь это именно в нем? Или, может быть, тебе что-то надо? Так? – спросил Кью.

– Это правильное предположение, – ответил я.

– Так, может быть, я смогу тебе в этом помочь? Давай встретимся?

Я молчал.

– Назначь любое место и время. Я гарантирую, что тебя и пальцем никто не тронет.

Я несколько секунд колебался, потом произнес:

– Хорошо. Приходи один. Куда – сообщу позже.

И, повесив трубку, стал размышлять. Риск в этом деле был немалый. Ведь я являлся чумой Гарлема, от которой он жаждал избавиться. Но Кью при желании мог действительно мне помочь. Так что попробовать стоило.

* * *

Я назначил встречу в Бруклине, в пивной, находящейся на перекрестке двух тихих улиц. Пивная называлась «Аллигатор», в ней собирались белые хулиганы из окрестных районов. Я полагал, что это будет сдерживающим фактором для головорезов Кью, если он вдруг решит оторвать мне голову. Кроме того, отсюда при необходимости можно было очень удобно ретироваться. За сто долларов повар-венгр показал мне вход в подвал, из которого затем можно было легко выбраться на улицу через люк для приема пива.

Я вошел в бар за полчаса до назначенного времени встречи и занял столик недалеко от двери в буфетную, где находился вход в подвал. На мне была шляпа и очки в желтой металлической оправе – я не хотел, чтобы Кью сразу опознал меня. Моя правая рука была засунута в сумку, перекинутую через плечо, и грела там рукоять пистолета-автомата.

Кью появился в пивной ровно в два. До этого, примерно через каждые пять минут в зал по одному входили крепкие чернокожие ребята. Всего трое. Каждый как бы сам по себе. Они рассредоточились по залу, перекрыв доступ к дверям, окнам и кухне, через которую можно было выйти на улицу. Я понял, что слова Кью о переговорах – пустой звук, меня хотят поймать или просто убить, но сидел спокойно. Во-первых, они ждут негра, во-вторых, в паре метров за моей спиной находилась дверь в буфетную. Левой рукой я держал кружку с пивом, правая по-прежнему сжимала рукоять пистолета-автомата. Я был готов к любому повороту событий.

Кью сел за столик в противоположном конце зала, лицом к окну, спиной ко мне. Я встал и направился в туалет. На меня никто не обращал особого внимания. Я заперся в кабинке, достал телефон, позвонил и сказал весьма резко:

– Кью, убери своих людей из бара. Иначе переговоры не состоятся.

Подождав несколько минут, я вышел из туалета. Негры из зала исчезли, все трое.

– Черт! Я думал, это будет черномазый, – заявил Кью, когда я возник перед его столиком. Вы, русские… – он покачал головой. – Вы что, все такие? Я знал только двоих, тебя и Морозника. И мне этого хватило. Присаживайся, – Кью кивнул на стул.

Я присел.

– Так что ты хочешь?

– Почему ты думаешь, что я чего-то хочу?

Кью не спеша раскурил сигару и прищурился.

– Золотой Кью достаточно пожил на свете. Гарлем – не Клондайк для грабителей. Это опасное место. И если какой-то парень промышляет в нем таким рискованным способом, то очень похоже, что ему нужны не бабки, а что-то другое, – Кью затянулся сигарой и выпустил клуб дыма изо рта. – И ведь я оказался прав. Ну что же, могу посодействовать в поиске Морозника. Тебе ведь это надо. Позвони мне завтра.

– Хорошо, – я поднялся со стула.

– Подожди секунду, – придержал меня Кью, задумчиво посмотрел в окно и произнес: – Джотто Бьюза обнаружила местная шпана. Пока он был в беспамятстве, они обшарили его карманы и нашли мою фотографию. Он носил ее у сердца, представляешь? – Кью хмыкнул. – Но Джотто не голубой, и он не из Гарлема. Тогда возникает вопрос – зачем ему моя фотография?

– Кто такой Джотто? – спросил я.

– Владелец трехсотого «Мерседеса». Ты сломал этому парню челюсть в трех местах сразу.

– Да, помню, он был в кожаном плаще, – сказал я и добавил: – Я нашел у него три тысячи баксов, перетянутых резинкой, и солидный ствол с глушителем. Так что нетрудно догадаться, зачем ему нужна была твоя фотография.

Когда я направлялся к выходу из пивной, Кью задумчиво трогал большим пальцем нижнюю губу.

– Подожди, – остановил он меня у самых дверей.

Я обернулся.

– Выходит, ты спас мне жизнь, – заявил Кью.

– Выходит.

– Вернись, присядь, – попросил Кью.

Когда я сел к нему за столик, он достал телефон, набрал номер и произнес:

– Всем отбой, – затем посмотрел на меня темно-карими, почти черными глазами. – Может, ты и король ночного Гарлема, хорошо подготовился к нашей встрече и у тебя наверняка при себе ствол Джотто Бьюза. Но сейчас день, а не ночь, и ты далеко бы отсюда не ушел. Мои ребята провели бы тебя незаметно до какого-нибудь укромного места и там пристрелили бы. Вот так. Но ты спас мне жизнь, – Кью помолчал, а потом продолжил: – Знаешь, прошлый раз я не принял тебя всерьез, но теперь… Я не знаю, где держат Морозника и жив ли он вообще, но лишний раз плюнуть в душу этому засранцу Боте не откажусь. Так что я помогу, но при условии, что везде будет фигурировать только твоя белая физиономия. Мне не хотелось бы чтобы Бота в чем-то заподозрил меня. Я дам тебе троих белых ребят. Они прикроют тебя, пока ты будешь беседовать с Нурет. Если тебе потребуются еще люди, чтобы освободить Морозника, я их пришлю. Но действовать тебе придется оперативно. Если мусульман успеют предупредить еще до того, как ты у них появишься, они перепрячут Морозника или просто перережут ему глотку, что вернее всего. Жди, к тебе придут.

Кью подмигнул мне, сверкнул на прощание верхним рядом золотых зубов и исчез за дверями пивной.

* * *

Через три дня ко мне постучали.

– Войдите! – крикнул я.

Дверь распахнулась, и в комнату один за другим вошли три крепыша. Они были светловолосые и почти одного роста. Поначалу я принял их за братьев.

– Мы от Кью, – сказал тот, кто вошел первым, голубоглазый и конопатый, что не мешало ему выглядеть весьма внушительно. – Ты Вечер?

Получив утвердительный ответ, он протянул мне руку.

– Стен номер один.

Потом мне пожал руку второй из этой кампании. От первого он отличался цветом глаз и отсутствием конопушек.

– Стен номер два, – произнес он.

– Стен номер три, – протянул мне руку третий.

Он был чуть выше первых двух, с широкими скулами и легкой небритостью.

– А всех вместе нас называют Троицей, – подмигнул мне Стен номер один.

– Располагайтесь, джентльмены, – сказал я.

– Какой у тебя план? – спросил Стен номер один, опускаясь в кресло.

– Плана никакого нет, – ответил я. – Заходим в бар, я беру девчонку за горло, а вы в это время держите на мушке всех присутствующих. Я узнаю, где держат Саню Морозника, мы едем туда и освобождаем его.

– Как вооружаться?

– На ваше усмотрение, – пожал я плечами. – Во всяком случае…

– Ладно, – прервал меня Стен номер два. – Мы снарядимся как надо. Скажи лучше, этот Морозник действительно содержится у Боты?

– Насколько мне известно, он находится у черных мусульман.

– Значит, у Боты, – подытожил Стен три. – Бота их главарь.

Все три Стена при этом переглянулись. Похоже, такое положение дел их устраивало.

– Чтобы ты знал, – сказал один из них. – Мы влезли в это дело не из-за бабок. У нас свои счеты с Ботой, но этот сукин сын окопался в своем Гарлеме и его не достать. Когда Кью предложил нам это дельце и свое содействие, мы сразу согласились. Если не достанем самого Боту, то, по крайней мере, устроим хорошую взбучку его людям.

– Ну и отлично, – сказал я, думая, что на этот раз мне прислали стоящих людей.

– Ты когда оклемаешься? – спросил Стен номер три.

– Завтра.

– Тогда завтра и начнем. Когда за тобой заехать?

– В девять вечера.

– Насколько нам известно, девчонка работает до десяти. Почему бы нам не взять ее сразу после работы, где-то на улице? – спросил первый Стен.

– После работы у нее могут оказаться сопровождающие, – сказал я. – Они будут идти себе где-то незаметно в сторонке, а при нашем появлении засадят в спины по пуле. Так что лучше в баре.

* * *

На другой день они заехали за мной на спортивном «Форде», за рулем которого сидел чернокожий, вероятно, человек Кью.

Возле бара мы оказались в двадцать один сорок пять.

Стен номер два пинком отворил его двери, и мы вошли. У немногочисленных посетителей вытянулись лица. Нурет стояла за стойкой. Ее взгляд блуждал где-то в пространстве и был совсем не таким, каким она всегда смотрела на меня. Я быстро прошел к стойке, схватил ее за волосы и резким движением подтянул голову к себе. В первый момент женщина просто онемела от такой дикой выходки, но через миг ее лицо исказила гримаса злости. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но в это время я сунул туда ствол «бульдога». В результате у девчонки вместо гневной тирады получилось какое-то невнятное мычание.

– Вот так, милочка, – сказал я, доставая из ее рта ствол. – Если ты не скажешь мне, где Морозник, то на этом твоя распрекрасная жизнь оборвется. И не сверли меня так глазами, в этом деле до наших русских сук тебе еще расти да расти. Понятно?

Нурет попыталась вырваться, но я прижал ее голову к стойке, и с силой ткнул пистолетом в висок.

– Говори!

За моей спиной было удивительно тихо. Я на миг оглянулся и увидел, что Троица одними лишь жестами деловито сгоняет всех посетителей в угол бара.

– Зачем он тебе? – прошипела Нурет.

– Ты не поймешь или не поверишь. Я хочу услышать от него то, что никто другой мне сказать не сможет. Наверное, для тебя это смешно и неправдоподобно, но это так. Мне нужны только его слова. Пара десятков фраз.

Нурет какое-то время размышляла, потом попыталась повернуть голову, но я крепко держал ее за волосы. Тогда она скосила на меня карий глаз и сказала:

– Как раз наоборот. Я верю тебе. Ты бы мог привести десяток правдоподобных объяснений. Я бы не поверила ни одному из них. Но я все равно не скажу, где Морозник. Он жив, пока я молчу. Если узнают, что я проболталась, его убьют.

– Мы освободим его до того, как они узнают.

– Не успеете. Видишь тех двух здоровых типов в майках? Ты еще в прошлый раз начистил им рожи.

– Вижу. Одного из них зовут Пенс.

– Да. Как только ты выйдешь из бара, они кое-кому позвонят, и тебя прирежут где-нибудь в переулке. К тому же вас только четверо. Этого мало, чтобы освободить Саню.

– Если потребуется, у нас найдутся еще люди, – сказал я, очень надеясь, что это так. – А этих двух придурков мы прихватим с собой. А может, они знают, где он?

– Они пешки, чтобы много знать.

– Так где Морозник?

– Он в Каабе, – немного поколебавшись, ответила Нурет.

– В каком еще Каабе?

– Так называется дом, где его содержит. Это что-то вроде базы Боты. Там всегда есть народ. Даже ночью.

– А где именно в Каабе? В каком месте?

– Не знаю.

– Это далеко отсюда?

– Нет. На машине минут пять езды.

Я отпустил волосы Нурет.

– Извини, но по-другому ты не хотела ничего понимать. И не делай глупостей.

Нурет дернула щекой.

– Я-то не сделаю, а вот вы… Если вам не удастся вызволить сегодня Морозника, то его убьют. Хотя бы для того, чтобы больше не было таких заварух, которую вы собираетесь устроить. И еще, – Нурет схватила меня за рукав. – Если Морозник умрет, то и ты недолго проживешь. Обещаю!

– Понял, – сказал я. – Скажи, а ты уверена в том, что он еще жив?

– Уверена, – ответила Нурет, выпуская мой рукав. – Я заплатила за его жизнь.

– Чем?

– Своим согласием стать женой младшего брата Боты.

Я бросил короткий взгляд на Нурет, пытаясь разглядеть на ее лице след хоть каких-то эмоций, но оно было бесстрастно.

Я подошел к Стенам. Они стояли в правом углу бара, куда согнали посетителей.

– Она сказала, где Морозник. Едем. Только вот этих придется брать с собой, – мой палец указал на Пенса и его приятеля. – Они люди Боты. Стоит им сделать один телефонный звонок, и нам организуют теплый прием.

Стен-два понимающе кивнул и вдруг, наведя ствол пистолета на сбившуюся в угол кучку посетителей, сделал два выстрела. Они прозвучали практически без паузы. Толпа шарахнулась в разные стороны, оставляя на полу два тела – Пенса и его приятеля.

– Зачем таскать с собой разное черное дерьмо, – подмигнул мне Стен и убрал пистолет.

Я покосился на трупы, отмечая, что выстрелы были мастерскими, и молча двинулся к выходу. У самых дверей я остановился, затем развернулся и быстро направился обратно.

– Ты пойдешь с нами, – сказал я Нурет.

– Зачем? – спросила она.

– Затем, чтобы из тебя не сделали приманку для Морозника, когда мы его вызволим. У них в этом Каабе вполне могут найтись умники, которые при первом шухере тут же примчатся в бар за тобой. Ведь пока неизвестно, как пойдет дело.

Нурет колебалась не больше секунды.

– Пошли, – сказала она и вышла из-за стойки.

Закрывая за собой дверь в бар, я еще раз бросил взгляд на трупы на полу и подумал, что каша заваривается крутая.

На первом же повороте к нам в хвост пристроился черный джип.

– А это кто? – спросил я.

– Это резерв, – ответил Стен-один. – На тот случай, если нам не хватит собственных силенок.

* * *

Мы неслись со скоростью километров сто в час. Пустые улицы позволяли это делать, и вскоре машина оказалась перед основательным трехэтажным зданием из красного кирпича. Его узкие окна напоминали бойницы и на первом этаже были забраны решетками.

– Туда! – указала Нурет на торец здания. – Быстрей, пока они не сообразили, что к чему. Там вход.

Машина, сделав рывок, со скрежетом встала напротив дверей. Стен-два выскочил первым и бросился к ним.

– Бесполезно, – сказала Нурет. – Никто не откроет. За этой дверью есть еще одна, железная.

Стен-один, недолго думая, открыл багажник, и Троица стала быстро надевать на себя армейскую «разгрузку» с массой топорщившихся карманов. Потом у каждого в руках оказалось по укороченному автомату Калашникова. Такой же протянул мне Стэн-три.

– Умеешь пользоваться?

Я только усмехнулся в ответ.

В это время Стен-два извлек из машины гранатомет, припал на одно колено, быстро прицелился и нажал на спусковой крючок. Дверь утонула в дыму и пламени. Стен-три, не дожидаясь пока дым рассеется, метнул туда гранату. Когда прогремел взрыв, Троица метнулась в проход. Я за ними. Мы оказались в широком длинном коридоре, посреди которого лежала искореженная железная дверь и два черных тела, истекающих кровью. От деревянной двери не осталось даже щепок. Мы быстро рассредоточились по четырем углам коридора, держа оружие наготове. На такой грохот кто-то наверняка должен был прореагировать и выглянуть в коридор.

Первой раскрылась дверь напротив меня. Из нее высунулся сначала ствол пистолета, а потом черный профиль. Я прямо через дверь прошил этого человека короткой очередью, и он вывалился в коридор. Стен-два, стоящий в своем углу, тут же подскочил к открывшемуся проему и метнул туда гранату. Потом мы шагнули к следующим дверям. С другой стороны, действуя таким же образом, к нам навстречу двигались Стен-один и Стен-три.

Во мне уже просыпался азарт. После того, как Стен-два пристрелил в баре Пенса с приятелем, терять нам уже было нечего. Труп туда, труп сюда – теперь это не имело никакого значения.

Неожиданно в середине коридора одновременно из двух противоположных дверей выскочили по два человека. Они встали парами, спиной к спине, и вскинули оружие, собираясь открыть огонь. Но Троица действовала слаженней и быстрей. Прежде чем чернокожие принялись палить из своих «узи», все трое Стенов, и я с ними, упали на пол и с опережением буквально на долю секунды, срезали их длинными очередями. Черный квартет, перед тем как упасть, успел все-таки сделать из своего оружия несколько коротких очередей, но пули прошли высоко над нашими головами. Мы вскочили и продолжили движение. Атака застала черных мусульман врасплох, надо было до конца использовать фактор внезапности.

Стен-один и Стен-три с одной стороны коридора, а мы со Стеном-два – с другой, распахивали двери и метали туда гранаты, после чего добивали автоматными очередями оставшихся в живых, независимо оттого, пытались ли нам оказать сопротивление или нет. Одним словом, старались нанести противнику наибольший ущерб. Глаза у всех нас были безумными.

– Нет черному расизму! – сказал я.

И Стен-два понимающе хлопнул меня по плечу. Я кинул взгляд на часы. Прошло всего три минуты с того момента, как мы ворвались сюда, а помещение было уже все разворочено. Из некоторых дверей тянуло дымом, там понемногу занимался пожар.

Оставалась еще одна комната. Стен-один и Стен-три, опережая нас, метнулись к ней и бросили туда по гранате. Потом Стен-один ворвался внутрь, и раздались автоматные очереди.

– Ну что? – спросил я, когда он вышел обратно.

– Ничего! – ответил Стен. – Обыкновенная комната, в ней два мертвых негра.

Я и не ожидал найти здесь Морозника. Его должны были держать где-то отдельно, может, в подвале или еще каком-то другом укромном месте, но только не здесь, где полно людей. Я повертел головой по сторонам и указал на единственную уцелевшую дверь в противоположном торце коридора.

– А там?..

– Там заперто.

– Пошли!

Мы бросились к двери. Она открывалась внутрь. Стен-два на всякий случай дернул ее за ручку, в это время изнутри раздалась автоматная очередь, и пули, дырявя дверь, полетели в коридор. Стену-три вскользь задело скулу. Он выругался и, встав в сторону, стал наискосок крошить дверь возле замка очередями из своего автомата. Потом я подскочил к двери, высадил ее ногой и тут же повалился в сторону. Едва я это сделал, как из комнаты опять загремели выстрелы. Стен-один и Стен-три прекратили это дело, метнув туда по гранате. Затем мы ворвались в комнату, поливая очередями налево и направо.

Это было что-то вроде координационного центра. В комнате стояли столы с компьютерами, факсы и прочая оргтехника, вернее, то, что от нее осталось, и между всем этим лежали тела черных. Камерой, где могли бы держать Морозника, здесь и не пахло. Мы со Стенами переглянулись. Я задумчиво поскреб щеку, а потом мой взгляд остановился на единственном шкафу, находящемся в комнате. Он стоял особняком и как-то не вписывался в интерьер. Чем черт не шутит – я подошел к нему и попробовал отодвинуть. Он неожиданно легко пошел в сторону, открывая металлическую дверь с засовом, утопленную в стене. Мы откинули засов, толкнули дверь и увидели лестницу, ведущую в глубокий подвал.

Я спустился по ней первым, за мной последовали все три Стена. Внизу мы уперлись в еще одну дверь, она тоже имела засов, но была гораздо уже первой. Створка пошла туго, и мне пришлось приложить некоторое усилие, чтобы отворить ее. Потом я шагнул внутрь и попал в натуральный каменный мешок, сырой и холодный. Он был абсолютно пуст, если не считать сидевшего посреди него, прямо на бетонном полу, очень худого человека лет тридцати восьми-сорока. Он смотрел прямо на меня, точнее сказать, в мою сторону. На нем ничего не было кроме джинсовых шорт. Я сделал несколько шагов вперед и остановился под взглядом странно мерцающих глаз, в которых не было ни удивления, ни радости, в общем, ничего, словно через эти глаза в мир смотрела некая другая сущность, вовсе не человеческая.

– Вечер?.. – спросил он.

Я машинально кивнул, а секундой позже до меня дошло, что он не мог знать моего имени.

– Это нетрудно, – заметив мое удивление, произнес этот человек и неожиданно легко поднялся с места.

В это время в комнату вошла вся Троица и уставилась на незнакомца.

– Это и есть тот самый Морозник? – спросил у меня Стен-два.

– Да, – ответил я.

– Забирай его, и сматываемся отсюда. В Гарлеме не принято стучать друг на друга и совать свой нос, куда не просят, но вдруг какая сволочь все-таки позвонит в полицию или Боте. Если он со своими головорезами обложит здание, то нам отсюда не выйти. Слушай, приятель, ты сможешь идти?

– Вполне, – ответил Морозник. – Неужели я так плохо выгляжу?

– Бледновато, – сказал Стен-три, бросив задумчивый взгляд на сырые стены. – Сколько ты здесь отсидел? – спросил он, когда мы поднимались по ступеням.

– Полгода, – ответил Морозник, и все мы удивленно посмотрели на него.

– Как ты здесь выжил, непонятно! – произнес Стен-два. – Я бы за неделю заработал тут воспаление легких и скоропостижно сдох. Морозник, Морозник… – пробормотал он, как бы что-то припоминая. – Ты случайно не тот тип, который жил в Гарлеме и которого Кью приглашал к себе в телохранители?

– Он самый, – подтвердил я.

– Ты смотри, так мы, выходит, еще и доброе дело сделали! А я думал, что это просто красивая байка о белом парне, который пришел в Гарлем и стал жить с местной красоткой.

Когда мы вышли на улицу, водитель нашей машины бросился нам навстречу.

– Быстрей, парни! Вы, – кивнул он Троице, – залезайте ко мне в машину, а вы, – он посмотрел на нас с Морозником, – туда! – его палец ткнул в темноту, где, почти сливаясь с ней, маячил джип.

– Ты нормальный парень, не подвел! – сказал Стен-три, последним пожимая мне руку. – Надо будет как-нибудь встретиться, пропустить по стаканчику, – затем он кивнул на разгромленный первый этаж дома и заметил ласково: – Смотрю на это все, и глаз радуется.

Я бросил взгляд на торец дома, где вместо двери чернел развороченный провал, из которого тянуло едким черным дымом, и спросил:

– За что вы так не любите Боту?

– Когда-то нас было четверо. А теперь трое, – ответил Стэн номер два, и вся Троица стала садиться в машину.

Прежде чем захлопнуть дверцу, Стен-один сказал мне:

– Послушай, я не очень разбираюсь в метафизике, но, по-моему, с этим парнем что-то нечисто. Человек ли он вообще?

Я не успел ничего ответить, как машина сорвалась с места. Мы с Морозником направились к джипу.

– Тебя ждет сюрприз, – предупредил я его.

– Какой? – обернулся он на ходу.

– Приятный.

Задняя дверца джипа открылась, я пропустил вперед Морозника, и он попал прямо в объятия Нурет. Несколькими минутами позже, когда джип несся к границе Гарлема, я тоже удостоился поцелуя негритянки.

Минут через двадцать мы оказались на Бродвее, в районе Семьдесят второй стрит.

– Куда дальше? – спросил негр, сидевший рядом с водителем.

– Бронкс, – сказал я, рассудив, что везти Морозника к Нурет опасно, там их уже могут ждать.

Так что кроме как ко мне, ехать было некуда.

– Знакомое место, – сказал Морозник, когда мы высадились из джипа возле дома Орлова.

Я вдруг подумал, что Морозника надо накормить, и сунул ему ключи от квартиры.

– Пятьдесят первая. Поднимайтесь, я схожу за продуктами.

Когда я шагал вдоль спящего дома, одно из окон распахнулось.

– Эй! – окликнул кто-то меня.

Я поднял голову и увидел Сашу.

– Выходной? – спросил я.

– Вроде, – ответил он. – Заскочишь?

– Может быть, – ответил я.

Когда я вошел в квартиру, Морозник с Нурет сидели на диване. Они были настолько разными, от цвета кожи и, возможно, до цвета души, что мне казалось невероятным, что между ними есть чувства.

Ночевал я у Саши.

* * *

Утром я подошел к своей квартире и деликатно постучал. Мне открыла Нурет. Морозник сидел в кресле прямо, как кол проглотил, и смотрел на меня своими мерцающими глазами. Я поздоровался с ним и сразу перешел к делу:

– Я попал в переделку и мне нужна кое-какая информация. Один китаец сказал, что ты сможешь помочь. Он сам искал тебя.

– Почему же не нашел?

– Не успел. Убили.

– Можно подробней?

Я рассказал всю историю.

Морозник некоторое время осмысливал услышанное, а потом заметил:

– Он полагал, что я смогу ему помочь, странно. Впрочем… Я тоже сталкивался с подобным. Те типы, что убили китайца, и те, которые подбирались ко мне здесь, в Нью-Йорке, скорее всего, из одной банды. Но со мной у них этот номер не прошел.

– Почему?

Морозник долго смотрел мне в глаза, а потом спросил:

– Ты веришь в сверхъестественное?

– Да. Однажды я видел такое. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты можешь не поверить в то, что я скажу. Я принадлежу к Истинным. Так нас называют. Мы одиночки и верим лишь в то, что чувствуем сами. У каждого свой внутренний опыт. О нас упоминают на лекциях в духовных семинариях, но мы для них вроде язычников.

– Вы отрицаете Христа? – спросил я.

– Нет. Мы отрицаем церковь, вернее, ее услуги. У нас свой путь. Истинные обладают сверхъестественными способностями. Потому я почувствовал этих типов, едва они стали подбираться ко мне, и принял меры предосторожности.

– Как они узнали про тебя?

– Благодаря слухам о белом, который пришел в Гарлем и делал там все, что ему заблагорассудится. А слухи всегда сильно преувеличивают. После того, как я выпотрошил «Сундук» со жрецами Вуду и они ничего не смогли со мной сделать, слухи стали расти как снежный ком. Меня стали считать едва не святым, ко мне стали водить детей. Я их лечил по мере возможностей.

– Зачем тебе понадобились все эти подвиги? – спросил я.

– Мы практики. Мы совершенствуем себя, а затем испытываем.

Морозник задумчиво потер подбородок и продолжил:

– Итак, некие люди пытались тебя убить, до этого они убили китайца. Представим, что в свое время они убрали Брюса Ли, и они же пытались убрать меня. Что общего между мной и Брюсом Ли? Ничего, кроме сверхъестественных возможностей. Он обладал ими как боец. Что общего между тобой и убитым китайцем? Вы оба знали об этих людях. Кроме того, мне известен еще один случай убийства по причине наличия у жертвы сверхъестественного. Из всего вышеперечисленного можно сделать вывод, что здесь действует организация, члены которой преследуют сверхъестественное, желая при этом остаться безызвестными.

– Не понимаю, какой смысл уничтожать сверхъестественное? – спросил я.

Морозник посмотрел мне в глаза и усмехнулся.

– Видимо, оно бьет их по карману.

– Деньги? – удивился я.

– Конечно. А ты предполагал, что я затрону здесь мистику? У людей всегда все сводится к деньгам.

– Не вижу связи, – сказал я.

– Все просто, – произнес Морозник. – Чудеса – это проявление божественного. Кому по силам тягаться с Богом, быть его врагом? Сатане! А одно из проявлений сатаны – это жажда наживы, корысть.

Я молчал и смотрел в окно. Мне нечего было возразить Морознику. Логика у него была железной.

– Но почему же они не враждуют с церковью?

– Она им не помеха, – произнес Морозник. – Кстати, один Истинный в Мексике рассказывал мне о пасторе с Гаити, который прежде был буддийским монахом в Восточной Индонезии. В их монастыре произошел случай левитации. Монах поднялся в воздух на несколько секунд и всего на три пальца от пола. Были свидетели этого. Монахи врать не склонны. А через четыре месяца кто-то их перебил. Убийцы напали внезапно. Ночью. Монахи пытались оказать сопротивление, но у них не было оружия. Они убили лишь троих из нападавших. Из монахов спаслись только двое. Они сумели скрыться, прихватив с собой одного из убийц, которого потом допросили своими методами. Похоже, они узнали от него, что хотели, и попытались что-то предпринять, потому что один из них был убит, а второй бежал на Гаити. Видимо, он не мог жить без служения Богу и стал пастором. В конце концов, Бог един. К тому же это отличная маскировка. Кому в голову придет, что католический пастор и есть тот бывший буддийский монах. Наверняка, этот человек знает, кто послал убийц. Кроме того, есть еще одна зацепка. Он говорил, что у двоих из нападавших заметил наколки на руке в виде трилистника. Это знак клана Кодо в Колумбии. Наркомафия.

– Но Колумбия – это же черт знает где, – сказал я. – И Гаити тоже.

– Но ты можешь туда попасть.

– Как? – спросил я.

– Не знаю, – ответил Морозник.

Мы некоторое время смотрели друг на друга.

– Ты же видел однажды чудо, – сказал Морозник.

– Видел.

– Значит, они могут происходить?

– Да.

– Вот тебе и ответ. И еще запомни: все, чего ты боишься, сбудется, все, от чего ты бежишь, тебя настигнет.

– Каков же выход? – спросил я.

– Не боятся и не бежать.

– Объясни.

– Если внутри у тебя дерьмо, значит, дерьмо и будет к тебе липнуть. Если будешь бояться – пропадешь. Если внутри у тебя не будет страха, беспокойства, то ситуация может выправиться. Понимаешь меня?

– Кажется, да, – ответил я.

– Когда-то я тоже был таким, как ты, и оказался в очень паршивом положении, еще более сложном, чем у тебя. И мне никто ничего не разжевывал. Просто в один момент, когда меня прижало на полную, в голове что-то перемкнуло, – Морозник окинул меня внимательным взглядом. – Трудно поверить в то, что я сказал, но осуществить еще трудней. И Нью-Йорк – не лучшее место для этого.

– Почему? – спросил я.

– Грязное место. Миазмы. Но местные этого не понимают. Для них все в жизни ясно, а когда неясно, они бегут к психоаналитику. Сытый скот, – произнес Морозник, но лицо его при этом ничего не выражало. – Найди пока себе здесь место и попытайся жить так, как я сказал. Растворись в жизни, постарайся жить спокойно, ни во что не ввязываться. А я тем временем попробую добыть более точную информацию. Когда она у меня появится, я дам знать. Возможно, эти типы снова начнут вертеться около меня.

* * *

В Нью-Йорке зажигались огни, и уходил день. В первых сумерках мимо меня почти бесшумно скользили машины, а небо на западе медленно наливалось зеленовато-лимонным прозрачным светом. Я не спеша шел по улице, сунув руки в карманы. Ветер трепал кроны деревьев и срывал с них листья.

Сегодня я проводил в Мексику Морозника и Нурет. Кроме меня в проводах участвовала целая разномастная толпа. У него оказалось много поклонников, которые, очевидно, тоже хотели приблизиться к Богу. Вот только почему-то спасли Морозника не эти богоугодные люди, а четыре головореза – я и три Стена. Что-то во всем этом было неправильно, и потому я стоял в сторонке и криво улыбался, глядя на полную воодушевления толпу, окружившую машину Морозника. Минуту назад я пожал ему руку, удостоился прощального поцелуя Нурет и отошел от машины. Когда она тронулась, я провожал ее взглядом и размышлял над словами, которые сказал мне Морозник на следующее утро после освобождения. Они не поддавалось логическому объяснению. Но, с другой стороны, они были подтверждены его же делами, которые смахивали на чудеса, а те не живут по законам логики.

Когда машина скрылась из вида, я посмотрел на неровные очертания небоскребов, сияющих огнями, и оглянулся в поисках такси.

Я вошел в «Ноев ковчег», когда на город уже ложилась ночь. Бар гудел от музыки, женского смеха и разговоров.

Я протолкался к стойке и спросил, как найти хозяина. Латинос-бармен подозвал официанта и кивнул в мою сторону.

– Парень ищет Эдгара.

– Подождите здесь, он сейчас подойдет, – сказал тот, осмотрев меня с ног до головы, а затем удалился.

Я остался стоять возле стойки, разглядывая публику. Эдгар появился минут через пять.

– Вы еще помните меня? – спросил я.

Помню. Вы Вечер, – ответил он.

– Вам еще нужен человек?

– Нужен, – ответил Эдгар, бросив на меня внимательный и чуть ироничный взгляд.

– Что за работа?

– Швейцар, вышибала и администратор в одном лице. Бесплатный стол и жилье плюс две тысячи долларов. Согласитесь, что для человека, только что прибывшего в Америку, это не так уж и плохо. Один выходной в неделю – понедельник. В этот день бар работает только днем.

Я молча кивнул.

* * *

Через три с лишним недели после этого разговора я стоял у края стойки бара и наблюдал за залом.

– У тебя хорошая улыбка, на редкость искренняя и незатасканная, как будто ее только что приклеили, – сказал Эдгар. – Так что улыбайся. Тогда и говорить особо не надо будет, а если и придется, то не беда. Клиенты привыкли, что персонал в моем заведении не силен в английском языке, к тому же всем известно, что я русский, – Эдгар при этом усмехнулся.

Он был литовцем и попал в Америку пятнадцать лет назад, вместе с братом. Брат писал небольшие картины, заключенные в черные квадратные рамки пятьдесят на пятьдесят, а Эдгар сбывал их. Картины неожиданно для обоих братьев пошли нарасхват. Они сумели на этом деле собрать небольшой капитал и открыть кафе. Полотна теперь вывешивались прямо на его стенах. Получилось что-то вроде питейного заведения и художественной галереи одновременно. Это еще более способствовало продаже картин, и братья сделали вывод, что искусство более доступно пониманию человека, когда он выпьет рюмку-другую.

– Конечно, наши картины больше нравятся неискушенным в живописи людям. Именно они их и покупают. Но кого в мире больше – искушенных или неискушенных? Вот то-то и оно, – как-то сказал мне по этому поводу Эдгар.

Потом братья приобрели террасу на набережной и сделали там бар.

Я окинул взглядом двух вошедших в бар джентльменов, а затем пошел на веранду, глянуть, как обстоят дела там. Веселье только начиналось, плавно набирая обороты, и официант Фред, пока еще не взмокший, не спеша выполнял заказы.

Причину популярности заведения Эдварда заключалась в том, что здесь царила атмосфера, в которой понятия о приличиях и границах дозволенного были существенно размыты. Поведение мужчин и женщин в отношении друг друга было примерно такое, словно они находились в русском ресторане эпохи девяностых. Это был островок свободы, где к женщине можно было подойти безбоязненно и даже позволить себе некоторые вольности, не боясь, что тебя тут же обвинят в домогательстве. Это придавало остроту отношениям и нравилось как мужчинам так и женщинам, которые в обычной жизни были вынуждены были придерживаться иного поведения. Короче говоря, воздух этого заведения был наэлектризован. В нем стойко держался привкус запретного плода.

Я вернулся с веранды в зал, прошелся по нему к входной двери, встретил еще нескольких клиентов и опять принялся курсировать по залу.

За двадцать с небольшим минут джентльмены, за которыми я наблюдал перед тем, как выйти на веранду, каким-то образом успели изрядно поднабраться, и теперь оба пялили глаза на таитянку Розу, которая только что появилась в зале. Она и вправду было похожа на темную розу, свежую и одновременно порочную. Если мой взгляд и задерживался в этом заведении на женщине, то она неизменно оказывалась проституткой и, как правило, не американкой. Американки, появляющиеся здесь, редко были привлекательны.

Я оторвал взгляд от Розы и пошел к стойке, возле которой сидела Зоя, выставив перед собой, подобно тарану, высоко оголенные, потрясающие ноги. Она была самой старшей из жриц любви в заведении Эдгара – двадцать семь лет. Никто из дамочек не удержался здесь до такого возраста, но Зойкины ноги представляли собой шедевр природы, которая постаралась вложить в них все свое мастерство. Многие мужчины, бывавшие в баре, приходили смотреть именно на эти ноги. Голливуд много потерял, не сумев разглядеть в Зойке источник неплохих барышей.

– Не судьба! – говорила она по этому поводу, и я был согласен с ней.

Зойка повернула ко мне лицо, закинула ногу на ногу и подмигнула. Я улыбнулся ей. Она была моим добровольным учителем и источником информации.

«Сегодня Зойка напьется», – подумал я и, подойдя к ней, протянул руку ладонью вверх. Зойка покорно положила на нее ключ от своей машины. Вчера у Зойки был клиент, и сегодня ей необходимо было напиться. Клиенты у нее бывали редко, где-то один в десять дней. Зойка могла позволить себе такое. Эдгар платил ей почасовую за то, что она каждую ночь торчала в заведении, демонстрируя свои ноги. Другие же девчонки, наоборот, сами приплачивали Эдгару за право находиться в баре и снимать здесь клиентов.

Я сунул ключ в карман и, кивнув на стакан, спросил:

– Послушай, неужели нельзя хоть раз обойтись без этого?

Зойка вскинула на меня свои серые глаза, в которых на мгновение вскипела и тут же ушла на дно злость, и ответила:

– А ты попробуй хоть раз всю ночь трахать жирную потную бабу, пусть даже она заплатит тебе за это, и тогда мы поговорим, можно ли обойтись после этого без выпивки или нет. Душ отмывает лишь снаружи, а это, – Зойка щелкнула длинным узким ногтем по бокалу, – изнутри.

Я согласно кивнул и пошел прочь. Сейчас Зойке никто не был нужен, не считая бокала с джином. Лишь глубокой ночью ей понадобится моя помощь. Мне придется вывести или вынести ее из заведения через черный ход, посадить в такси, дать шоферу денег и указать направление маршрута – Квинс.

«Слишком тонкая у нее натура для такой работы», – подумал я и поспешил к дверям, в которых возник господин Бодо со своей супругой. Они являлись постоянными клиентами заведения. Бумажник Бодо, сделанный из дорогой красноватой кожи, всегда лопался от набитой в него наличности, что было нехарактерно для американца. Но Бодо и не был истинным американцем. В миллионеры он вышел из простых людей – мексиканских крестьян, однажды нелегально перешедших границу Соединенных Штатов. Бодо удалось сколотить приличное состояние, но он так и не смог привыкнуть к изысканным рестораном, где собиралась публика его уровня. «Там одно чванство и скрытый кураж, – говорил по поводу подобных заведений он сам. – Меня туда и на аркане не затащишь. Мы любим отдыхать в более непринужденной обстановке», – Бодо при этом обводил руками заведение Эдгара. Своей внешностью миллионер напоминал старого пирата. Он и его жена, тихая приятная женщина, питали ко мне непонятную симпатию.

– Присядьте к нам на минутку, – попросила миссис Бодо, когда я проводил их до столика, и ласково улыбнулась мне.

– С удовольствием! – произнес я и опустился на краешек стула.

– Что будете пить? – спросил меня Бодо.

– Спасибо, ничего! – отказался я.

– Что ж, это правильно, – произнес Бодо. – Зачем пить в молодости, она и так прекрасна и не нуждается в искусственных красках. В молодости я, простой паренек с окраины пустыни Эль-Соленго, смотрел на светящиеся окна больших домов с восторгом и завистью. За ними мне чудилась какая-то невероятно загадочная и красивая жизнь. Теперь же я знаю, что там живут усталые люди, измученные семейными склоками и изжогой. Это грустно, чико, потому что в этом городе можно смотреть в любую сторону, и везде ты увидишь лишь эти светящиеся окна.

К нам подошел официант Фред. Поздоровавшись с четой Бодо, он шепнул мне:

– Возле входа отирается этот лысый.

Я, извинившись, встал. Лысый – это негр Рик, которого черти опять принесли не вовремя.

Я вышел на улицу и осмотрелся. Рика нигде не было видно. Мои глаза ощупывали территорию вокруг бара и остановились на человеке, прятавшемся за черным «Линкольном». Это был Рик. В следующую секунду он понял, что его обнаружили, и бросился на меня, держа в руке какой-то увесистый предмет. Уходить в сторону было поздно, и я, сделав короткий быстрый шаг навстречу Рику, пнул его ногой в живот. Рик согнулся, а бейсбольная бита, вылетевшая из его рук, больно ударила меня по коленке.

– Ты сам виноват, Рик, – сказал я ему. – Но не хочешь признавать это, – и я замолчал.

Мне не хватало знания английского, чтобы объяснить Рику, что мужчины, когда от них уходит женщина, первым делом обвиняют ее, друзей, другого мужчину, ситуацию, но только не себя. И напрасно.

А история была такова. На третий день работы, услышав на улице крик, я выскочил на улицу и, долго не раздумывая, засветил в челюсть высокому чернокожему мужчине, который на углу бара размахивал над кем-то, лежащим на земле, здоровыми кулаками. Я выполнял инструкцию – вокруг заведения не должно происходить никаких эксцессов. Он отлетел в сторону, и я разглядел его жертву – хрупкое черное тело в легком коротком платье. Молодая девчонка пыталась подняться с земли. Я помог ей. Она встала и застонала. В это время ко мне подскочил все тот же тип. Я изо всей силы двинул его открытой ладонью в подбородок, и он тяжело рухнул в темноту.

– Вы можете идти? – спросил я у девушки.

Она кивнула и, сделав шаг, неожиданно охнула и согнулась. Тихая ярость заворочалась во мне.

– Подождите! – сказал я и, найдя в темноте ее обидчика, двумя хорошими пинками разбил ему физиономию, потом вернулся к девчонке, помог ей дойти до бара и завел внутрь. Это было плохо, тем более на третий день работы, но не бросать же эту малолетку на улице. При свете я внимательно рассмотрел ее. Она оказалась вполне привлекательной девицей лет восемнадцати, со светло-шоколадной кожей. Только немного худовата. Я усадил ее за столик недалеко от входа и попросил Фреда принести кофе с ромом и чего-нибудь поесть.

– Новенькая, что ли? – спросил тот.

– Да! – соврал я и занялся прибывающими посетителями.

Временами я посматривал в сторону своей подопечной. Она отвечала мне взглядом больших испуганных глаз. Когда поток посетителей спал, я подошел к ней.

– Мисс, вы больше не голодны?

Она кивнула и сказала вдруг неожиданно низким голосом:

– У меня нет денег.

Уже только одна эта фраза говорила о том, что девчонка не намного лучше меня владеет английским.

– Не беспокойтесь, это за счет заведения, – сказал я и спросил: – Как вас зовут?

– Тайо! – ответила она.

– Давно в Америке?

– Четыре месяца.

– Из какой страны?

– Гвинея! – ответила она.

– Гвинея-Бисау?

– Нет! Гвинея… Гвинея… – повторяла она своим низким голосом и добавляла еще какое-то слово на непонятном мне языке.

Я махнул рукой.

– Где живешь?

Девчонка в ответ чисто по-русски развела руками.

«Так!» – подумал я, понимающе кивнул и улыбнулся.

– Сиди, пожалуйста.

Потом я подошел к Фреду и кивнул на негритянку.

– Принеси ей мартини.

Больше часа я не подходил к своей подопечной. Народ все прибывал, и мне было не до того. Мартини к тому времени она уже выпила, и мне надо было что-то делать с ней. Выпроводить девицу на улицу, где ее мог поджидать черномазый громила, было нельзя. Посадить на такси и отправить домой? Но у нее не было дома. Оставалось только одно – поселить ее до утра в своей комнате на втором этаже. Я обвел взглядом зал. Веселье лишь начиналось. Публика пока только присматривалась друг к другу. Самые опытные и решительные наверняка уже выбрали себе объект вожделения и лишь делали вид, что их никто не интересует. Робкие и нерешительные взбадривали себя коктейлями, стараясь набраться мужества и сорвать намеченный бутон.

В левом углу я заметил двух молодых особ, хоть и не похожих на проституток, но вполне доступных на вид, и взял их на заметку. Они вполне могли оказаться динамистками. В заведении Эдгара существовало неписанное правило – клиент не должен обмануться в своих ожиданиях, особенно если он потратил здесь изрядную сумму денег. Поэтому динамисток надо было выявлять и немедленно, не привлекая внимания, выдворять из бара. Но пока девчонки вели себя скромно и лишь незаметно постреливали по сторонам глазками.

Я придержал за рукав проходившего мимо Фреда.

– Видишь вон там в углу…

– Да, я уже их заметил. Буду присматривать, – сказал официант.

Я кивнул и вышел на террасу. Здесь было немноголюдно. Большинство клиентов Эдгара предпочитали свежему бризу табачный дым, клубящийся в полумраке бара, и слабо брезжущий свет, тускло отражавшийся на боках бутылок.

Терраса была спокойным местом, и народ здесь собирался соответствующий. Сюда можно было не заглядывать. Но я любил время от времени выходить на нее и подставлять лицо прохладе, поднимающейся от океана.

Вернувшись обратно в зал, я подошел к негритянке, взял ее за руку и скомандовал:

– Пошли!

Она послушно встала и зашагала рядом со мной, даже не спросив, куда мы идем.

Мы поднялись на второй этаж по узкой лестнице, и я открыл дверь своего жилища, напоминающего дешевый гостиничный номер – одна комната, кровать, два кресла, холодильник, телевизор и санузел с душевой. Я указал негритянке на кровать. Девчонка вдруг быстрым движением скинула с себя платье и осталась лишь в узких белых трусиках. Ее неожиданно полные груди с темными сосками вздрогнули и замерли, губы раздвинулись в робкой виноватой улыбке.

Несколько секунд я смотрел на нее, затем велел ложиться спать и вышел из комнаты.

Целый час тело негритянки то и дело всплывало у меня перед глазами, но позже, когда в заведении еще добавилось народа, а в воздухе запахло началом обычной оргии, я забыл о нем. Мне резали глаза обведенные губной помадой рты и облегающие, слишком открытые платья. Ощущение того, что под этими платьями ничего нет, владело всеми мужчинами в зале. К часу ночи воздух в баре начинал негромко потрескивать и вибрировать от накала страстей, которые пойдут на спад примерно после трех.

В пять утра едва светало. Я посадил в такси мускулистого загорелого мужика с блондинкой – последних клиентов – и вернулся в бар. Теперь он напоминал развороченную постель, в которой всю ночь пили и занимались развратом. О квартирантке я вспомнил лишь тогда, когда поднялся в комнату.

Свет, падающий из окна, был слабым, но и при нем ясно различалось нагое тело, лежащее на кровати. Я сделал глубокий вдох, медленно выпустил воздух и нарочито громко прошелся по комнате.

Она проснулась и, перевернувшись на живот, сказала:

– Подойди ко мне.

Я подошел к кровати.

– Сядь, – мягко попросила она.

Я послушался.

– Здесь одна кровать. Тебе надо спать. Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Нет!

– Тогда почему ты не ложишься? Ведь кровать большая.

Я разделся, снова присел на кровать и, чуть помедлив, положил ладонь на прохладные ягодицы девчонки. Мне не было известно, как и что принято у них в Африке. Может, пребывание голышом друг перед другом являлось там вещью заурядной. Но у нас женщина, лежащая перед тобой кверху попкой с чуть раздвинутыми ногами, воспринимается по-другому. Моя рука сползла по ягодице ниже, и я услышал едва уловимый бархатистый стон.

* * *

На другой день, когда я продемонстрировал Тайо Эдгару, он удовлетворенно кивнул.

– Годится. Только немного худовата, не мешало бы подкормить. Она не дикая? Понимает, что от нее требуется?

Я кивнул в ответ.

– Она уже занималась этим?

Я снова кивнул.

– С тобой?

– Да.

– С тобой она получала радость, а от нее будет требоваться работа.

– Она занималась этим не только со мной. У нее был сожитель, он же сутенер.

– И где он теперь?

– Я его отлупил.

– Неприятностей не будет?

– Вряд ли!

– Ну, хорошо! – Эдгар достал бумажник и отсчитал пятьсот долларов. – Пусть она снимет себе жилье. У нас ей оставаться нельзя. Здесь все-таки не бордель, а увеселительное заведение. И пусть хорошо питается. Девочка ничего, но исхудала.

С тех пор Тайо находила себе клиентов только в заведении Эдгара. Она, кажется, не сразу осознала, как ей повезло. Своему приятелю-сутенеру она отдавала пятьдесят процентов дохода, Эдгар же брал с девчонок пятнадцать, здесь у них были приличные клиенты, защита в моем лице, а при необходимости этим мог заняться и весь штат заведения.

Рик пришел со своими дружками в бар и пытался увести Тайо силой. Прежде чем я успел вмешаться, оказавшийся рядом Эдгар достал из-под полы здоровый пистолет и, ткнув им в рожу Рику, прошипел:

– Послушай, животное, ты находишься на частной территории, и если ты сейчас же не прекратишь здесь дебош, я нажму курок и выпущу из тебя твой вонючий дух, а все присутствующие подтвердят, что я сделал это в целях самообороны.

Потом Рик приходил еще раз, уже один. Он сел за стойку бара, заказал выпивку и, уставившись невидящим взглядом в батарею бутылок, стоящих напротив, произнес:

– Мы жили с ней, как муж с женой. Я ее любил!

Я внимательно посмотрел на него – не шутит ли парень, но он, похоже, говорил серьезно – и, повертев пальцем у виска, сказал ему:

– Псих! Кто же торгует тем, что для него дорого?!

Рик помолчал, сделал несколько глотков из стакана и заявил:

– Что ты понимаешь, русский! – он откуда-то уже узнал, что я русский.

Я пожал плечами.

– Ну что ж, если она захочет к тебе вернуться, то забирай.

Тайо не захотела.

Мне казалось, что история на этом и закончилась, но сегодня, спустя неделю, Рик пришел снова.

Я задумчиво тер ногу, ушибленную его битой, смотрел, как этот тип ползает в моих ногах, корчась от боли после хорошего пинка в живот, и не испытывал к нему никакой жалости. Рик был просто подонком, отребьем. Его надо было сломать, как ломают дубиной характер у дикого строптивого пса. Точно выразился тогда Эдгар, это не человек, а животное, сознание которого не воспринимает слов.

Рик, наконец, встал на колени, и я тут же пнул его под ребра. Особого удовольствия мне это не доставило, но нужно было сделать именно так. Какое-то время лысый подонок молча корчился на асфальте, а потом опять стал подниматься и снова, получив от меня хороший удар, на сей раз в челюсть, упал на свой «Форд». Я избивал его до тех пор, пока он не прекратил попытки подняться и не заполз под машину, подальше от меня.

Вернувшись в бар, я сел на высокий стул у стойки и стал наблюдать за публикой.

Ко мне подошел Фред.

– Видишь ту компанию? – кивнул он в сторону двух интеллектуального вида волосатиков и девицы.

– Вижу, – сказал я, покосившись на троицу. – И что?

– Обкуренные!

– Откуда знаешь?

– Знаю! – ответил Фред, упираясь взглядом в пол.

Со стороны казалось, что он смотрит только себе под ноги, но это было не так. Глаза Фреда не переставали раз за разом обшаривать бар, подмечая любую мелочь – это была профессиональная привычка. Он не переставал видеть весь бар, даже когда смотрел кому-то в глаза.

– Хорошо! – сказал я. – Присмотрю.

Подобная публика была здесь ни к чему. Видимо, они прошли через веранду, потому что через парадное я вряд ли бы их пустил.

– Да! – придержал меня за руку Фред, когда я слез со стула. – С тебя пятнадцать долларов.

Я бросил взгляд в сторону джентльмена с галстуком. Он появился в заведении одним из первых, излучая уверенность и щеголяя хорошими манерами, и вдруг напился, быстро и незамысловато.

Когда он вошел в бар, Фред сказал:

– Этот напьется в одиночку. У него внутри труха.

– Навряд ли! – возразил я. – Он – скала!

– Ставлю пятнадцать долларов, что напьется, – сказал Фред.

– Идет! – ответил я, принимая вызов.

– Я таких по запаху определяю, – сказал Фред.

По запаху он определял что-то уж слишком многое: как будет вести себя клиент, при деньгах ли он, за каким чертом его сюда принесло, удастся ли ему снять женщину. Иногда его утверждения казались абсурдными, но, как правило, Фред оказывался прав. Он начал служить официантом с десяти лет, так что у него был богатый опыт.

Я протянул Фреду пятнадцать долларов.

– Иди загружай его, – заявил Фред, пряча деньги в карман.

И я направился к столику человека с галстуком.

– Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Джентльмен оторвал налитые кровью глаза от Зои, которая была к этому времени едва ли трезвей его, и прохрипел:

– Что?

– Могу ли я вам чем-то помочь? – повторил я свой вопрос, прикидывая, как быстрей и без скандала избавиться от этого типа.

Скорее всего, он не был пьяницей. Просто хотел набраться решимости, чтобы отыскать себе женщину, и не рассчитал силы.

– Мне нужна женщина! – вдруг заявил мужчина.

Я молча разглядывал его. Это была уже другая Америка, вернее, та же самая, но при более детальном рассмотрении. Интересно, которая из них реальней? Та, которую показывают по телевизору, с уверенными в себе людьми, с их гуманными поступками и новыми технологиями, или вот такая, с жалкими существами наподобие этого. Он решил добыть себе женщину в вольном поиске, но у него не хватило ни ума, ни решимости. И в связи с этим он теперь сидит и переосмысливает пьяными мозгами истинность ценностей, которых ему удалось добиться. И выходит так, что все их, вместе взятые, перевешивает умение снять бабу.

Я пошарил глазами по залу. Из девчонок никого не было. Зойка не в счет. Но клиент должен быть удовлетворен. Это одно из правил заведения. Каждый должен получить здесь то, за чем сюда пришел.

Тайо была уже занята. Двое мужчин за столиком, один пожилой, с сединой, другой молодой, вели за нее борьбу, и это было неправильно, потому что одному из них, в конце концов, тоже придется подыскивать женщину, а я еще не знал, где найти ее для этого бегемота.

У меня было острое желание решить проблему просто – вытащить клиента за шиворот и дать ему хорошего пинка под зад. Но тут входная дверь неожиданно распахнулась, и в бар вошла Нина, стройная болгарка с круглыми большими глазами, сильно смахивающая на турчанку. Я подошел к ней.

– Нина, видишь мужика, вон там?

Нина кивнула.

– Он очень нуждается в женщине.

– Проводи! – сказала Нина и пошла впереди меня, виляя крутыми бедрами.

Когда я в очередной раз вышел на веранду, в баре оставалось человек десять, не больше, включая Зою. Ее тоска сегодня оказалась особенно злой, и требовалось очень много джина, чтобы усмирить ее.

Я вдыхал свежий воздух и слушал шуршание волн, которое днем заглушал шум города, а потом вернулся в бар. Тайо и старого джентльмена не было. За столом одиноко торчал его приятель, молодой человек с жидкими длинными волосами. Он напоминал мне флотскую швабру, которую перевернули вверх ногами и надели на нее очки. Тайо дала ему отставку и ушла со старым хрычом, очевидно, рассчитывая, что его надолго не хватит, не в пример молодому. Не практичная девушка. Могла бы увести и двоих. Но Тайо надо было еще этому учить.

В баре, кроме очкарика, сидели восемь человек, четыре женщины и четыре мужчины. Все разбились по парам и казались довольными. Очкарик был девятым и лишним. Я внимательно присмотрелся к нему. Конечно, он был пьян. Из бара Эдгара никто трезвым не выходил.

– Мистер, могу ли я чем-нибудь вам помочь? – подошел я к его столику.

Он долго рассматривал меня сквозь свои линзы, а потом ответил:

– Вряд ли. Я не голубой.

– Я тоже, – сказал я.

Мы рассмеялись, и очкарик как-то сразу показался мне симпатичнее.

– Не понимаю, – сказал он. – Мне тридцать три года, я не глуп и умею говорить, но она предпочла пожилого человека.

Я с сожалением подумал, что моего английского может не хватить на то, чтобы объяснить парню, что Тайо пока всего лишь деревенская девушка, а еще проще – примитивная, но практичная самка. Хотя это не грех. Каждый хочет жить лучше и пользуется для этого тем, чем располагает.

– Меня зовут Вуд Дотчер, я приехал из Калифорнии. Я режиссер.

Когда он произнес последнюю фразу, я замер, а затем обернулся назад. Зоя была еще на месте. Она сидела вполоборота к нам, упершись одним локтем в стойку бара.

«Может, сработает», – подумал я и кивнул в сторону Зои.

– Это моя знакомая.

– Очаровательная девушка! – сказал Вуд Дотчер.

– Могу познакомить, – равнодушно произнес я. – Ничего такого я обещать вам не стану, но, по крайней мере, слушать вас она будет с удовольствием, если вы, действительно, можете говорить.

– О! – только и сказал очкарик и подался ко мне всем телом. – Как вас зовут?

– Вечер!

– Вечер, пожалуйста, познакомьте меня с этой девушкой.

– Я попробую. Правда, она не в настроении и, возможно, не захочет общаться.

– Я постараюсь быть интересным, – заверил меня очкарик.

– Ну что ж, попробую, – и я направился к стойке бара.

– Привет, Зоя! Ты еще здесь?

Она оторвала взгляд от стакана с джином.

– А, это ты. Я пока не собираюсь домой, поскольку недостаточно пьяна.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Вон там, видишь, сидит несчастный очкарик…

– Он что, хочет меня? Интеллектуал! Знаю таких. Ему сначала умные разговоры нужны. У них без высокоинтеллектуального общения в кровати не получается. Пошел бы он!..

– Зоя, он режиссер из Голливуда! – брякнул я.

Зоя какое-то время сидела в оцепенении, уставясь на очкарика. Тот заметил ее взгляд и помахал рукой.

Потом по Зоиному телу прошла легкая дрожь. Она встала и ровно, четким шагом пошла прямо к его столу. Я едва успел забежать вперед, чтобы представить ее Вуду Дотчеру. Через полчаса их уже не было.

Я облегченно перевел дух и сказал Хосе:

– Наливай!

Бармен оскалился, поставил на стойку два стакана и плеснул в них немного виски.

– За победу! – произнес он, и мы чокнулись.

Сто граммов виски смыли легкие укоры совести. Ведь Калифорния – это еще не Голливуд, а режиссером Вуд Дотчер мог быть и на какой-нибудь задрипанной радиостанции.

У стойки появился Эдгар, и бармен наполнил третий стакан.

– Хорошее виски! – заметил я.

– Ты твердишь это постоянно, с момента нашего знакомства, – сказал Эдгар и ополовинил стакан. – А еще ты говорил, что в России вообще не пил крепких напитков.

Я пожал плечами. В России я зарабатывал на жизнь боями, и там меня не глодали мысли о Лерке.

– Ладно, пойду, может, еще удастся уснуть, – он допил виски и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Там, недалеко от моей комнаты, у него был кабинет, и два три раза в неделю он оставался ночевать в нем.

– Люди за стеной, музыка, смех. Все веселей ночью, – ответил как-то Эдгар на мой вопрос, за каким чертом он остается спать в баре, а не едет ночевать в свою квартиру.

Бар пустел. Я наблюдал, как прокутившие всю ночь люди с воспаленными глазами тихо исчезают за дверью и по привычке гадал, кто они, в кого они превратятся там, в реальности приходящего дня?

Хосе включил вытяжку на полную мощность, чтобы без остатка развеять перегар.

– Орда ушла! – сказал он на русском и улыбнулся.

Хосе восемь лет назад нелегально перебрался из Мексики в Америку и умудрился получить вид на жительство.

* * *

Днем в баре было тихо. Проснувшись, я встал, открыл жалюзи и увидел набережную с редкими фигурками людей, затем принял душ и спустился вниз.

Солем, заметив меня, поставила на стойку большую чашку кофе со сливками. Я пил его, заедая шоколадом. Это был мой завтрак. Часы на стене показывали двенадцать дня. Сегодня Эдгар должен был принести мне удостоверение личности.

Солем, смуглая уроженка острова Ямайки, подлила мне кофе и, улыбнувшись, отошла на своих стройных ногах. Солем была хорошенькой, иных в свое заведение Эдгар не брал. Она почти никогда не разговаривала со мной, только молча улыбалась. На вид ей было около тридцати.

Бар Эдгара назывался «Ноев ковчег». Здесь находили прибежище люди различных национальностей. На кухне трудился посудомойкой монгол Ильгам. В прошлом он учился в Харьковском мединституте и прилично говорил по-русски. Его выдавали за индейца.

Эдгар появился в баре в двенадцать тридцать. Он положил передо мной удостоверение.

– Настоящее, только фотография переклеена. Привыкай, теперь придется жить под чужой фамилией.

«Алекс Смит», – прочитал я в удостоверении.

– Алекс Смит наполовину югослав, наполовину янки, – произнес Эдгар. – С рождения является гражданином США. Но через два года после его появления на свет мать уехала в Югославию и забрала его с собой. Смит вернулся в Америку год назад и потому не очень хорошо владеет английским, понял?

– Понял – ответил я и встал со стула.

– Отныне ты Алекс. Так мы и будем тебя звать.

* * *

Беда – это не стечение обстоятельств. Это древняя зараза, истоки которой кроются в тех временах, когда на земле появился человек. Говоря точней, беда – это микроб, разросшийся и преобразовавшийся в тысячи всевозможных форм, множит которые сам человек. И если в первобытные времена беда могла проявиться лишь как подкравшийся к стойбищу хищник, то теперь этот микроб мог произрасти из чего угодно: из единственного слова, неосторожно оброненного в кабинете следователя, из бутылки водки, сделанной из непригодного спирта и оказавшейся у вас на столе, или из бессонницы авиадиспетчера.

Из чего вырос микроб беды, который загнал меня на плоскую крышу бара, где я сейчас лежал, вместо того, чтобы встречать посетителей, я пока не знал.

Рядом со мной лежал Эдгар, раненный под основание ключицы. Ему повезло. Пуля прошла навылет и не задела легкого. Я перевязал его, как мог. Было три часа ночи. С веранды до нас доносилась музыка, сверху смотрело чистое темно-синие небо с яркими, как перед морозом, звездами. Лежали мы так уже примерно с час, а где-то внизу нас искали убийцы.

– Валяемся тут, как два кретина! – тихо выругался Эдгар.

– Как один! – поправил я его.

– Ты имеешь в виду себя? – поинтересовался Эдгар.

– Тебя! – ответил я.

– Ты тоже кретин! – сказал Эдгар. – Потому что ввязался в это дело.

– А ты? – спросил я.

– А я потому, что в свое время клюнул на красивые слова и глаза. Так что лежим мы тут, как два кретина.

– На крыше, на которую ты пожмотился теплоизоляцию постелить, – добавил я. – Скоро задница отмерзнет.

– Я эту крышу не делал, я ее купил, – сказал Эдгар и опять задал мне тот же глупый вопрос: – За каким чертом ты все-таки вмешался? Это мое дело, моя глупость, и мне за это отвечать.

– Так что же, мне надо было спокойно стоять и смотреть, как эта обезьяна отправляет тебя на тот свет? – поинтересовался я.

– Здесь каждый за себя, – произнес Эдгар. – Я бы не удивился, если бы на твоем месте был Витус. Он все-таки брат.

– Лежи, я к краю подползу, посмотрю, что внизу делается, – произнес я, затем добрался до края крыши, поднял голову над ее козырьком и увидел лишь битком забитую автомобилями стоянку и пустую улицу. Тогда я перекатился на другую сторону крыши, где была пожарная лестница, по которой мы с Эдгаром забрались сюда через мою комнату. Убийцы так и не поняли, куда мы скрылись, и теперь, наверное, разыскивают нас в баре, переполненном пьяной публикой, которая остро нуждается в моем присутствии.

На одного из убийц, негра, в дорогом костюме, который не соответствовал его постной физиономии, я обратил внимание сразу. Он почти не пил, но делал вид, что изрядно навеселе. Мне это не понравилось, и я подослал к нему Лионел, белобрысую студенточку, которая приезжала подрабатывать в Нью-Йорк из Айовы. Подобные создания часто вертелись возле бара. Большой радости мужику в постели они вряд ли могли доставить. Прагматичные, трезвые сучки, которые презирали его, даже лежа под ним. У таких цель всегда оправдывает средства. Эдгар разрешил мне пускать их в бар лишь при необходимости.

Лионел недолго задержалась возле столика этого типа. Вернувшись, она состроила презрительную гримасу, и ее щечки отвисли вниз.

– Ну и тип! – сказала она. – Чего ради сюда приперся этот черномазый?

Мне тоже было это интересно. «Уж не по мою ли душу», – мелькнула в голове мысль.

Я оправился на поиски Фреда и обнаружил его на ступеньках веранды. Он сидел и курил сигарету, а лицо его лоснилось от пота. Сегодня у нашего официанта выдалась нелегкая ночь. Я присел рядом. Фред продолжал курить, глядя на спокойную черную воду океана.

– Надоело все! – вдруг сказал он. – Уйду к чертовой матери.

Я удивленно покосился на него. Фред был стопроцентным американцем, а у этих типов жаловаться друг другу на жизнь не было принято. За этим делом они обычно ходили к психоаналитику.

– Фред, там один тип сидит, и что-то он мне не нравится, – сказал я.

Фред затушил сигарету и поднялся.

– Пошли!

– Уголовник! – кратко охарактеризовал он негра. – Если до сих пор еще не убил никого, то непременно убьет. – Я ему студенческий коктейль принес, мартини с соком. Бокал только на одну треть пустой. Значит, парень при деле.

Фред ушел выполнять заказ.

Я облокотился о стойку и кивнул Хосе. Он склонился ко мне, не переставая встряхивать миксер одной рукой.

– Видишь, в центре, ближе к стене, где «Муки Тантала» висят, сидит за столиком негр в дорогом костюме? – спросил я.

– Вижу! – ответил Хосе. – Он кому-то знаки подает.

– Кому?

Глаза мексиканца быстро обшарили зал.

– Непонятно! Никто ему не отвечает.

– Как ты думаешь, стоит сообщить об этом Эдгару? – спросил я.

Хосе пожал плечами.

– Не знаю. Пока ничего не произошло.

Я в раздумье уставился в полированную стойку бара, а Хосе стал обслуживать присевшего рядом со мной клиента.

«Все-таки сообщу», – решил я и повернулся лицом к залу. Негра на месте не было. За его столик Фред усаживал двух дам. Заметив мой взгляд, он кивнул на дверь, за которой была лестница, ведущая на второй этаж. С некоторым облегчением я подумал, что на сей раз, кажется, пришли не за мной.

На то, чтобы оказаться возле двери, мне понадобилось несколько секунд. Распахнув ее, я прислушался, но из-за гама, царящего за спиной, ничего нельзя было разобрать. Поколебавшись, я стал подниматься наверх. Все, что я делал сейчас, было неправильно, начиная с того момента, когда меня угораздило обратить внимание на этого черного джентльмена. Мне надо было вообще не смотреть в его сторону и заниматься тем, на что нанялся.

Оказавшись на втором этаже, я подошел к кабинету Эдгара. Все, что могло понадобиться гостю, находилось здесь: деньги и личность, то есть сам Эдгар. Навряд ли этого типа могло интересовать что-то другое. Если он пришел по душу моего шефа, то, видимо, тот что-то сделал не так, и теперь с него пришли за это спросить.

За дверями было тихо. Внизу, в баре, зазвучала музыка, Дюк Эллингтон «Джаз-лихорадка» Я набрал в легкие побольше воздуха, постучал в дверь и, распахнув ее, заорал что есть мочи:

– Шеф, внизу полиция. Через минуту они будут здесь!

В гостиной Эдгара не было, а у окна стоял тот самый чернокожий в дорогом костюме, который сидел на нем, так, словно он десять минут назад снял его с мертвеца, и костюм еще не успел обмяться на новом владельце.

Он в упор смотрел на меня.

– Где шеф? – спросил я, и этот человек молча кивнул на дверь, ведущую в спальню.

Я дернул за ручку, но дверь оказалась запертой.

– Эдгар! – негромко позвал я и встал поближе к небольшому столику из стекла и красного дерева, не выпуская незнакомца из поля зрения.

В дверях щелкнул замок, и рука его потянулась под полу пиджака. Я, не раздумывая, сорвал с пола столик и метнул его в киллера. Стол угодил ему прямо в зубы ребром столешницы. В это время дверь распахнулась, и в проеме появился Эдгар. Я резко рванул его за рукав.

– Бежим!

Мы бросились к выходу.

От удара стола этого типа отбросило назад. Он зацепился ногой за стойку с книгами и теперь балансировал, пытаясь не рухнуть на спину. При этом он умудрился выхватить пистолет. Раздались два негромких хлопка – пистолет был с глушителем, а потом грохот, когда киллер все-таки свалился. Наверное, это нас и спасло. Мы выскочили в коридор. Эдгар дернулся было к лестнице, ведущей в бар, но я потянул его за собой, направляя к своей комнате. Благо дверь в нее была не заперта.

Нам удалось убраться из коридора до того, как в нем появился чернокожий. Из моей комнаты мы по пожарной лестнице забрались на крышу.

– Какого черта мы сюда залезли? – спросил меня Эдгар.

– Он не один, – ответил я. – У него в баре есть сообщник.

Эдгар вдруг взялся за плечо и застонал.

– Что? – спросил я.

– Это черномазый гад все-таки подстрелил меня…

Повязку Эдгару мы соорудили из моей рубашки и теперь лежали на крыше, бессмысленно пялясь на луну.

Эдгар пошевелился и скрипнул зубами.

– Знобить начинает, – произнес он. – И боль усиливается.

– Кровь течет? – спросил я.

– Кажется, да! Немного. Но если мы будем прохлаждаться тут до утра, то, чего доброго, она вытечет вся.

– Что этому типу надо было от тебя? – спросил я.

– Догадываюсь! – сказал Эдгар, затем, немного помолчав, заговорил снова: – Запутанное это дело, рассказывать долго, – потом, когда мне уже казалось, что он больше ничего не скажет, мой шеф добавил: – Здесь женщина замешана.

– Это уж как водится, – усмехнулся я.

Эдгар вздохнул.

– Это совсем не то, что ты думаешь. В общем, встал я поперек дороги у одних ребят. Женщину укрыл.

– Что-то не похоже это на тебя, – произнес я недоверчиво.

Эдгар казался мне слишком рациональным и не способным совершать подобные поступки.

– Не похоже? – Эдгар усмехнулся в темноте. – Поживи здесь с мое, и не на такую выходку решишься!

– А что, разве тебе плохо живется? – удивился я. – По-моему, ты процветаешь пышным цветом.

– Да где я процветаю! – вдруг зло заговорил Эдгар. – На этой помойке человечества?! Мои корни яд сосут из нее, а не соки. Это сверху травка да цветочки, а что под ними кроется, ты не знаешь. Трупный яд! И все люди здесь как трупы. Только делают вид, что живут. Ходячие калькуляторы. В ванну лезут, о счетчике помнят. Какое уж тут удовольствие. Я про все остальное уже и не говорю. И не вырваться из этого, понимаешь!..

– Тихо, – прошептал я, услышав глухие, периодически повторяющиеся звуки.

Кто-то поднимался по пожарной лестнице, и я пожалел, что не догадался захватить с собой «бульдог».

Я перекатился под самый парапет крыши, чуть левее лестницы и затаился, пообещав себе, что больше ни во что никогда не буду вмешиваться.

Я уже слышал дыхание поднимающегося человека. Высота парапета была сантиметров пятьдесят, так что вряд ли он сразу обнаружит меня, а вот разглядеть на крыше Эдгара ему будет не сложно. Мне оставалось лишь надеяться, что прежде чем киллер возьмет его на мушку, я успею вмешаться.

Звуки прекратились, видимо, убийца достиг крыши. Я замер, ожидая увидеть над парапетом его голову, но вместо этого чуть ли не перед самым моим носом возник ствол пистолета с глушителем на конце. Коротко метнувшись из стороны в сторону, он замер, очевидно, человек обнаружил цель. Я выбросил вперед руку и задрал ствол вверх, а потом, приподнявшись, другой рукой схватил убийцу за горло. Пистолет задергался в моей руке, выпуская пулю за пулей в ночное небо. Я отпустил горло киллера, а в следующий момент сел ему на руку и резко рванул на себя. Она негромко хрустнула в суставе, и пистолет выпал. Я подхватил его и, наставив киллеру в лоб, нажал курок, почти не надеясь, что вслед за этим последует выстрел. Мне казалось, что черный выпустил в воздух всю обойму, но сегодня Бог был на стороне белых. Я почувствовал отдачу в руке, сопровождающуюся негромким хлопком, а затем подхватил обмякшее тело и рывком вытащил его на крышу. На моем лице появилась кривая ухмылка.

– С почином тебя, Вечер, на новом месте. Со свежим трупачком, – я сплюнул на крышу.

Рядом замаячил силуэт Эдгара.

– А ты спец, однако!

– Да уж, насобачился, – произнес я и передернул затвор.

Пистолет был пуст. Я бросил его на труп.

– Что будем делать? В зале сидит еще один, а может, и больше.

Эдгар присел на парапет.

– Дай подумать. Может, ты в бар пойдешь? – предложил он чуть позже. – Тебя-то они не ищут, а этот, который тебя видел – вот он отдыхает, – Эдгар кивнул на труп.

– Но он мог сказать про меня своим сообщникам, – возразил я.

Наш спор кончился тем, что через пять минут я спустился по лестнице вниз и вошел в бар. Ко мне тут же подлетел Фред.

– Ты куда пропал? Тут у нас такое!.. Мужиков не хватает.

– Что, и такое бывает?

– Всякое бывает! – ответил Фред.

– Что ж, придется самим отдаваться, – мои глаза шарили по залу.

Где-то здесь был второй убийца. Первый, чей труп остывал сейчас на крыше, мог описать ему мои приметы.

Фред продолжал стоять рядом.

– Ну и что ты стоишь? – спросил я у него. – Снимай сюртучок, бери монгола с кухни и к дамам.

– Если монгол свою рожу из посудомойки высунет, то все бабы немедленно разбегутся, а я несколько староват, – заметил Фред.

Я сделал озабоченный вид и, подойдя к стойке, взял у Хосе запечатанную бутылку виски и аптечку, а затем направился к двери, ведущей на второй этаж. По нашим с Эдгаром расчетам, оставшийся убийца обязательно должен был увязаться следом за мной.

Взявшись за ручку двери, я воровато оглянулся и, посмотрев по сторонам, успел заметить, что Фред что-то объясняет сидящим за столиком дамам.

Когда я уже поднялся на второй этаж, внизу хлопнула дверь.

«Клюнули!» – понял я и не спеша пошел по коридору, надеясь на то, что в спину мне никто не выстрелит. Ведь этим черным типам нужен был не я, а Эдгар.

У самой двери, ведущей в кабинет Эдгара, меня догнал длинный худой негр. Я его вспомнил. Он сидел с двумя мулатками за столиком, рядом с выходом на террасу. Этот человек был одет так же респектабельно, как и первый, и явно не очень уютно чувствовал себя в дорогом костюме. Не привык, бедняга.

– Как найти мистера Иокубаускуса? – спросил он у меня на плохом английском.

– Он не может сейчас принять вас, – ответил я. – Ему плохо.

– Что с ним?

– Сердце!

– А это лекарство? – он насмешливо кивнул на бутылку виски в моих руках и, сделав шаг назад, достал пистолет.

Я изобразил на лице растерянность, а чернокожий взмахнул пистолетом и скомандовал:

– Пошли к мистеру Иокубаускасу.

Я пожал плечами и, распахнув дверь в гостиную, без остановки направился к спальне. Этот человек следовал за мной. Потом я услышал глухой удар и обернулся. Потенциальный убийца умудрился сделать еще один шаг в моем направлении, а потом его ноги подогнулись, и он опустился на пол. Я склонился над ним и, прижав два пальца к артерии на черной шее, попытался нащупать пульс. Его не было.

Я выпрямился и заявил, глядя на Эдгара:

– Похоже, ты перестарался. Надо было выяснить, кто его послал.

– Это я и так знаю, – заявил Эдгар, осторожно ставя на подоконник бронзовый бюст Руссо.

Я выжидающе смотрел на своего шефа, но он не торопился просвещать меня по этому поводу.

Вместо этого Эдгар спросил:

– Что будем делать с трупами?

Я посмотрел на покойничка. Изможденное лицо с впалыми щеками совсем не сочеталось с дорогим костюмом. Видимо, у бедняги была несладкая жизнь. Скорее всего, он надел такой костюм первый раз в жизни… и последний.

– Этого положим под пожарную лестницу. Бедолага упал с крыши, ударился затылком, вот и наступила смерть. Сунем ему в руки пистолет его напарника. А самого напарника оставим на крыше, только положим грудью на парапет. Они повздорили, понимаешь? Один столкнул другого с крыши, и тот, который падал, успел выстрелить и попал своему противнику в лоб. Ты только это выкини, – я кивнул на бюст Руссо.

– Быстро ты соображаешь! – оценил Эдгар.

Я усмехнулся.

– Опыт!

Едва я успел перетащить длинное тело из кабинета Эдгара к себе в комнату, как в дверь постучали.

Я выругался, погасил свет и распахнул ее.

На пороге стояла запыхавшаяся Роза.

– Скорей! – выпалила она и побежала по коридору к лестнице.

Я запер труп в комнате и бросился вслед за девчонкой. Было ясно, что в баре происходило нечто такое, что требовало моего срочного вмешательства.

То, что я увидел, когда вслед за Розой ворвался в зал, заставило меня забыть о трупах, оставленных наверху. Казалось бы, я видывал виды, но то, что предстало перед моими глазами сейчас, нагнало на меня легкую оторопь.

Два молодых голых негра задрали платьица на двух белых девушках, а потом на глазах всей публики стали насиловать их. Понятно, что все происходило по обоюдному согласию и заранее разработанному сценарию, но девчонки, упершись руками в столы, так натурально визжали и кривили свои хорошенькие личики, что я сразу подумал: «Эти черные балбесы – камикадзе». Потом девицы перестали визжать и перешли на нежные глубокие вздохи. Я не знал, что значила разыгрывающаяся передо мной сценка. Возможно, девчонки изображали белого дядю Сэма, а негры – восставшую черную нацию. Как бы там ни было, но публика вокруг меня, похоже, была заворожена этим зрелищем. В баре стояла тишина, натянутая, как струна, в которой, кажется, что-то зарождалось. Зрелище имело гипнотизирующее действие и явно заразный характер. Чего доброго, вот-вот начнется повальная оргия.

– Алекс! – очнулась первой Роза. – Не стой, Алекс!

Я сделал шаг вперед, но потом решил потянуть еще немного. Мне вдруг пришла в голову мысль, что все, сейчас происходящее, пойдет бару на пользу. Теперь заведение Эдгара прогремит на весь мегаполис, и его скандальная слава выйдет далеко за пределы Брайтона.

Я наблюдал за происходящим еще секунд тридцать, а затем, в два прыжка оказавшись рядом с одним из негров, выдернул его из девчонки.

– Слышишь, мой черный брат! – кричал я в ухо парню, буксируя его к выходу. – Все хорошо. Заходи как-нибудь, выпьем, а пока сматывайся отсюда к чертовой матери!

Вытолкав этого оригинала на улицу, я обернулся и увидел, что оставшаяся троица пытается изобразить шведскую семейку. Я выхватил из порочного круга второго парня и поволок его к двери, здраво рассудив, что его подружки, оставшись без партнера, ретируются сами.

Вернувшись в бар, я ощутил в нем такой накал, что сразу понял – это стадо, готовое вот-вот взбеситься, без присмотра оставлять нельзя. Сейчас может начаться такое!.. Я и сам, мягко говоря, был под впечатлением. К тому же Роза, опять оказавшаяся рядом со мной, вдруг чересчур плотно прижалась к моему плечу своей упругой грудью.

Это началось не сразу, секунды три я еще сопротивлялся, глядя на полуобнаженные груди девчонки, а потом словно неведомая сила швырнула меня в темный поток, и я, быстро пройдя в подсобку, отыскал там рубильник и отключил в баре свет. Будь что будет! Теперь заведение Эдгара либо воспоют в балладах и легендах, либо заклеймят позором, подобно Содому и Гоморре. Но то, что отныне клиент потечет сюда широкой рекой, я знал наверняка.

В темноте кто-то налетел на меня у выхода из подсобки. По горьковатому запаху духов, я узнал Розу. Ее губы безошибочно нашли в темноте мои, и через несколько секунд наши тела бушевали в подсобке, словно два столкнувшихся торнадо. Длинные стоны Розы прерывались грохотом падающих банок и картонных ящиков.

Потом, когда Роза обмякла, я оставил ее, посадив в темноте на ящик, а сам вышел из подсобки. В зале раздавались весьма своеобразные звуки, о происхождении которых нетрудно было догадаться. Мне удалось на ощупь добраться до двери, ведущей наверх.

Едва я поднялся к себе и сбросил в окно труп, как в комнате с фонарем в руках появился Эдгар. Он подошел к окну, посветил вниз и предложил:

– Надо подвинуть его чуть правей, а то неправдоподобно выглядит.

Я спустился по пожарной лестнице и передвинул труп немного в сторону.

– А теперь? – спросил я, поднявшись обратно в комнату.

– В самый раз! – ответил Эдгар и закурил.

Я сел на подоконник.

– Черные у меня появились недавно. Они даже мертвые очень разные.

– Кто? – не понял меня Эдгар.

– Трупы! Черные и белые.

Эдгар хотел что-то сказать, но вдруг выронил фонарь и стал падать. Мне едва удалось подхватить его.

Через минуту я вошел в посудомойку.

– Ильгам, ты здесь?!

– Здесь! – глухо отозвался монгол.

– Ты сколько в медицинском недоучился? – спросил я.

– Полгода.

– Первую медицинскую помощь оказать сумеешь?

Монгол только усмехнулся в ответ.

– Тогда пошли.

Мы поднялись наверх. Я направил свет фонаря на Эдгара и сказал:

– Пулевое ранение в районе ключицы. Пуля прошла навылет, легкое не задето.

Монгол кивнул и, распахнув на Эдгаре рубашку, стал рассматривать рану. Затем он что-то написал на клочке бумаги и протянул его мне.

– Давай в аптеку. Я пока пациентом займусь.

Спускаясь вниз, я столкнулся на лестнице с Фредом. Тот, похоже, был в панике.

– Это ты, Алекс, – нащупал он рукой мое плечо. – А где Эдгар? Света нет, а у меня многие клиенты не рассчитаны. Расползутся, гады! – последнюю фразу официант произнес на русском.

– Свет сейчас будет, надо просто рубильник включить. Скажи, аптека далеко отсюда?

– Нет. Минут пять ходу. Как выйдешь, сразу направо и все время прямо по улице, – ответил Фред, спускаясь вместе со мной. – Пойду рубильник включу, – он распахнул дверь и первым вошел в кромешную темноту зала.

Аптека находилась в трех кварталах от бара. Я вернулся быстро и принес все, что заказывал Ильгам.

Монгол стал деловито хлопотать над Эдгаром.

– Ильгам, о том, что Эдгар ранен, никому ни слова, понял? – сказал я, когда монгол, обработав рану, наложил повязку.

– Мог бы и не говорить, – ответил Ильгам. – Не понимаю, что ли. Не зря же ты вместо врача посудомойку вызвал, – он споласкивал руки в умывальнике и косил на меня своими узкими глазами. – Эдгар сейчас уснет. Я ему обезболивающее дал и легкое снотворное. В обед надо будет перевязку менять. Разбудишь меня.

Я кивнул.

– Спасибо, Ильгам.

– Да не за что, – монгол вытер руки полотенцем. – Ну, я пошел, – в дверях он обернулся и сказал: – Это же надо, что те девчонки с неграми отмочили! И после этого они нас варварами считают. Цивилизация, мать ее!

Ильгам скрылся за дверью. Я стоял у окна, барабанил пальцами по подоконнику и раздумывал, потревожить ли мне Эдгара прямо сейчас или дождаться дня и уже тогда узнать толком, во что я ввязался.

* * *

Первый свет уже брезжил за далекими небоскребами, четче выявляя их силуэты, со стороны Бруклина надвигался шум нарождающегося дня. По улице, поеживаясь от утренней прохлады, прошли мужчина и женщина – два полупьяных посетителя нашего заведения, засидевшихся до самого закрытия. Это было первым движением, замеченным мной на улице. Потом заурчала невидимая отсюда машина.

Я отвернулся от окна и, подойдя к Эдгару, окликнул его. Тот открыл глаза и негромко произнес:

– А, это ты.

– Кто же еще, – мрачно усмехнулся я и присел на край кровати.

Эдгар понял, что я хочу. Он полуприкрыл глаза и заговорил:

– Чуть больше полугода назад мы с Витусом ходили на концерт. Витус потом там подцепил русскую бабу и уехал с ней, а я решил пройтись. На Семьдесят четвертой улице через витрину какой-то заштатной лавки я увидел женщину, крашеную под блондинку, то ли метиску, то ли негритянку местного разлива. Их теперь сам черт не разберет. Сколько живу в Америке, до сих пор путаю. Я вошел. Лавка паршивая, а женщина молода и привлекательна. Подобные контрасты всегда наводят мужчину на мысль о том, что он может предложить женщине нечто лучшее. Я спросил, как ее зовут, и предложил работать в моем баре. Не знаю, наверное, она что-то слышала о нем или не так поняла, но, отведя меня за стеллажи, мадам отвесила мне такую оплеуху, что я сразу свою маму вспомнил. Но когда это гордое создание стало удаляться от меня на своих стройных ножках, я сумел-таки незаметно опустить ей в карман визитку. – Эдгар ненадолго замолчал, переводя дух, а потом заговорил снова: – Представляешь мое лицо, когда вдруг ровно через два дня я увидел ее у себя в кабинете. Она была шелковой, она говорила мне «сэр». Я, конечно, подозревал, что у нее что-то случилось. Отчего же еще человек может так круто изменить свое поведение? Я достаточно пожил на этом свете, чтобы сказать себе: «Эдгар, дай задний ход, откажи ей». Но… – Эдгар глубоко вздохнул. – Я одинокий мужчина. К тому же ее синие глаза на темном лице и светлые волосы на темной коже… Такие контрасты разят наповал. Я взял ее и, естественно, не шлюхой, а на дневную смену за стойку бара.

– И где она сейчас? – вяло поинтересовался я.

– Здесь, в баре. Работает в дневную смену, – ответил Эдгар.

– Вот так номер! – удивился я. – Так это Солем, что ли? Но ведь она не блондинка, и глаза у нее не синие.

– Это линзы, Алекс, а волосы она покрасила, – Эдгар усмехнулся. – Таким образом мы ее и спрятали.

– Ее надо было прятать?

– В том-то все и дело!

– И ты пошел на это, заранее зная, что здесь нечисто?!

Эдгар ничего не ответил. Он лишь молча поднял на меня глаза и закрыл их.

Я встал с кровати и заходил взад-вперед по комнате. Мне было все понятно. Взгляд синих глаз мулатки пережег все предохранители в голове Эдгара. Ну что ж, даже умудренный опытом мужчина имеет право на ошибку, когда дело касается женщины. Но только на одну.

– Эдгар! – я остановился перед кроватью. – А от кого она прячется?

– Она не Солем. Она Сола Энтони Дювалье. Тебе эта фамилия ни о чем не говорит?

– Отчего же. Известная фамилия. Такая, например, была у диктатора Гаити.

– Все правильно, – произнес Эдгар. – Дювалье правил на Гаити с тысяча девятьсот пятьдесят седьмого по восемьдесят шестой год. Потом вместе со своей семейкой он драпанул оттуда, прихватив немалые сбережения, но все вывезти не смог и припрятал оставшееся на острове. Сам папаша Дювалье уже преставился. Перед смертью он честно разделил наследство среди своих наследников. Честно, если не считаться с его географическим положением.

– То есть? – спросил я.

– Все наследники, включая и внучку диктатора, Солу, получили свою долю наследства. Только в отличие от остальных Соле досталась та его часть, которая спрятана на Гаити. И часть эта, если верить ее словам, немалая. Но вот только попробуй возьми ее! В семействе по этому поводу разгорелся скандал. Каким-то образом о его причине узнала разведка нынешнего правительства Гаити, а оно никогда не теряло надежды вернуть хоть часть добра, награбленного папашей Дювалье. В случае с Солой они увидели твердый шанс осуществить это. Дело осталось за малым – выяснить, где лежит клад. Это теперь известно только Соле, поскольку ее дед умер. Так что за ней идет охота.

– Да, милая история, – заметил я и спросил: – А что же Солу не укроет ее семейка?

– Сола – белая ворона в ней. Вдобавок она очень строптива. Ее там не любят, если не сказать большего. Недаром ей дед выделил такое наследство. После скандала Сола ушла из дома без гроша в кармане и устроилась работать в лавку всем назло. В ту самую, где я ее увидел. Вскоре ее выследили гаитяне. Вне дома, без покровительства своей семьи, она была беззащитна. Каким-то чудом ей удалось унести ноги, но идти ей было некуда. Нью-Йорк для нее чужой город. Она нашла в кармане мою визитку и пришла ко мне.

– Так просто, – удивился я. – А как эти ребята вышли на тебя? – спросил я.

– Видимо, мою внешность гаитянам описал хозяин лавки, больше некому. Не считая Солы, только он видел меня, когда я заходил туда. Естественно, он поинтересовался у Солы, за что же она отвесила мне оплеуху. Ведь магазины открывают для того, чтобы в них торговать, а не лупить там по роже неосторожно зашедших клиентов. Сола объяснила. Для этих черномазых ребят туманные сведения обо мне и моем баре были единственной зацепкой. Наверное, им пришлось изрядно пошевелить мозгами и попотеть, прежде чем они вычислили и отыскали меня. Ведь с того момента, когда Сола пришла ко мне в бар, прошло полгода.

– Упорные парни, – произнес я.

– К сожалению. Правда, оттого, что они меня нашли, лучше никому не стало. Ни им, ни мне. Они не хотели меня убивать. Им надо было знать, где Сола.

– Так сказал бы.

Эдгар молча проигнорировал мою реплику.

– Неужели ты не понимаешь, что они не оставят тебя в покое, пока не добьются своего? Если эти парни не хотели тебя убивать, то зачем же тогда они стреляли? – проворчал я и посмотрел на Эдгара.

Он лежал, уставив глаза в потолок.

– Этот черный просто хотел показать серьезность своих намерений, потому и ранил меня, – произнес через некоторое время мой шеф.

– И что теперь? – спросил я.

– Теперь мне надо встать и встретить полицию. Она рано или поздно будет здесь. Им ни к чему знать, что я ранен. Кстати, пусть кто-нибудь от нас позвонит в участок, а то, чего доброго, трупы этих бедолаг будут лежать здесь, пока не завоняют. Этих американцев не поймешь. Когда не надо, они что-то высмотрят между штор в окне соседа и вызовут полицию, стукачи проклятые. А когда действительно надо, то никаких действий от них не дождешься.

Эдгар поднялся с кровати.

– Мне нужен кофе, кокаин и еще переодеться. Кофе сейчас, а кокаин – когда придет полиция. Он поможет мне продержаться.

Я спустился вниз, попросил Фреда позвонить в полицию и принести шефу кофе. Сам же налил себе порцию виски и вышел на веранду.

Океан слабо бился волной о берег, находясь еще в полудреме. Я задумчиво цедил кофе, глядя на воду через край чашки. Мысли мои были о том, что вскоре следует ждать продолжения истории, начавшейся сегодня ночью, и, скорее всего, у нее будет плохой конец. Допустим, Эдгару удастся провести сегодня полицию. Но остаются еще эти ребята с Гаити. Они-то сразу поймут, кто убил их товарищей. Конечно, спецслужба Гаити – это не ЦРУ, не ФБР и даже не местная мафия, но от этого все равно не легче. Перед моими глазами вдруг всплыло изможденное лицо киллера, убитого Эдгаром, и мне почему-то стало жалко этого парня.

* * *

Через неделю Эдгар предложил мне круиз на Гаити.

– Самое лучшее средство для того, чтобы никто больше не искал Солу, это ликвидация наследства папаши Дювалье, – сказал он. – Мы высадимся на остров, отыщем это проклятое наследство и вывезем его оттуда, а затем раструбим об этом на весь мир. Ребята с Гаити поскрежещут, конечно, зубами, но в конце концов успокоятся. Плачу пятьсот долларов в день, а если найдем наследство, то ты получишь еще и премию.

В первый момент после услышанного в голове у меня появился легкий звон. Слова Морозника сбывались, не прошло и двух месяцев, правда, весьма замысловатым образом: внучка диктатора, сокровища, гаитяне и прочее. Но главное, что все это переплеталось с возможностью отыскать на Гаити пастора, про которого говорил Морозник.

Теперь я сидел на террасе, смотрел на поднимающееся над океаном солнце и думал обо всем этом. Мысль о том, чтобы высадиться на Гаити и завладеть наследством, казалась мне бредовой, но другого способа попасть туда не было.

На террасе появился Эдгар. Он еще не оправился от ранения и потому был бледным, с запавшими глазами.

– Бессонница? – спросил я.

Эдгар кивнул и присел возле меня на стул.

– Так что ты думаешь насчет Гаити? – спросил он через некоторое время.

– Это безумная идея, но я поеду.

– Спасибо. Кстати, что безумное ты видишь в моем предложении?

– Проникнуть нелегально в чужую страну, не привлекая внимания, отыскать там это чертово наследство и так же нелегально выехать с ним, по-моему, не по зубам даже профессионалу высокого класса. А с тобой будут всего два дилетанта.

– Ну, во-первых, для Солы эта страна не чужая. Она знает ее как свои пять пальцев, во-вторых, там у нее есть надежные люди, которые могут помочь. Они служили еще диктатору…

– А как только мы отыщем наследство, они нас грохнут, – перебил я.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что они люди, а не ангелы и, скорее всего, голодные люди. Ты вспомни тех двоих горе-киллеров, они не походили на сытых людей. Кстати, как мы попадем на Гаити?

– В район Кубы мы доберемся легально, на зафрахтованном теплоходе, а потом пересядем на судно, перевозящее контрабанду. Оно доставит нас на Гаити.

– А под каким соусом мы предъявим там свои белые физиономии? – поинтересовался я. – Насколько мне известно, там нет белого населения. Лишь негры и мулаты.

– Под видом какой-нибудь научной экспедиции.

– Ладно, убедил, – произнес я и поднял глаза на солнце.

Оно уже поднялось над горизонтом, и на него трудно было смотреть.

– Только ответь, почему ты решил, что я подойду для этого дела?

– Мне нужен профессионал, который в случае чего мог бы нас защитить, – ответил Эдгар.

– Я не профессионал, – возразил я. – Просто…

– Кончай! – оборвал меня Эдгар и усмехнулся. – «Просто». Ты просто патентованный головорез. Еще в первую ночь, когда ты сидел здесь и лакал виски словно воду, я уже понял, что ты за птица. Да и у Фреда нюх будь здоров! А когда ты этих двоих уложил, у меня уже и сомнений не осталось.

– Только одного. Второго ты.

– Ну, без твоей помощи я бы не смог этого сделать. У тебя тогда ни один мускул на лице не дрогнул. Ты в течение секунды проанализировал ситуацию и решил, что делать. И после этого ты говоришь мне, что не являешься профессионалом.

Я молчал. Мне вдруг пришла в голову мысль о том, что, наверное, Эдгар прав. Трудно только начать, а потом это дело идет легко. Если для того, чтобы заделать Сафу и его телохранителя мне пришлось вынюхать несколько дорожек кокаина, то потом я легко обходился без этого. Преследовавший меня тип, которого я выбросил в окно, Гюйс, черные мусульмане, которых я застрелил с помощью Стенов, и вот теперь еще киллер с Гаити – я убил их всех почти равнодушно.

Я встал и, сопровождаемый взглядом Эдгара, пошел спать.

* * *

В пятницу, в десять часов вечера, в бар неожиданно повалил народ. В двадцать три ноль-ноль все места в зале были заняты, и я направил непрекращающийся поток посетителей на террасу. К двенадцати ночи и она была забита до отказа, а на улице, возле входа в бар, стояла толпа желающих. Фред, Хосе и даже Витус, присутствующий в баре, растерянно переглядывались. Такого наплыва посетителей они еще не видели. Один лишь я чувствовал себя как рыба в воде. Увидев в толпе Боде с супругой, я пошире распахнул дверь бара, оттеснил назад наиболее напористых личностей и махнул ему рукой. Боде, держа за руку жену, стал пробиваться ко мне сквозь людскую массу. Это удавалось ему с трудом.

– Пропустите! Пропустите! Ангажемент! – помогал я ему голосом.

– Спасибо, дорогой! – господин Боде поправил на себе костюм и протянул мне руку, а его жена признательно улыбнулась.

Я усадил их на диванчик.

– Что случилось, чико? – удивленно произнес Боде, озираясь вокруг. – Почему сегодня у вас столько народа?

Я нагнулся и стал кое-что шептать ему на ухо.

Боде рассмеялся.

– Браво, чико! Это же надо догадаться выключить свет!

Я оставил чету на попечение Фреда и, отойдя в сторону, еще раз осмотрел зал. Мужчин и женщин сегодня было примерно поровну. Не скажу, что это очень частое совпадение в нашем заведении, да и в жизни вообще.

Я вышел на террасу. Здесь дух вакханалии ощущался слабее. Его как бы сносило свежим океанским бризом, но публика сидела словно перед красным занавесом, в ожидании, что он вот-вот поднимется, они увидят блистающий порок и приобщатся к нему. Эти люди вполне могли пойти в какой-нибудь откровенный бордель, но все, что произойдет в нем, было им известно заранее, и там не витал вкус авантюры и дух свободной охоты. Я все больше проникался уважением к тонкому замыслу братьев.

Оркестрик, состоящий из черных, сгрудился в углу террасы и негромко наигрывал джаз. Эдгар время от времени приглашал их поиграть в своем заведении. Увидев меня, Николсон, саксофонист и лидер группы, крикнул в микрофон:

– Русский, хочешь «Очи черные»?

Я кивнул. Оркестрик тут же смолк, и Николсон, импровизируя, вывел на саксофоне чистую, жгучую мелодию. Я задержал дыхание, а по затылку пробежали мурашки. Мелодия сочилась, как слезы ангела. Потом я вернулся в бар.

У стойки появилась Зоя. Она села на высокий табурет и выставила вперед свои неизменно красивые ноги.

– Привет! – сказал я, подойдя к ней.

– Привет? – ответила она.

Зоя всегда, в любое время суток выглядела хорошо, если, конечно, не считать некоторой затравленности во взгляде.

– Ехала бы ты домой, Зойка, – сказал я.

– Тащиться в Квинс среди ночи?! – удивленно уставилась она на меня.

– В какой Квинс! В Россию!

Зойка отставила в сторону чашку с кофе.

– Мне двадцать восемь, Алекс, и менять теперь что-то поздно. Остается либо победить, либо сгинуть. Через два месяца съезжу в Голливуд в последний раз и, если не получится, закрою эту тему.

– Сколько у тебя уже было таких попыток?

– С десяток, не меньше, – ответила Зойка.

– Да! – сочувственно протянул я и тут же метнулся к Тайо, которая выводила из глубины зала какого-то рыжего двухметрового мужика.

Он был пьян в лоскуты, но тем не менее крепко держал за руку Тайо и каким-то чудом сохранял равновесие.

Вдвоем с Тайо мы выволокли его к стоянке такси. Увидев клиента, таксист засуетился. На пару с ним мы загрузили рыжего в чекер.

– Ты едешь с ним? – спросил я у Тайо, глядя, как здоровая волосатая лапа, вытянувшись из машины, крепко сжимает тонкое запястье негритянки.

– Да! – ответила она.

– Счастливо! – сказал я и направился обратно в бар.

– Алекс! – окликнул меня по-русски один из таксистов, харьковский еврей Ландисман. – Скоро там еще кто-нибудь созреет?

– За полчаса кто-нибудь дойдет до кондиции, – заверил я его. – Жди!

– Хорошо, Алекс, – закивал Ландисман. – Тогда я к черному входу подъеду.

Глаза таксиста были просящими и красными от недосыпа. Ему приходилось нелегко: жена, двое детей, плохое знание Нью-Йорка и не очень хорошее – английского. Я часто выручал его, выводя клиентов через черный ход, где уже стоял чекер Ландисмана.

Я кивнул, вернулся в бар и попросил Хосе сварить кофе.

В зале, между тем, кипела настоящая буря страстей, которая отбрасывала проигравших к периферии, то есть к стойке бара, где они подбадривали себя двойными дозами спиртного и с высоты табуретов отыскивали в зале новый объект вожделения. Я искренне желал им удачи.

Временами между такими неудачниками как бы случайно вклинивались наши «ангелы спасения». Девушки не предлагали себя, а, заказав кофе, болтали о чем-то, спокойно ожидая, пока взгляды мужчин не станут заинтересованными. Когда подобный прием проделала Роза, и ею заинтересовался невзрачный тип, неуверенный в себе даже после третей порции виски, я понял, что клиент для Ландисмана созрел.

– Выйдете через черный ход, – негромко обронил я за спиной Розы.

Она кивнула в ответ.

– Алекс! – окликнула меня Зоя. – Постой возле меня, а то от кавалеров отбоя нет.

Я встал рядом с ней, не переставая наблюдать за залом.

Роза ушла с клиентом через несколько минут, а у стойки появились две студентки, подрабатывающие проститутками. Обе белые, веснушчатые и туповатые для той игры, которую вели с мужчинами наши штатные девочки.

Потом вернулась Тайо, очень довольная. Вскоре она ушла с другим клиентом, а я вдруг обнаружил, что девчонки хорошо поработали и теперь в зале чувствуется дефицит мужчин. Я выгнал из бара студенток и вышел вслед за ними на улицу. Было около четырех часов утра. Когда я вернулся обратно в зал, из-за столика поднялась женщина лет тридцати в длинном, сильно декольтированном платье и направилась ко мне. Ее слегка пошатывало.

– Почему не выключают свет? – спросила она слегка заплетающимся языком. – Все ждут.

Несколько мгновений я непонимающе смотрел на нее, а потом снова обвел глазами зал и вдруг понял, за каким чертом в нем в такое время еще полно народу, который весь без исключения пьянее пьяного. Раньше в столь поздний час здесь оставалась от силы одна четверть посетителей.

– Сейчас погаснет! – пообещал я и направился в посудомойку.

– Ильгам, ты знаешь, где главный рубильник?

Монгол уже разделался с посудой и теперь дымил сигаретой, с удовлетворением оглядывая горы чистых стаканов и блюд. Он повернулся ко мне и кивнул.

– Пойди выруби.

– Не влетит? – флегматично осведомился Ильгам, поднимаясь с табурета.

– Не влетит!

Я не дошел до стойки самую малость, когда в баре погас свет. Темнота сначала медленно, потом все решительней стала наполняться шуршанием ткани, нежными, едва слышными вздохами и другими звуками, о происхождении которых нетрудно было догадаться.

– Алекс? – неожиданно раздался в темноте голос Витуса. – Кто это со светом балуется.

– Это я Ильгама попросил. Включить?

– Пускай, – сказал Витус. – Кстати, сегодня тройная выручка.

Я повернулся лицом в сторону подсобки, где был рубильник, и позвал:

– Ильгам, ты где?

– Здесь я! – неожиданно близко зазвучал его голос.

– А мы думали, что тебя уже где-нибудь насилуют, – сказал Витус.

Монгол только шмыгнул носом где-то слева от моего плеча и ничего не сказал. Потом раздалось бульканье, мой нос уловил запах виски, а голос Витуса произнес:

– На, Ильгам, утешься. Это самое дорогое, что есть в баре. Тебе тоже плеснуть? – на сей раз Витус обращался ко мне.

– Каплю! – ответил я и тут же почувствовал, как мне в руку ткнулся стакан.

– А мне можно? – раздался в темноте голос Хосе.

И ему в ответ тут же раздалось новое бульканье.

Потом хлопнула дверь с террасы, и до нас донесся голос Фреда:

– Эй, есть тут кто-нибудь?

– Давай сюда, Фред, тут наливают на дармовщину, – позвал его монгол.

– Дармовщина! – со вкусом произнес Фред. Он знал, что обозначает это русское слово, и стук его каблуков стал приближаться к стойке бара.

Мы пили молча, в полной темноте. Из зала до нас доносились легкая возня и нежные стоны. Мы не видели лиц друг друга, но каждый из нас понимал другого. Мы были солидарны с тем, что происходило сейчас в баре. Темнота, смешанная с запахом виски и женскими вздохами, возбуждала и объединяла нас, пятерых одиноких мужчин. Пятерых потому, что американская жена Витуса была еще хуже, чем одиночество.

Когда за последним посетителем закрылась дверь, я налил себе полстакана красного вина, чтобы лучше спалось, и вышел на террасу. Дождь лупил по ней длинными косыми струями. Некоторое время я наблюдал, как от края океана в небо ползет испачканный тучами рассвет, а потом посмотрел на свой стакан – он был полон дождя. Выплеснув из него воду вместе с вином я, вернулся в бар.

Я поднялся к себе, разделся и лег, думая о том, что как только Эдгар полностью придет в себя после ранения, наша экспедиция отправится на Гаити. Пока мой шеф находился у себя дома под присмотром врача-эмигранта.

Во сне мне явилась Лерка, а за ней и все остальные, живые и мертвые. Чепер что-то негромко говорил мне, я напрягал слух, но никак не мог разобрать его слов, потом пришла Зарина в обнаженном виде, за ней Сева, Парадокс и даже Директор.

* * *

Проснулся я взбудораженным, поняв, что больше уснуть мне не удастся, встал и спустился вниз. Сола поставила передо мной чашку кофе. Глотая его, я молча наблюдал, как в щель между окном и портьерой сочится грязноватый свет дня.

Потом входная дверь распахнулась, и в ее проеме возник Витус с зонтом в руке. Пройдя к стойке, он молча кивнул мне и попросил у Солы виски. Та налила ему обычную порцию – на два пальца. Витус, не говоря ни слова, забрал у нее бутылку, набулькал себе полный стакан и тут же залпом осушил его. Сола молча покачала головой, проворчала что-то насчет русских и отошла в сторонку. С минуту Витус сидел неподвижно, ожидая «прихода», потом обмяк и произнес первое слово:

– Сука!

А затем полез за сигаретами.

Я одобрительно кивнул и покосился на Солу. Но оказалось, что это к ней не относится. Витус имел в виду свою американскую жену. «Американская жена» – это было его собственное выражение. «Моя американская жена», – так он и говорил.

Я приготовился выслушать очередную историю из семейной жизни Витуса, которая в последнее время у него совсем не ладилась.

– Приперся я домой в шесть утра, – начал Витус. – Супруга не спит – депрессия. Это у них модно. И заявляет мне: «Хочу сухого вина!» Обычно она спиртное употребляет редко. Я отвечаю, что в доме вина нет. Тогда она говорит: «Неужели тебе не могло придти в голову, что я когда-нибудь захочу сухого вина?» С таким же успехом мне могло придти в голову, что она захочет сухого овечьего дерьма. Ну, не стал спорить, съездил в магазин, привез две бутылки, белого и красного. Ставлю их на стол, а жена заявляет: «Теперь уже не надо». Дескать, дорога ложка к обеду. Тогда я беру бутылку белого и разбиваю о ее паскудную башку, а ей хоть бы хны, даже не пошатнулась. После она берет бутылку красного и разбивает об мою голову. Что посоветуешь, Алекс?

Я пожал плечами и соскользнул с табурета.

– Выпей со мной, – попросил Витус, но я отрицательно покачал головой.

Мне не хотелось торчать в баре. Накинув на плечи плащ, я вышел на улицу и долго шел по набережной, пока свинцовый цвет океана не стал действовать мне на нервы, как американская жена на Витуса. Тогда я свернул на первую попавшуюся улицу и зашагал в сторону набережной.

По пути мне попался телефон-автомат. Я остановился возле него, борясь с желанием позвонить. Все-таки прошло уже два месяца. «Лерке сейчас очень плохо, – думал я, глядя на телефонную трубку. Это можно исправить простым действием – снять эту штуку и позвонить. Ага, и обнаружить себя». Я почувствовал злость. Жил себе, никого не трогал и вдруг какие-то ублюдки решили, что я могу быть им опасен. Самое гнусное в этой истории заключается в том, что я не знаю, кто они, не знаю их возможностей и манеры действовать. Возможно, мой звонок в Россию окажется абсолютно безопасным действием, а может, как раз наоборот. Плевать! Потом разберемся. Я снял трубку, набрал нужные цифры и стал ждать. Наконец пошли длинные гудки. Я слушал их целую минуту, а потом повесил трубку.

* * *

Эдгар появился вместе с первым снегом. Он внес его на себе в бар, стряхнул с широкополой шляпы на пол и громко поздоровался. По тому, как упруго звучал его голос, я понял, что мой шеф полностью оправился после ранения. У него за спиной маячила еще чья-то физиономия, и я сразу почему-то ощутил ее неуместность. Потом она выдвинулась из-за спины Эдгара на свет, и я увидел чисто нашу российскую, нездоровую одутловатость лица и колючий взгляд, тоже очень знакомый, такой не часто встретишь на улицах Нью-Йорка.

– Кропоткин! – представился человек.

«И где только Эдгар откопал такого обаятельного парня?» – подумал я, глядя на этого типа.

Кропоткин вызывал во мне бессознательное отвращение. Когда он стал расхаживать по бару, тупо таращась на картины и бросая бесцеремонные взгляды на Солу, мне захотелось дать ему в ухо. Он словно сразу же почувствовал это и остановился передо мной с таким видом, как будто собрался выяснять отношения. Видно, «симпатия» друг к другу у нас возникла одновременно.

Я отодвинулся от стойки и сделал движение в его сторону, собираясь вступить с ним в более тесный контакт, но тут между нами вклинился Эдгар.

– Алекс, это Виктор Кропоткин. Он финансирует нашу экспедицию.

При слове «экспедиция» я усмехнулся.

– А это Алекс, охрана экспедиции, – продолжал Эдгар.

Руки мы с Кропоткиным друг другу не подали.

– Ну что же, я даю пятьдесят тысяч, – произнес Кропоткин, бесцеремонно буравя меня свинцовыми глазами.

Я посмотрел на него еще более нагло и вызывающе. Кропоткин отвел глаза и уставился на Эдгара.

– Мало! – сказал мой шеф. – Все-таки ваш пай составляет двадцать процентов.

– Ну и что? – равнодушно заявил Кропоткин. – Кто вам сейчас выкатит пятьдесят тысяч наличными?

Эдгар промолчал, хотя такое предложение было равносильно грабежу. Потом они поднялись наверх.

Я посмотрел на Солу. Она с равнодушным видом протирала бокалы. Происходящее ее словно не касалось.

– Это же грабеж! – сказал я Эдгару, когда Кропоткин убрался из бара.

– А что делать? – пожал плечами Эдгар. – Где сейчас быстро найдешь наличные?

– А к чему спешка? – спросил я.

– Надвигаются затяжные шторма. Дорог каждый день. Высаживаться придется не в порту, а наоборот, подальше от населенных мест, чуть ли не на скалы. В шторм это невозможно.

Через день, вечером, я отнес все свои сбережения и «бульдог» Эдгару в сейф. Самого Эдгара не было, потому деньги и пистолет принял у меня Витус.

– Алекс! – придержал он меня за рукав. – Будьте осторожнее. Береги брата, и удачи вам!

Я молча кивнул, спустился вниз и вышел на улицу под дождь.

* * *

Эдгар нанял моторную яхту. Она должна была доставить нас к нейтральным водам, в район Кубы, а там нас брало на борт судно контрабандистов, с которого нам предстояло десантироваться на Гаити.

К яхте я подъехал на такси. Она не была похожа на те посудины, которые катают по морям миллионеров, но все-таки вызывала уважение, несмотря на свои небольшие размеры – метров пятнадцать в длину.

Я поднялся на ее борт.

– Мистер Алекс? – спросил у меня человек в дождевике, стоящий у трапа.

Я кивнул.

– Вам туда! – он указал мне рукой на дверь в надстройке.

Войдя в нее, я оказался в кают-компании, где кроме Эдгара и Солы сидел еще какой-то длинный сухощавый субъект с аккуратными бачками на шоколадном лице.

– Познакомься! – произнес Эдгар. – Это Джерри, брат Солы. Он тоже участвует в нашей экспедиции.

Я пожал вялую руку Джерри, посмотрел на него, как на явно бесполезную вещь, и спросил по-русски:

– Что он может?

– Он хорошо знает Гаити.

– А-а! – протянул я и сел в кресло.

Через два часа яхта отошла от причала. Было уже почти совсем темно. Океан слегка штормил, но яхта шла полным ходом, ударяясь о волну косым форштевнем и поднимая каскады брызг.

Я стоял на корме, смотрел на удаляющиеся огни Нью-Йорка и вспоминал, как увидел их впервые из иллюминатора самолета.

Я уже собрался возвращаться в кают-компанию, когда на корме появился Эдгар. Он молча встал рядом со мной и принялся смотреть на контуры города, тающие в темноте и непогоде.

– Ты уверен, что это брат Солы? На кой черт он нам нужен? – спросил я у него.

– Я верю Соле, – ответил Эдгар.

«Да, любовь, ты делаешь слепым сорокалетнего мужчину еще легче, чем двадцатилетнего», – подумал я и сказал:

– У нас уже есть человек, знающий Гаити – Сола. Зачем нам еще один?

Еще я хотел добавить, что этот Джерри как-то не по-родственному смотрит на Солу, но сдержался. Возможно, мне это показалось.

* * *

Через три дня, ближе к вечеру, в каюту постучали. Это был стюард.

– Мистер, капитан приглашает вас в кают-компанию.

Я не спеша оделся и вышел на палубу. Яхта лежала в дрейфе. Неспокойный океан качал ее с борта на борт.

В кают-компании я оказался первым, потом появился Джерри, а за ним вошли Сола с Эдгаром.

Минут через пять в дверях возник капитан.

– Леди и джентльмены! – церемонно объявил он. – Через полчаса мы встречаемся с судном. Приготовьтесь к высадке.

Мы стояли на палубе и ждали. Я первым увидел среди волн белые пятна парусов. Это была моторно-парусная шхуна контрабандистов.

– «Черная роза» готова принять вас, – сказал капитан, выйдя из рубки, и на меня пахнуло давно забытыми временами и опасной романтикой.

– Скажите, сэр, а разве контрабандисты все еще существуют? – спросил я.

Капитан на миг оторвал взгляд от шхуны и ответил:

– Будьте покойны, мистер, еще как! Контрабандисты, проститутки и политики будут существовать до скончания веков.

Шхуна, сбросив паруса, лихо встала под наветренный борт яхты.

– Мастер! – выразил свое одобрение капитан и неожиданно рявкнул: – Пассажирам покинуть борт!

Едва мы успели перебраться на шхуну, как на ней тут же взвились паруса, и она, опасно кренясь, пошла прочь от яхты, пританцовывая и виляя кормой на волнах, как поддавшая шлюха.

Капитан шхуны, в отличие от капитана яхты – невысокого худощавого человека, оказался двухметровым громилой с красной обветренной мордой и светлыми глазами. Это был действительно мастер своего дела, питавший к своей шхуне почти сексуальное влечение. Сказать, что он вел ее по океану, означало не сказать ничего. Он просто ее насиловал. В штормовую погоду шхуна неслась полным ходом под всеми парусами, небрежно меняя галсы и кренясь при этом так, что белая пена волн временами касалась фальшборота. Все это скорей напоминало бешеную скачку, чем плавание.

– Зачем так быстро, кэп? – поинтересовался Эдгар, когда шхуна в очередной раз едва не черпанула бортом кипящую темную воду.

– Мне хорошо заплатили, – ответил капитан. – Только вот с ветром не повезло. Встречный. Я вынужден идти галсами и вместо мили истинного расстояния делать почти две. Так что приходится поторапливаться, чтобы попасть к месту до рассвета.

– А почему бы не запустить двигатель? – спросил Эдгар.

Капитан презрительно скривил губы.

– Незачем тратить горючее, если есть ветер.

Шхуна только с виду казалась анахронизмом. Паруса на ней поднимались и опускались автоматически, а рубка была оснащена новейшим навигационным оборудованием.

Временами на мостик долетали брызги и пена.

– Идите в салон, а то леди замерзнет, – стал вежливо выдворять нас капитан.

Это был любитель секса в одиночку. Ему не нужны были лишние партнеры и свидетели. Свою «Черную розу» он предпочитал иметь, оставшись с ней один на один.

Все спустились вниз, кроме меня.

– Капитан! Похоже, она вам прямо как женщина, – произнес я и похлопал «Черную розу» по поручню.

Детина чуть повернул голову в мою сторону, но ничего не ответил. Сделав очередной разворот, так, что шхуна застонала всем корпусом, он согнал сладострастную улыбку со своей физиономии и молча ощупал меня взглядом с головы до ног. Постепенно лицо его смягчилось. Похоже, он признал во мне отродье, подобное себе, и, видимо, именно потому не вышиб с мостика.

Я знал, что шхуна взяла нас как попутный груз. Основной же лежал в ее трюмах. Полагая, что он вряд ли является мороженой аргентинской говядиной, я спросил у капитана:

– Что вы возите?

Он даже не повернул головы в мою сторону, и я понял, что мой вопрос бестактен.

– Все возим! – неожиданно процедил сквозь зубы детина, когда я уже собирался покинуть мостик. – Все, что облагается пошлиной, и то, что запрещено ввозить вообще.

– А что запрещено ввозить?

Капитан усмехнулся.

– Кокаин, например.

– Возили?

– Было дело!

– Опасно!

– Зато прибыльно. После одного такого рейса можно год на Гавайях беззаботно отдыхать.

– И почем кокаин?

– Смотря где. В Боливии, например, килограмм стоит пятьдесят долларов.

Мне показалось, что я ослышался.

– Сколько?

– Пятьдесят! – повторил кэп, показал мне здоровую пятерню и, видя, что я сомневаюсь, добавил: – На севере Боливии его хоть ложкой ешь. Чуть ли не каждая семья производит. Только вывезти практически невозможно. Кордоны по Панамериканскому шоссе стоят почти через каждые пятьдесят миль. Да и местная мафия, если узнает, шею быстро скрутит. Потому так дешево. В столице за тот же килограмм уже пятьсот долларов дают. Не употреблял?

Я отрицательно мотнул головой.

– Правильно! Жизнь и так прекрасна, – капитан ухмыльнулся. – Откуда ты?

– Россия!

– Ого! – удивился капитан. – Не туда тебя несет, мистер. Гаити – дерьмовое место. Два раза я там бывал и ничего хуже не видел.

Особо шальная волна, ударив в борт, долетела до мостика в виде пены и через открытое окно хлестнула капитана по лицу. Он даже не моргнул.

– Оставайся у меня, русский. Ты мне подходишь, – неожиданно произнес он. – Мои матросы меньше пяти тысяч за рейс не зарабатывают.

– У меня дело на Гаити. Не могу компаньонов подвести.

– Вижу! – сказал капитан. – Я вас забирать буду. Так что обтяпаешь свое дельце и оставайся.

Я промолчал.

Ночью, достигнув берегов Гаити, шхуна легла в дрейф. Подрабатывая на малом ходу мотором, чтобы не снесло на скалы, она держалась в полумиле от берега. Матросы быстро спустили надувную лодку с подветренной стороны. Мы загрузили в нее полумертвого и зеленого от качки Джерри, и затем побросали туда свои вещи.

Капитан, подмигнув, сунул мне в руку два пакетика с белым порошком.

– Двадцать граммов, – сказал он. – Боливийский, кристаллами. Это лучший в мире. Дельце, подозреваю, у вас не простое, так что пригодится. Мало ли что. Удачи тебе, русский!

– Спасибо, друг! – поблагодарил я его и спрыгнул в лодку.

Едва мы с Эдгаром сели за весла, как на шхуне поднялись паруса, и она тут же исчезла в ночи.

Нам предстояла сложная задача – попасть в проход между двух скал и войти в крошечную бухту. Как капитан «Черной розы» смог в полной темноте отыскать это место, для меня оставалось загадкой. По его словам, проход находился прямо напротив шхуны. Если мы в темноте не собьемся с курса, то точно войдем в него.

Нам повезло. Только я успел заметить совсем рядом с правым бортом черную громаду скалы, как набежавшая волна тут же подхватила лодку и внесла ее в бухту. Вскоре под днищем заскрипел песок. Мы с Эдгаром прыгнули в воду и вытащили лодку на берег. От Джерри по-прежнему было мало толку.

Мы торопились. До рассвета необходимо было успеть спрятать лодку и уйти подальше от места высадки, которое ни в коем случае нельзя было засвечивать. Такое условие выдвинул капитан шхуны. Она придет за нами, когда уловит сигнал от установленного недалеко от берега радиомаяка, который, в свою очередь, заработает, получив импульс от одноразового передатчика.

Сола с Джерри спускали из лодки воздух. Мы с Эдгаром копали яму. Работать приходилось на ощупь. Включать фонари мы не решались.

Через час мы покинули район бухты.

У Эдгара имелась фотография этого участка побережья. Место высадки было обозначено точкой. Мы еще на яхте внимательно рассмотрели фотографию, чтобы потом любой из нас мог при нужде быстро отыскать его даже без карты.

Мы двигались сейчас от залива Ганаив на юг, к реке Артибонит. У нас имелись паспорта и документы, представляющие нашу группу как энтомологическую экспедицию. Изготовлены они были качественно, правда, нигде не зарегистрированы, но для полицейского из провинции вполне сошли бы. Мы не взяли с собой никакого оружия, оно ни к чему мирным энтомологам.

Мы собирались подняться по Артибониту до местечка Гуяр и оттуда идти пешком двадцать пять миль через плантации сахарного тростника к церкви Святого Себастьяна. Наследство было спрятано в доме священника. Когда Эдгар сказал об этом, я почувствовал в голове легкий звон – чудо, похоже, продолжалось. Если, ко всему прочему, священник окажется тем самым беглым буддистом из Индонезии, то я поверю каждому слову Морозника, которое он сказал или скажет мне или другим людям.

Пока было темно, мы шли по компасу, иногда останавливаясь, чтобы свериться с картой, а когда рассвело – сделали привал. Эдгар убрал компас и карту. Дальше вести нас должны были Сола и Джерри.

Местность вокруг была гористой, с чахлой растительностью. Острова южных морей, по моему представлению, должны были иметь более благоуханный вид. «Похоже, капитан «Черной розы», был прав нелестно отозвавшись об этом месте. Ладно, по крайней мере, здесь тепло», – подумал я и вдруг заметил, как ладонь Солы как-то уж очень не по-родственному сжала ладонь Джерри. Я отвел глаза в сторону и уставился на далекую черную вершину, думая о том, что здесь что-то затевается. Уж очень как-то внезапно и не к месту появился Джерри. И пока он не оправдал своего появления в нашей экспедиции, а ведь Эдгар заплатил немалые деньги только за то, чтобы добраться до Гаити.

Я сплюнул и встал. Говорить об этом Эдгару не имело смысла. Он был уверен в Соле, как в себе.

Мы шли, стороной обходя деревушки, попадающиеся нам на пути, а когда пришло время обеда, еще раз сделали привал в роще и через полчаса двинулись снова. Местность была по-прежнему безрадостной – гористой, покрытой редкими деревьями. Наше передвижение тормозил Джерри. Он умудрился натереть ногу.

На ночь мы остановились у подножья горы, недалеко от деревни. Сола и Эдгар забрались в один спальный мешок – он был двухместным. Я залез в свой, незаметно наблюдая за реакцией Джерри, который при этом усиленно смотрел куда-то в сторону.

* * *

Утром мы решили зайти в деревню, нанять лошадь и кого-то из местных, поскольку выяснилось, что проводник из Джерри никудышный. В свое оправдание он сказал, что хорошо знает лишь восточную часть страны.

Через два часа пути нам попалась деревушка, обитатели которой жили непонятно на что. Рядом не было ни плантаций сахарного тростника, ни деревьев какао.

– Они жгут древесный уголь, – ответила на мой вопрос по этому поводу Сола. – Потому на острове и осталось мало деревьев. Углежоги – бич Гаити, но людям надо на что-то жить. В этих местах другим способом заработать на пропитание невозможно.

Мы вошли в деревню. Ее староста, толстый губастый негр, который сидел на продавленном плетеном стуле, напустил на себя важный вид. Мы представились ему как научная экспедиция. Он долго вертел в руках наши бумаги, и я уже стал сомневаться в том, что он умеет читать.

– Это и есть местная власть? – спросил Эдгар у Солы, когда мы покинули жилище старосты.

– Полиции в такой глуши не бывает. У нынешнего правительства слишком мало средств, чтобы позволить себе подобную роскошь.

В проводники нам дали худого длинного негра с выразительными и влажными, как у мартышки, глазами, а в придачу к нему двух мулов. На одного мы посадили Джерри, а на другого погрузили большую часть вещей. Плату за услуги с нас спросили смехотворную. Эдгар сунул негру бумажку в пятьдесят долларов, так этот бедняга чуть не потерял сознание от радости.

До реки мы добрались за неделю, без особых приключений. Проводник помог нам нанять лодку и получил от Эдгара еще десять долларов. Когда мы отчалили, он долго махал нам вслед рукой.

Низкобортная длинная посудина была снабжена двухцилиндровым английским дизелем, который, глухо урча, медленно влачил ее вверх по течению. За рулем сидел ветхий, как само судно, старик. Если бы не лодка, он, наверное, умер бы с голоду, поскольку в этих местах пенсии не платили. Туземец был настолько стар, что казалось, если он встанет и пройдет несколько метров, то его тело, похожее на старую высохшую корягу, тут же развалится. За весь день он ничего не съел, если не считать трех бананов.

По мере продвижения вверх по течению река сужалась и становилась все более прозрачной.

Старик пил воду прямо из реки, зачерпывая ее ладонью. Когда это попытался сделать Эдгар, Сола остановила его.

– Нельзя пить! – сказала она.

– Но он же пьет, – кивнул Эдгар на старика.

– У местных другие желудки, нежели у белого человека, – сказала Сола.

На второй день пути старик неожиданно направил лодку к берегу. Там он быстро развел костер, вскипятил в консервной банке воду и бросил туда какие-то корешки. Когда вода в банке позеленела, он выпил ее, закусил бананом, затем лег на землю и тут же уснул. Мы поставили котелок на огонь и сварили кофе.

Через неделю плавания впереди замаячило какое-то селение – целая россыпь одно- и двухэтажных белых домов, поднимающихся от реки вверх по холму.

– Гуяр, – произнес старик и протянул вперед руку.

Это была уже восточная часть страны, но и тут Джерри знал местность нисколько не лучше, чем я.

Дело шло к вечеру, и мы решили переночевать в гостинице, а утром отправиться дальше.

Наша с Эдгаром белая кожа вызывала на улицах любопытные взгляды. Традиционной неприязни черных к белым здесь не ощущалось. Дело в том, что папа Дювалье, который долгое время тиранил народ, был черным или почти черным.

Мы сняли два номера. Один для Эдгара и Солы, другой для нас с Джерри.

Гостиница находилась у реки, за которой чуть ли не до полночи кричала какая-то тварь. Вдобавок было душно, и потому мне не спалось. Я лежал и думал о том, как бы сделать так, чтобы Джерри не пошел дальше с нами, но ничего умного в голову не приходило. «Высокомерная, ни на что не способная свинья!» – подумал я о нем. Его следовало придушить, но для этого мне не хватало аргументов. Уснул я только под утро, когда духота, наконец, уползла из комнаты в открытое небольшое окно.

* * *

Утром, отказавшись от завтрака, мы выступили в путь. Ориентиром нам служила большая серая гора с раздвоенной вершиной. Где-то слева от нее расположилась невидимая отсюда церковь Святого Себастьяна.

Тропа, вьющаяся среди зарослей сахарного тростника, была узкой. Мы шли гуськом. Впереди Эдгар, за ним Сола, потом Джерри. Шествие замыкал я.

– Здесь когда-нибудь бывает прохладно? – спросил я, обращаясь неизвестно к кому.

Стрелки на часах показывали только девять утра, но уже вовсю припекало.

Сола, услышав меня, ответила:

– Только ночью. Ну, еще в конце декабря и в январе. Тогда температура не поднимается выше пятнадцати-семнадцати градусов, потом снова становится жарко.

В обед мы немного передохнули и снова пошли. Джерри, со своей натертой ногой, опять тормозил наше передвижение.

Тростник кончился неожиданно. Только что мы шли в его душной сени и вдруг взглядам открылась холмистая местность, густо поросшая деревьями. Сдвоенная вершина горы по-прежнему маячила впереди. Она казалась совсем близкой – рукой подать, но это был обман зрения. Ее подножья нам удалось достичь только к вечеру.

Церковь мы увидели сразу. Небольшая постройка из белого камня она стояла на плоской возвышенности. Рядом с церковью находился дом священника, который был явно великоват для одного человека.

Сола вдруг заволновалась. Эдгар тоже.

– Не забывайте! – на всякий случай предупредил я их. – Мы – энтомологическая экспедиция.

Святой отец заметил нас, когда мы еще находились только на подступах к его дому, и вышел навстречу. Одет он был в черный костюм с белым воротничком, как и подобает пастору. Очки в позолоченной оправе придавали ему интеллигентный вид. Он обратился к нам длинной фразой на французском, сопровождая ее улыбкой. Сола что-то ответила. Я с отсутствующим видом стоял чуть в стороне и исподволь рассматривал пастора, пытаясь определить, тот ли это человек, который мне нужен. К делу можно было приступать немедля, если бы не одно обстоятельство. Сначала нужно было дождаться, когда Сола с Эдгаром отыщут наследство, в противном случае я мог испортить им всю обедню.

Потом пастор посмотрел на Эдгара и что-то ему сказал. Тот беспомощно развел руками. Тогда священник неожиданно перешел на английский. Он приглашал нас в дом, говоря, что очень рад видеть новые лица в своей одинокой обители, которую никто не посещает, кроме прихожан и Бога.

Дом пастора состоял из нескольких огромных пустоватых комнат и большой кухни, которая одновременно служила гостиной.

– Надолго вы к нам? – спросил пастор, усаживая нас за длинный стол.

– Не знаю! – ответил Эдгар. – Все зависит от того, как пойдут дела. Нам надо еще дождаться остальных членов экспедиции из Порт-о-Пренса.

– Скажите, святой отец, а давно вы здесь? – на английском обратилась к пастору Сола.

– Уже четыре года! – ответил тот.

– А тот, кто служил здесь до вас… Вы его знали?

– Конечно! – сказал пастор. – Святой был человек, но очень болезненный.

– А где же он сейчас?

– Неподалеку, на кладбище. Местный климат был для него тяжел. Ему бы сменить его, поселиться возле океана, морской воздух очень полезен. Но он, как и я, находился в очень стесненных обстоятельствах.

При этих словах Сола облегченно вздохнула. Она поняла, что наследство на месте.

Пастор принес вареную фасоль в соусе и кувшин холодного вина. Мы принялись за еду.

Сола ела механически, скорей всего, не чувствуя вкуса. Мысли ее были где-то далеко. Джерри жрал, давясь и облизывая пальцы, спеша запить пищу вином.

«Тварь! – подумал я. – Никчемная тварь!»

Джерри словно прочитал мои мысли. Он перестал жевать и высокомерно посмотрел на меня.

«Откуда в этом человеке столько спеси? – в который раз задал я себе вопрос. – Может, он действительно брат Солы и внук Дювалье? А эта фамилия и в самом деле что-то значит, по крайней мере, значила». Но между внешностью Солы и Джерри не было ни малейшего намека на родство. Она больше походила на мулатку, а в Джерри, по крайней мере, наполовину, текла негритянская кровь. Впрочем, у них могли быть разные отцы.

* * *

Просыпался я рано и каждый раз видел через узкое окно дома одну и ту же картину: жидкая цепочка черных христиан брела к церкви пастора Абенклера.

Я не знал, какая причина заставляла ходить их сюда каждое утро, что они хотели вымолить у Господа – денег, счастья или просто немного удачи. Может быть, в прошлом это были отъявленные грешники и теперь, каждый день торя дорогу к храму, они наивно полагали, что пастор Абенклер и их молитвы помогут загладить прегрешения перед Богом? А может, им вовсе и не нужно было ничего от Бога, и они ходили в церковь, как, допустим, американцы ходят к психоаналитику.

Все прихожане без исключения были черные, как уголь, который они жгли из дерева. И даже свиньи во дворе пастора Абенклера тоже были черными. Черные куски скальной породы торчали сразу же за участком пастора, прямо из пожухлой травы. Похоже, Бог давно забыл про эти места или никогда и не знал о них.

– Если из ада убрать котлы и топки, то он бы, наверное, походил на это место! – сказал мне Эдгар, когда мы вместе с ним утром смотрели, как к церкви тянется цепочка прихожан.

Мы уже пять дней безуспешно пытались найти наследство папаши Дювалье. Я терпеливо ждал, когда это, наконец, произойдет и, как мог, пытался ускорить этот момент.

Для начала мы обшарили чердак, потом подвал. Сделать это было мудрено, поскольку и тот, и другой были огромны, как и сам дом. К тому же пастор не любил долго находиться в церкви, ему больше нравилось торчать в доме, в нашем обществе.

Ни на чердаке, ни в подвале ничего найти не удалось, и тогда мы принялись за стены дома. Пользуясь моментами, когда пастор находился в церкви, мы сантиметр за сантиметром простукивали их. Пока безрезультатно.

Эдгар не унывал или просто делал вид, что не унывает.

– Чем больше мы обшарим, тем вероятнее будет, что наследство находится там, где его еще не искали, – сказал он мне, когда мы, простукивая стену, приближались с двух сторон к входу на кухню.

Я, не отрываясь от дела, попытался уловить здравый смысл в сказанной Эдгаром фразе, но там его не было.

Сола и Джерри шли нам навстречу с другого конца дома.

К концу недели мы простучали всю жилище пастора и ничего не обнаружили. Тогда каждый из нас предался размышлениям на предмет того, где же диктатор мог спрятать ценности. Наша беда была в том, что мы не представляли, что именно ищем: доллары, слитки золота или бриллианты, которые вполне могли храниться в небольшой коробочке. Возможно, наследство состояло из более громоздких вещей.

В первый день поисков, я спросил об этом Солу, но она в ответ только пожала плечами. Оказывается, когда дед умер, его адвокат принес ей конверт, открыть который могла только она. В нем лежала бумага, где было подробно описано, как добраться до места, где находится ее часть наследства. Проблема заключалась в том, что все подробности почему-то разом иссякали, едва речь заходила о пасторском доме. Дальше наследнику предлагали положиться на свою проницательность. Кроме того, в записке не указывались размеры наследства и то, из чего оно состоит. На этот счет там была лишь одна туманная фраза: «Величина полученного состояния будет зависеть от тебя самой».

Утром пастор ушел в церковь, и мы собрались на совет. Каждый высказывал свои предположения, о том, где спрятано наследство и что оно из себя представляет. Предположений было много, вплоть до самых безумных. Например, что богатство хранится в сортире, на самом дне выгребной ямы.

– И что же делать? – поинтересовался я. – Вычерпывать ее? Представляете глаза пастора, когда он застанет нас за таким занятием. Энтомологическая экспедиция! Бабочек ловим!

Пастор и так уже находился в сильном недоумении по поводу нашего затянувшегося пребывания в его доме.

Каждое утро за чаем мы кормили Абенклера байками о том, что по некоторым причинам участники экспедиции, которые должны прибыть из Порт-о-Пренса, задерживаются, а без них мы не можем начать работу, поскольку они должны привезти специальное оборудование.

Пастор щурил глаза, кивал и с удовлетворенным видом пил чай маленькими глотками чай. Солнце играло на его лысой макушке, золотя редкие пучки курчавых волос, торчащих вокруг. Абенклер являл собой полную безмятежность, кроме того, он был человеком тактичным и образованным, говорил, что учился в Парижском университете. Я ему не верил. Если бы он учился в Парижском университете, то нашел бы себе место поприличней этой дыры.

Я попытался представить себе Абенклера в виде буддийского монаха, но из этого ничего не получилось. Либо пастор никогда им не был, либо очень хорошо вжился в образ католического священника. «Ничего, – подумал я. – Если вдруг он начнет запираться, то мне есть чем взять его за горло. Скажу, что у нас общий враг, который идет по моему следу. И когда он меня настигнет, я укажу ему место на Гаити, где скрывается один из беглых монахов».

Вечерами, чтобы не подохнуть от скуки, мы пили паршивое вино, непонятно из чего сделанное. Пастор присутствовал тут же, попивая свой чай. Мы беседовали с ним о Боге. Абенклер ненавязчиво пытался наставить нас на путь истинный.

Джерри обычно не принимал участия в дискуссиях. Он молча пил вино и чем больше поглощал его, тем больше мрачнел. Мне было непонятно, почему так грустит этот ублюдок. Ведь он увязался за нами в качестве волонтера, хотел бескорыстно помочь сестре. В случае неудачи он бы ничего не терял.

Мне, по большому счету, было наплевать на наследство, даже в том случае, если Эдгару нечем будет выплатить мне жалование. Где-то в глубине души я даже желал, чтобы наследство не было найдено. Мне казалось, что убраться с острова вместе с ним будет не так просто. Да еще неизвестно, как тогда поведет себя эта парочка – Джерри и Сола. Я просто ждал, когда поиски наследства прекратятся. Тогда можно будет подступиться поближе к пастору Абенклеру.

Кроме разговоров о вере и Боге другого развлечения по вечерам мы не имели. Единственное, что привлекало глаз в этом гиблом месте, так это закаты. Огромное, ярко-малиновое солнце стремительно уходило за горизонт, опаляя при этом низкие облака и горы красными отсветами.

Как-то вечером, когда Эдгар спорил со святым отцом о вере, я стал рассматривать картины, висящие по всему дому – так чепуха, наивная мазня дилетанта. Со стаканом вина в руке я расхаживал от одной картины к другой. Их было семнадцать. Все разного формата, но было ясно, что их писала одна и та же рука. Кроме одной, изображающей морской пейзаж.

– Святой отец, это вы написали картины? – спросил я.

Пастор безмятежно улыбнулся.

– Я не занимаюсь живописью и даже ее коллекционированием. А мой вклад в эту картинную галерею весьма невелик. Вот только она, – пастор кивнул на картину, изображающую морской пейзаж. – Остальные висели тут еще до меня.

Мы с Эдгаром переглянулись, а у пастора продолжала играть на лице безмятежная улыбка.

* * *

В этот вечер мы легли спать, едва солнце заползло за отроги гор. Но через пару часов, как только перестали скрипеть половицы в спальне пастора Абенклера, мы с Эдгаром поднялись и, не сговариваясь, направились в гостиную. Я снял со стены картину с изображением горы, Эдгар – портрет какой-то плосколицей красотки, висевший рядом. Затем мы перешли на кухню и при свете керосиновой лампы стали рассматривать картины.

Поверхностный осмотр ничего не дал.

– Мазня, дешевка! – сказал Эдгар. – Больше доллара никто не даст, – он положил свою картину на стол. – Я слышал, что если хотят скрыть шедевр, то на нем рисуют другую картину.

Эдгар достал из кармана складной нож и осторожно ковырнул в углу картины. Краска отлетела, под ней был холст.

– Может быть, ты отковырнул сразу оба слоя? – спросил я.

– Сейчас посмотрим, – Эдгар отковырнул еще кусок краски. – Непохоже, – сказал он. – Видишь, слой тонкий и однородный, а за ним холст. Значит, картина одна, иначе слой был бы гораздо толще. К тому же, если картина ценная, то она, скорей всего, написана давно, а раньше писали натуральными красками, которые давали более толстый слой.

Я перевернул картину и потыкал пальцем ее обратную сторону.

– А может быть, здесь есть второй холст?

Эдгар несколько секунд смотрел на меня, потом взял картину и осторожно надрезал обнаженный кусочек холста.

– Алекс! – заявил он. – У тебя светлая голова. – Похоже, под ним что-то есть.

Эдгар стал ножом отделять заднюю часть рамы. Она поддавалась со страшным скрипом. Отодрав половину, он сделал паузу и прислушался.

– Вроде тихо, – кивнул я в сторону спальни, и Эдгар продолжил расчленять раму.

Когда дело было сделано, мы обнаружили, что между рамой и подрамником, кроме мазни, изображающей горы, находится еще один холст. Я поднес его ближе к лампе, и мы увидели дождливый пейзаж с рекой и мостами.

– Импрессионизм! – произнес Эдгар. – Явно подлинник. Я не настолько силен в живописи, чтобы определить, кто автор, и при таком свете трудно разобрать подпись, но без сомнений, это картина кисти импрессиониста.

Мы уставились друг на друга.

– Дело в шляпе! – сказа Эдгар.

– Поздравляю! – я протянул ему руку.

– Наконец-то я высплюсь, а то все эти дни бессонница мучила, – сказал Эдгар, когда мы вешали картину на место. – Пойду обрадую Солу.

– Как мы их заберем отсюда? Ведь они принадлежат пастору или приходу, а может быть, и самой католической церкви, – спросил я.

– Может быть, нам их купить? – предложил Эдгар.

– И тем самым вызвать подозрение. Кто за такую мазню даст деньги? Разве какой-то кретин. Но пастор убежден в том, что мы умные люди. Тогда с самого начала нам надо было корчить из себя идиотов.

– Здесь, в основном, пейзажи, и не просто пейзажи, а пейзажи Гаити, – задумчиво произнес Эдгар. – Я скажу, что полюбил этот остров и хочу всегда помнить о нем, а заодно и украсить свой дом. Картины придадут ему колорит.

– Подобная мазня может придать колорит только сортиру! – усмехнулся я.

– Ничего страшного, – заявил Эдгар. – Этот пастор – агнец Божий. Мне кажется, он может их нам даже подарить.

– Хорошо, если бы так, – сказал я, и мы пошли в свои комнаты.

В эту ночь мне не спалось. На какое-то короткое время я задремал, но потом снова проснулся и уже не сомкнул глаз до самого восхода.

* * *

Когда солнце в глубокой тишине поднялось над горизонтом и брызнуло на землю желтым светом, словно раздавленный апельсин, я встал и вышел во двор. Картина раннего утра была бы безмятежной и девственно чистой, если бы не какие-то две черные точки, шевелящиеся вдали. Приглядевшись, я обнаружил, что точки понемногу увеличиваются в размере и движутся по направлению к церкви. Через какое-то время отчетливо стало заметно, что одна из точек больше, а другая меньше. Впрочем, теперь они выросли до размеров небольших пятен, и мои глаза стали угадывать в них очертания человеческих фигур.

«Не вовремя!» – подумал я и пошел будить Эдгара.

Войдя в комнату, я наткнулся на взгляд Солы. Она лежала, закинув руки за спину. Одеяло сползло чуть ли не до пояса и открыло полные коричневатые груди.

Увидев меня, она не шелохнулась. Я тоже не особенно смутился и указал пальцем на Эдгара, который спал, уткнувшись носом ей в плечо.

Сола поняла меня. Она не спеша натянула одеяло до плеч и стала будить Эдгара, а я подошел к окну и принялся наблюдать за непрошенными гостями. Теперь их фигуры были видны отчетливо, причем одна из них намного превышала своими габаритами другую. Они двигались, сильно размахивая руками. Когда к окну подошел Эдгар, я уже различал белые воротнички на их черных одеждах.

– Священники! – с некоторым облегчением произнес Эдгар.

Я вышел из комнаты и столкнулся нос к носу с Абенклером.

– К вам гости, святой отец.

– Гости?! – Абенклер непонимающе уставился на меня через свои очки.

– Да, можете взглянуть, – я жестом пригласил пройти пастора на кухню.

Он встал у окна и долго смотрел на приближающиеся к церкви фигурки.

– Да это же падре Симон! – узнал, наконец, он. – А с ним брат Джузел, его секретарь.

– Разве у священников бывают секретари? – удивился я.

– Падре Симон ученый. Ему полагается иметь секретаря.

Минут через пять я уже жал руку брату Джузелу. Она была твердой, как камень. Похоже, ученый священник не особо обременял своего секретаря бумагомаранием, а использовал его в других целях, о которых можно было только догадываться. Джузел имел одинаковую с моей комплекцию и изрытое оспами светло-коричневое лицо с правильными чертами. Массивные роговые очки нелепо смотрелись на его угрюмой физиономии и шли ему, как корове седло.

Падре Симон был чистокровным черным, маленьким, упитанным и подвижным.

После завтрака мы с Эдгаром отвели отца Абенклера в сторону и попросили его продать картины.

– Вы ставите меня в затруднительное положение, – на сухом лице пастора появилась растерянная улыбка. – Мне их не жаль, но они не принадлежат мне. Я даже затрудняюсь сказать, кому же именно они здесь принадлежат.

– Никому! – сказал я.

Абенклер посмотрел на меня, кротко вздохнул и произнес:

– В том-то и дело. Я мог бы их вам даже подарить, но мне нужно подумать и посоветоваться.

– Сколько вам нужно для этого времени? – спросил Эдгар.

– Ну, хотя бы до завтра, – ответил Абенклер.

Когда святая компания удалилась в церковь, мы устроили совещание.

– Надо брать картины и уходить! – горячилась Сола.

– И пастор направит по нашему следу полицию, – сказал Эдгар. – Далеко ли мы тогда уйдем?

Сола промолчала.

– Связать покрепче этих святых отцов и запереть в доме, – предложил Джерри.

– На следующий день прихожане обнаружат отсутствие пастора и начнут его искать. И найдут они его быстро, – сказал я. – А нам надо немало времени, чтобы добраться до океана. И еще неизвестно, сколько придется ждать шхуну. Так что мы должны все сделать чисто.

– Тогда, может быть… – Джерри провел пальцем по горлу.

– Не стоит торопить события. Давайте подождем до завтра, – предложил Эдгар. – Может быть, пастор расщедрится и в самом деле подарит нам картины.

– Я не могу ждать ни до завтра ни до сегодня, ни даже часа! – неожиданно взбунтовалась Сола. – Я сойду с ума. Картины принадлежат мне! – у Солы, похоже, начиналась истерика.

Некоторое время я не принимал участие в споре и рассматривал одну из картин, изображающую лес, поднимающийся до середины горы, но после слов Солы повернулся к компаньонам и сказал:

– Я знаю, что надо сделать. Все очень просто. Ночью мы изымем шедевры из рам, а мазню оставим на своем месте. Абенклер в жизни ни о чем не догадается. Кропотливая, конечно, работа и, если учесть присутствие в доме трех посторонних, связана с некоторым риском.

– Я об этом уже думал, – произнес Эдгар. – Когда мы этой ночью разъединяли раму, стоял страшный треск, и это просто чудо, что пастор не проснулся. А теперь в доме появились еще четыре лишних уха. Нет, это не годится.

– Мы можем начать прямо сейчас, – предложила Сола.

Эдгар покачал головой.

– Святые отцы могут придти в любой момент. Представьте, что они подумают, застав нас возле распотрошенной картины. А эти ребята, надо заметить, совсем не дураки. Отец Симон явно тот еще пройдоха.

– Надо потрошить картины вне дома, – сказал я.

В конце концов мы решили дождаться ночи, затем вынести все картины одновременно, чтобы лишний раз не скрипеть дверями, и уже на улице изъять шедевры. Между тем, руки у кампании так и чесались. До обеда, пока не было святых отцов, Сола, Эдгар и Джерри неприкаянно слонялись по дому и неизменно оказывались возле картин.

В отличие от остальных, я был почти спокоен, если не считать легкого, непонятно от чего возникшего чувства тревоги.

К часу дня пришли из церкви святые отцы. Лица Абенклера и Симона были набожно-постными, а рожа брата Джузела имела туповато-сонное выражение, которое исчезло, когда он сел за обеденный стол.

– Что-то не нравится мне этот брат Джузел, – сказал я после обеда Эдгару, когда мы стояли на веранде и смотрели вслед святошам, опять направляющимся к церкви. – Не тянет он на секретаря. Уж больно у парня зверская рожа.

Эдгар сделал последнюю затяжку, бросил окурок в траву и сказал:

– Может быть, но теперь уже все равно. Завтра мы уберемся отсюда.

– Сколько там, как ты думаешь? – спросил я, имея в виду наследство.

– Очень много. Сам посуди, картинку вроде той, что мы с тобой обнаружили, вряд ли приобретешь и за пятьсот тысяч долларов. Она стоит гораздо дороже. А их там семнадцать. Вот и прикинь.

Я прикинул и присвистнул. Получалась немалая сумма.

– Что вы будете делать с такими деньгами, Эдгар?

– Сола где-то островок присмотрела. Совсем крошечный, полторы мили в длину, но очень живописный. Что ты так на меня смотришь?

Я пожал плечами.

– Ничего.

Эдгар продолжал распространяться про остров, но я его не слушал, а когда он закончил, я сказал:

– Чтобы завести семью и детей, не обязательно покупать остров. Нужно иметь женщину, в которой ты уверен, и место, куда бы ты мог ее привести. У тебя есть бар. Конечно, это немножко хлопотно, но скажи, где и кому более или менее приличные деньги достаются без хлопот? Человека, который хотел бы иметь остров, я еще не встречал, – помедлив, добавил я. – Правда, один мой друг в Москве знал такого.

– И что, купил он себе остров? – немного помолчав, спросил Эдгар.

– Купил! – ответил я, – Пожить только не успел.

На веранде появилась Сола в легком белом платье.

С того времени, когда мы отчалили на яхте из Нью-Йорка, она заметно похорошела, несмотря на то, что постоянно нервничала. Не так просто ходить возле миллионов, трогать их руками и не иметь возможности взять. Видимо, родной климат шел ей на пользу.

Я отвел взгляд от Солы и уставился на далекие отроги гор, потом вошел в дом и застукал там Джерри, который, сняв со стены картину, пытался разобрать рамку.

– Повесь картину! – сказал я.

Джерри и ухом не повел, как будто меня и не было.

Он попался под горячую руку. А кроме того, я с самого первого дня, когда его увидел, все ждал повода, чтобы съездить ему по физиономии. И вот он появился.

От моей оплеухи Джерри пролетел метра два и, ткнувшись своей курчавой головой в угол, затих там.

Я повесил картину на место. На ней были изображены какие-то развалины, наполовину поглощенные джунглями. Интересно, что за шедевр кроется под этой мазней?

Я какое-то время смотрел на картину, а потом подумал, что Джерри пора бы и подняться. Оглянувшись, я едва успел перехватить руку с кухонным тесаком, который Джерри намеревался вогнать мне в спину. Отобрав у него нож, я схватил парня одной рукой за роскошную шевелюру, а второй принялся обрабатывать его корпус. Закончив это занятие, я отпустил волосы Джерри, и он, рухнув на пол, свернулся клубком у моих ног.

– Что с ним? – спросил Эдгар, войдя вместе с Солой в дом.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Принялся потрошить картины. Никак нельзя было остановить. Пришлось применить силу.

Сола склонилась над Джерри, а Эдгар поднял с пола нож и вопросительно посмотрел на меня.

– Да! – сказал я. – Стоило промедлить секунду, и этот тесак торчал бы у меня в спине.

– Что ты с ним сделал?! – глаза Солы засверкали, как вспышки электросварки.

Тут уж рассвирепел и я.

– Послушай, девочка, святые отцы могут придти в дом в любую минуту, а этот… – я указал руками на Джерри. – Этот ваш протеже, неизвестно с какой целью взятый в экспедицию, стал потрошить картину. Он мог бы испортить все дело. Разве тебя больше интересует здоровье этого ублюдка, чем сокровища?

* * *

Мы начали в половине второго ночи, рассчитывая управиться часа за два-три. Сола стояла у дверей в спальню Абенклера, Джерри – у комнаты, где спали Симон и Джузел. Если кому-то из них приспичит выйти, Сола или Джерри должны были нас предупредить. Выносили картины на улицу и извлекали из них шедевры мы с Эдгаром.

С первой и второй картиной нам пришлось провозиться, с третьей дело пошло быстрее, остальные мы щелкали, как орехи. Извлеченные полотна мы клали одно на другое, а мазню, прикрывающую их, бросали рядом с пустыми рамками, собираясь заняться ею позже.

Последнюю картину мы извлекли в четвертом часу утра. Прежде чем свернуть полотно, Эдгар поднес его ближе к лампе и заявил:

– Малые голландцы.

– На сколько потянет? – спросил Джерри, вышедший вместе с Солой на улицу.

– Трудно сказать, надо каталоги смотреть, – ответил Эдгар. – Пошли в дом. Надо их спрятать.

Джерри подхватил лампу и пошел первым, за ним Сола и Эдгар с картинами в руках. Я замыкал шествие. Едва мои ноги переступили порог комнаты, как что-то холодное и твердое уткнулось мне в затылок. Что именно – догадаться было нетрудно. Я сразу вспомнил свирепую рожу Джузела, и в этот миг она возникла из темноты совсем с другой стороны. Значит, пистолет держал кто-то другой. Я надавил затылком на ствол, чтобы затем резко повернуть голову в сторону. При таком приеме ствол пистолета, скользнув по затылку, обычно проваливался в пустоту. Оставалось лишь перехватить руку, в которой он был зажат, и взять ее на излом. Но коротышка Симон оказался калачом тертым. Он отдернул пистолет и сделал шаг в сторону.

– Стойте спокойно, молодой человек! – услышал я у себя за спиной его шепот. – А то я вас продырявлю. – Он говорил на английском, хотя за все время пребывания в доме ни разу не показал, что знает его.

– Руки!.. – сказал в это время брат Джузел, тоже шепотом и тоже по-английски.

Я протянул вперед руки, и он надел на них наручники. Святые отцы правильно рассчитали, кого надо обезвредить в первую очередь.

Затем Джузел нырнул в темноту и через мгновение оказался возле стола, освещенного лампой.

– Доброе утро, джентльмены! – сказал он, а затем мощным крюкообразным ударом отправил Эдгара в нокаут.

Джерри дернулся было в сторону, но и его настигла длинная рука брата Джузела.

Сола вскрикнула. Тут же откуда-то возник отец Абенклер. Он принес с собой две керосиновые лампы, поставил их на стол и стал рассматривать добытые нами картины.

Пока отец Симон держал мой лоб на мушке, брат Джузел усадил меня на стул и очень умело привязал к нему, еще раз подтверждая, что я не ошибся в своих подозрениях относительно этого типа. Наручники он с меня снял.

Потом Джузел выволок из темного угла бесчувственного Джерри – бедняге досталось второй раз за неполные сутки – связал его и бросил возле меня.

Джузел работал сноровисто, видимо, ему не впервой было проделывать такие вещи, и вскоре вся наша компания была связана и лежала на полу. Мне единственному была оказана честь сидеть на стуле. Джузел, понимая, что из всех присутствующих именно я представляю наибольшую угрозу, приторочил меня к стулу, лишив возможности даже перекатываться по полу.

Отец Абенклер обвел нас сочувственным взглядом и произнес:

– Ну что же, леди и джентльмены, вы хорошо поработали и нашли то, что искали. Признаться, я целую неделю верил в то, что вы энтомологическая экспедиция, но потом у меня возникли подозрения. Вели вы себя совсем не как ученые, во всяком случае, в моем представлении. Естественно, у меня разгорелось любопытство, да так сильно, что я стал подслушивать ваши разговоры. Должен же я знать, что за люди находятся в моем доме. Не часто, нет! – пастор выставил впереди себя ладони, как бы желая оградиться от ненависти, вспыхнувшей в глазах Солы.

Глаза Эдгара не выражали ничего, мои тоже, поскольку я особенно ничего не терял. Джерри еще толком не пришел в себя.

– Всего лишь несколько раз, – продолжал пастор. – Но мне этого вполне хватило, чтобы понять цель вашего пребывания в моем доме. Я просто сопоставил то, что знал сам, и то, что узнал из ваших разговоров. По острову до сих пор ходит немало слухов о сокровищах диктатора, спрятанных неизвестно где. Их даже пытались искать, но безрезультатно. Никому могло придти в голову, что они находятся в этом скромном доме. Спрятать состояние в доме священника, это очень остроумно, – Абенклер замолчал, взял со стола одну из картин и, поднеся ее к лампе, удовлетворенно хмыкнул, затем заговорил снова: – В конце концов я понял, что дело близится к развязке. Поскольку искать уже практически негде, то либо вы в течение одного-двух дней найдете сокровище, либо его здесь просто нет. На всякий случай я вызвал себе помощников.

– У вас что же, святой отец, имеется связь с преступным миром? – поинтересовался Эдгар.

– Почему же с преступным? – ответил Абенклер. – Не скрою, когда-то отец Симон и брат Джузел вели более чем бурную жизнь, но Бог никого не отталкивает. И если заблудшая душа покаялась и припала к его стопам… Храм Господень велик, там есть место для всех.

– Что-то ненадолго они припали, – заметил я.

– Эти картины будут достоянием церкви. Так что все, что сегодня сделали брат Джузел и отец Симон, они совершили во благо церкви, а не ради себя.

Я хотел было выразить сомнение по поводу слов, сказанных Абенклером. Какая тут к черту церковь, когда к лапам святых отцов прилипла сумма порядка десяти миллионов, и это как минимум. Вот это я понимаю – храм! Тут тебе и блеск, и грех, и грязь, и очищение. Но потом я решил оставить свои мысли при себе.

– А что вы сделаете с нами? – спросил Эдгар.

– Вам придется пережить некоторые неудобства, а через сутки вас освободят. Мы не собираемся отдавать вас в руки правосудия, а тем более убивать. Церковь милосердна. В данный момент вы очень опасны, поэтому вам придется потерпеть, но для собственного же блага. Да пребудет с вами Господь, – закончил свою речь Абенклер, и святая троица стала упаковывать картины.

Покончив с этим, служители церкви удалились, оставив нам вместо лампы свечу и заперев дверь. Наследство уплыло у нас из-под носа, вернее, уже из самих рук. Причем самым неожиданным образом. Три священника, три, так сказать, Божьих агнца, отобрали его у нас.

* * *

Какое-то время мои компаньоны молчали, видимо, осмысливая происшедшее.

Первой пришла в себя Сола. И не мудрено, ведь ее не посылали в нокаут, как Эдгара или Джерри.

– Надо их догнать! – сказала она. – Мы не можем позволить им уйти, – Сола принялась извиваться всем телом с тщетностью червяка, насаженного на крючок, затем издала короткое рычание и затихла, но не надолго.

Минутой позже она подкатилась к Эдгару.

– Ляг на живот! – сказала она ему. – Я попробую перегрызть веревку.

Эдгар послушно перевернулся на живот. Сола с такой яростью принялась за дело, что мне показалось, будто в этот момент она может перегрызть даже металлический прут. Но это лишь казалось. Через какое-то время она прекратила это занятие и констатировала:

– Не поддается!

Минут через пять она снова набросилась на путы, сопровождая работу челюстей рычанием, но опять ее энтузиазм не принес никаких плодов. Она откатилась от Эдгара и впала в оцепенение.

Я посмотрел на свечу, от которой осталось чуть больше половины. Ее пламя было неподвижно, как нарисованное, и только по стволу беззвучно текли капли воска.

Никто из нас не издавал ни звука. Где-то за окном, окрашенным черным светом ночи, струилось время, но здесь, в доме, его словно и не существовало вовсе. Здесь ничего не двигалось, только по-прежнему тек со свечи воск. Мой взгляд снова замер на языке пламени.

– Мать вашу! Сидим тут, как чугуны. Свеча же есть! – сказал я по-русски.

– Попробовать можно! – сразу понял меня Эдгар.

– Нужно, а не можно, – поправил я его.

Шансов на то, что связанный по руками и ногам человек сможет воспользоваться свечей и пережечь веревку, было мало, но все же…

– Кто попробует? – спросил Эдгар.

Его вопрос повис в воздухе. Свеча стояла не на столе, а на тумбе, которая была гораздо выше его, и проделать требующуюся процедуру мог только высокий человек. Я отпадал, потому что был привязан к стулу. Оставался Джерри.

– Джерри, ты! – предложил я. – Остальные не смогут.

Джерри шевельнулся и стал перекатываться к тумбе. Достигнув ее, он встал на колени, а потом во весь рост и повернулся к ней спиной.

Свеча стояла на середине тумбы. Джерри, благодаря своему высокому росту, свободно сел на нее и стал осторожно ерзать, постепенно приближаясь к свече.

– Стоп, Джерри! – сказал я, когда он был уже рядом с ней. – Теперь подними немного выше руки. Вот, теперь хорошо!

Я боялся, что Джерри уронит свечу, и тогда нам придется сидеть здесь до второго пришествия, но он остановил руки в точности над ней. Теперь ему нужно было только немного потерпеть. Я уже было расслабился, полагая, что нам удастся освободиться, когда Джерри внезапно отдернул руки от свечи, едва не уронив ее. Затем он снова поднес их к пламени и через несколько секунд опять отдернул. Свеча колыхнулась.

– Падаль, а не мужик! – не выдержал Эдгар. – Пошел вон оттуда!

Джерри сверкнул на него белками своих глаз, но послушался.

Итак, попытка воспользоваться свечей ничего не дала. Джерри боялся боли, а Сола и Эдгар гораздо ниже его по росту и им, чтобы взгромоздиться на тумбу, нужно подпрыгнуть. От толчка свеча может упасть.

Мы опять оцепенели на некоторое время, потом Эдгар предложил:

– Свечу с тумбы можно попытаться взять зубами.

– Ну и кто это сделает? – спросил я.

Эдгар молча шевельнулся на полу, но Сола, до этого безучастно наблюдавшая за тем, как Джерри пытается пережечь веревки, вдруг заявила:

– Я это сделаю сама! – и быстро подкатилась к тумбе.

Взять с нее свечу было не просто. Для начала предстояло схватить ее зубами, прежде чем она упадет, поскольку свеча держалась только на воске, который прилип к тумбе. В то же время хватать ее резко тоже не следовало, чтобы не погасить огонь. Связанному по рукам и ногам человеку сделать это было вдвойне трудно. Но это еще не все. Со свечкой во рту, в связанном виде надо было подняться с тумбы так, чтобы при этом не погасло пламя, а затем добраться до моего стула. В том, что Сола пережжет веревки именно мне, я не сомневался.

Сола встала с пола, затем легла боком на тумбу и очень медленно прикоснулась ртом к свече. Мы замерли. «Это хорошо, что за дело взялась Сола, – подумал я. – Если бы это стал делать Эдгар и уронил бы свечку, то она бы никогда не простила бы ему этого».

Соле удалось взять свечу зубами. Горячий воск тек ей прямо на щеку, а пламя свечи колыхалось рядом с левым глазом. Я ждал, что Сола вот-вот вскрикнет и выпустит свечу изо рта, но этого не произошло. Она медленно поднялась с тумбы. Теперь ей нужно было как-то добраться до меня. Прыгать или перекатываться по полу она не могла – тогда обязательно погасла бы свеча.

Я несколько раз дернулся на своем стуле, пытаясь хоть немного сдвинуться с места, но из этого почти ничего не получилось.

Сола села на пол, затем легла на спину и, извиваясь и отталкиваясь пятками, стала приближаться ко мне. Пламя свечи время от времени опасно колыхалось, но не тухло, может быть, благодаря пожеланию пастора Абенклера: «Да пребудет с вами Бог».

Наконец Сола доползла до меня, и я почувствовал запястьями тепло свечи. Теперь дело оставалось за малым – стерпеть. И не только мне, – в себе-то я нисколько не сомневался, – но и Соле, которой капли расплавленного воска текли едва ли не в рот.

Когда первая веревка пережглась, я почти не ощутил этого. Когда Сола пережгла вторую, путы чуть ослабли, но освободить руки мне по-прежнему не удавалось, хотя я очень старался. У меня были свои резоны не дать уйти пастору Абенклеру, пожалуй, еще более весомые, чем у Солы.

Сола принялась жечь третью веревку. Я напряг плечи и, когда веревка лопнула, наконец, освободил руки а, затем развязал ноги. Руки в районе запястий сильно жгло, но мне было не до этого.

Я прошел на кухню и нашел там нож, тот самый, который Джерри хотел загнать мне в спину. Орудуя этим ножом, я освободил сначала Солу, а потом Джерри и Эдгара.

– Надо их догнать! – тут же сказала Сола.

Затем все бросились к вещам.

– Деньги на месте! – удивленно отметил Эдгар, достав из рюкзака свой бумажник.

– Зачем им твои жалкие бумажки, когда в руках миллионы! – сказал я и добавил: – Берем только самое необходимое и идем налегке. Иначе их не догнать.

* * *

Я первым вошел в комнату, за которой находилась дверь, ведущая наружу, и в свете свечи увидел чьи-то ноги. Они нелепо и смешно торчали из-за шкафа. Было такое ощущение, что кроме этих ног там ничего нет. Никакого тела, или, того хлеще, трупа. Но тело было, и принадлежало оно пастору Абенклеру.

«Эх, пастор», – подумал я и вспомнил его слова: «Бог принимает всех в свой храм», Богу неплохо было бы перед этим биографию спрашивать, поскольку люди – изрядные свиньи. Мой взгляд упал на стоптанные ботинки пастора со стертыми каблуками, и мне на мгновение стало его жаль.

– Видимо, не сошлись во мнении насчет того, куда девать картины, – кивнул на тело пастора Эдгар и добавил: – Кем становится тело после того, как его покинула душа? Кучей дерьма в изношенных ботинках!

И в это время пастор вдруг издал слабый стон, а потом пошевелился. Я склонился над ним.

– Вы живы, святой отец?

Пастор сделал попытку поднять голову и опять застонал.

Мы перенесли его на диван. У него была разбита голова, и Сола довольно умело сделала перевязку, а затем подступила к нему с допросом:

– Куда они направились?

– В город, – ответил пастор.

– Что они будут делать дальше?

– Найдут лодку и покинут его.

– Они хотели убить вас?

– Похоже, что да.

– Тогда почему не убили нас?

– Вы им не страшны, поскольку находитесь на нелегальном положении и не сможете обратиться к властям. К тому же при необходимости они смогли бы свалить на вас мою смерть.

Сола отошла от пастора и сказала:

– Возможно, мы сможем их догнать.

Все сгрудились возле запертой входной двери. Я вынес ее двумя ударами ноги, а затем подошел к пастору.

– Есть разговор.

– Алекс, нам пора, – поторопила меня Сола.

– Мне нужно минут десять, – сказал я.

– Нам некогда ждать – произнесла Сола.

– Ну так идите, – произнес я и обернулся.

Вся компания молча переминалась у дверей. Каждый понимал, что забрать картины без меня почти нет шансов.

– Мне надо поговорить с ним с глазу на глаз, – сказал я.

– Постарайся побыстрей, Алекс, – сказал Эдгар и первым вышел на улицу.

Когда мы с Абенклером остались одни, я коротко рассказал ему историю с китайцем. Он равнодушно выслушал ее.

– Святой отец, я знаю что вы были буддийским монахом в одном монастыре в Индонезии, – сказал я тогда.

Абенклер даже глазом не моргнул. Он продолжал смотреть на меня с каким-то сонным выражением лица.

– После нападения на монастырь вы и еще несколько человек остались живы, – продолжил я. – Вам удалось захватить одного из нападавших и допросить его.

Абенклер продолжал молчать, тогда я сказал:

– Святой отец, теперь те люди, которые напали на монастырь, идут по моему следу. Если они меня найдут, я сообщу им о вас.

Абенклер некоторое время молча смотрел на меня, а потом произнес:

– Это было нетрудно.

– Что именно? – спросил я.

– Захватить одного из нападавших. Мы с двумя братьями натолкнулись на него за стеной монастыря, когда все было уже кончено и убийцы расслабились. Он оказался руководителем этой банды. Куда труднее было с ним уйти. Убийцы были прекрасно оснащены, но они не знали окрестностей монастыря так, как мы. Поэтому нам удалось ускользнуть.

– Что сказал вам этот тип?

Абенклер устало прикрыл глаза.

– Это длинная история, а вы торопитесь.

– Ничего, я выслушаю. Это интересует меня гораздо больше, чем картины.

– К тому же в нее трудно поверить, – продолжал пастор. – Но мы развязали язык пленнику не болью. Боль – хороший метод, но человек при этом может соврать. Способ, который применили мы, исключает подобное…

– Рассказывайте, – прервал я пастора.

– Это целая организация. Когда-то ее жертвами становились известные личности – политики, начальники разведок, премьеры и даже президенты. Либо ими манипулировали, либо их убирали. Но тогда у организации были другие цели. Согласитесь, звучит неправдоподобно – главы стран, разведок в качестве объектов воздействия.

Голос Абенклера был слабый, и мне приходилось слушать его, низко склонив голову.

– Так это происходит уже давно?

– Да.

– Как называется организация?

– Ее можно назвать дьяволом или капиталом, как угодно. Это был тайный сговор владельцев крупнейших состояний Америки, Европы, Японии, перед которыми стояла задача расширить рынки сбыта. В частности, для военной промышленности. И они в этом преуспели. За прошлый век произошло немало войн, к развязыванию которых они имели самое прямое отношение.

Я смотрел на пастора и не мог понять, какое отношение все это имеет ко мне. Если это, конечно, правда.

– Я вижу, ты не очень веришь в то, что я рассказал, – заметил Абенклер мои колебания.

– Не очень, – признался я.

Абенклер вздохнул.

– Знаешь в чем сила дьявола? В том, что очень трудно доказать его существование и распознать его. Твой китаец сделал это, и его тут же убили. Он поделился узнанным с тобой, и ты тут же стал опасен для организации.

– Но китаец узнал лишь, за что убили Брюса Ли. По нынешним временам это мало кому интересно.

На губах пастора появилось что-то вроде усмешки.

– Брюса убили за то же самое, за что и монахов в монастыре, за проявление сверхъестественных возможностей. Теперь другие времена, у организации более могущественный противник – Бог. И если дьявол старается быть неузнанным, то Бог стремиться к обратному. Как заблудшая душа может обратиться к Богу? Только уверовав в то, что Он есть. Но для этого ей нужно узреть Его. А чудеса и есть проявление божественного. Они подтверждают наличие Бога.

На лбу Абенклера выступил пот.

– Чудеса! – произнес он и снова закрыл глаза.

Я молча ждал, и через минуту пастор заговорил снова:

– Когда человек соприкасается с чудом, он до дна проникается им и начинает жить другой жизнью. Его перестают терзать потребительские страсти. И это неудивительно, ведь ему показали нечто такое, что дороже всех вещей и денег мира. Ты понимаешь меня?

Я кивнул.

– В мире стало больше чудес. И однажды человек перестанет покупать. Ну, не все, разумеется, но большую часть того, что он сейчас приобретает. Узрев Бога, он просто не заметит игрушку ценой в пятьдесят тысяч долларов и не залезет в кредитную кабалу. Говоря короче, организация заподозрила, что в мире намечаются совсем не нужные им тенденции. Она опасается, что если не подавить это в зародыше, то рано или поздно потребительское общество рухнет. Кем они станут без него?

Я ошеломленно молчал. Все, что поведал пастор, смахивало бы на смачную газетную байку, если бы не присутствие логики и фактов, с которыми я лично соприкоснулся и которые могли быть объяснены только тем, что рассказал пастор.

– Теперь организации трудней. Их врагом стал простой человек. И если политик, дипломат или другая известная личность всегда на виду, то простого человека, обладающего сверхъестественными возможностями, попробуй отыщи. А сейчас таких появляется все больше. Я думаю, не подними газеты шумиху вокруг факта левитации в нашем монастыре, монахи бы до сих пор были бы живы.

– Но почему об этой организации никто не слышал?

– Я уже сказал, что сила дьявола заключается в умении убедить человека в том, что его, дьявола, не существует, – сказал Абенклер устало. – Что тебе еще нужно, чтобы ты поверил? Чтобы об этом во всеуслышание заявила группа экспертов? Узнать это по телевизору в утренних новостях или из газет? Такого никогда не произойдет. Они не допустят.

– Кто-нибудь с ними борется? – спросил я.

Абенклер слабо пожал плечами.

– Ты хочешь найти себе союзников? – спросил он. – Ну, разве что Бог.

В двери заглянул Эдгар.

– Алекс, ты скоро?

– Сейчас, – ответил я и спросил у Абенклера. – Как вы себя чувствуете?

– Неважно, – ответил он. – Если бы я был просто пастором Абенклером, то, скорее всего, уже умер бы. Но до этого я был буддистом-практиком. Буду бороться. Отсюда есть другая дорога, – неожиданно добавил он. – Она короче, чем та, по которой пошли Симон и Джузел. Вы сможете их догнать.

Это была последняя фраза. Больше Абенклер сказать ничего не смог. Он ушел, и хотел бы я знать, куда именно.

* * *

Мы шли, освещая дорогу фонарями. Джерри я заставил идти впереди всех, исходя из того, что его взяли в экспедицию из-за знания местности.

– Давай, Джерри! – сказал я и показал ему нож. – Если ты будешь идти медленно, то я начну тыкать им в твою черную задницу.

Где-то часа через полтора мы достигли зарослей сахарного тростника и, при помощи фонаря отыскав тропу, про которую рассказал мне Абенклер, углубились в них. Идти стало трудно. Тропа была узкой, и пространство над ней сливалось в темноте с массой толстых стеблей.

Рассвет пришел неожиданно. Он застал нас в тростнике. К этому времени мы здорово устали и заметно сбросили скорость, несмотря на хорошую видимость. Нам пришлось остановиться на двадцать минут для отдыха, а потом мы пошли снова. Наша команда старалась двигаться осторожно и не поднимать шума. Все мы понимали, что имеем дело с головорезами, которые, если понадобится, прикончат нас без колебаний.

Я размышлял о том, что предпримут Сола и Эдгар. Столкнуться лоб в лоб с Джузелом и падре Симоном здесь, в тростнике, значило приговорить себя к смерти. У них пистолеты, у нас только кухонный нож. Значит, компаньоны попытаются придумать что-нибудь другое. Например, отобрать картины у святых отцов в городе. Но опять же, как они это сделают? Может, рассчитывают на меня? Ну что же, они это могут, но только мисс Дювалье придется раскошелиться.

Я догнал Солу и спросил:

– Как ты собираешься забрать картины у этих бандитов?

Она взглянула на меня и ничего не ответила, и я вдруг заметил, что она здорово устала. Мы продолжали двигаться рядом, и тут Сола неожиданно сказала:

– Не имею ни малейшего понятия, как это сделать.

– Могу попробовать, – сказал я.

– Сто тысяч долларов, – светло-карие глаза Солы выжидающе посмотрели на меня.

– Я собираюсь вернуть тебе, по крайней мере, пятнадцать миллионов долларов. Находясь на нелегальном положении в чужой стране, не имея оружия…

– Сколько ты хочешь? – оборвала меня Сола.

– Пятьсот тысяч долларов.

– Я согласна.

– Тогда я пойду один, иначе мы их упустим.

– Один ты не справишься, – сказал Эдгар, вытирая пот со лба.

– Я пока не собираюсь нападать, просто прослежу за ними. Встретимся у причала. Постарайтесь идти быстрей.

* * *

Я шел быстрым шагом, временами переходя на легкий бег. Как вернуть картины, я пока не знал. На моей стороне была только неожиданность, поскольку святые отцы не подозревали, что мы идем по их следу. Но для того, чтобы ею воспользоваться, времени было в обрез. Ведь эти деятели, конечно же, постараются, как можно быстрей убраться из города. Дело они затеяли очень серьезное.

Церковникам понадобится лодка. Река здесь – единственная связь с большим миром. Найти лодку не проблема, но какое-то время на это уйдет. К тому же, протопать такое расстояние – не шутка. Отец Симон не молод, и дорога должна утомить его. Не исключено, что они остановятся в местной гостинице. Если застать их там врасплох, то появится шанс отбить наследство Солы. Но вполне возможно, что в городе у них есть свой человек, и тогда гостиница ни к чему.

Как бы то ни было, святых отцов нужно было догнать прежде, чем они окажутся в городе, поскольку искать их там могло оказаться делом хлопотным.

Я настиг их через полчаса после того, как тропа, по которой я шел, слилась с другой тропой. Солнце уже стояло высоко в небе.

За зелеными стеблями тростника вдруг мелькнуло и исчезло черное пятно. Я замедлил ход и прислушался. До моего слуха донесся слабый, ритмично повторяющийся звук шагов, и я пошел медленнее, стараясь не приближаться и в то же время не отдаляться от силуэтов в черном, мелькавших среди зеленой массы.

Брат Джузел мог оказаться хорошим бойцом, только вряд ли ему удалось бы продержаться против меня больше пяти секунд. Но у этого головореза в сутане пистолет, и он воспользуется им, едва меня обнаружит.

Уловив темп движения святых отцов, я отстал метров на пятнадцать и зашагал с их скоростью. Мы прошли несколько часов, и священники ни разу не остановились для отдыха.

Когда, наконец, тростник кончился, я замер на его краю, глядя на две черные фигуры, удаляющиеся в сторону города, по тропинке, вьющейся между валунов. Своим концом она упиралась в главную улицу города, которая брала начало на окраине. Полуразвалившиеся хибары, сложенные из камня, были видны и отсюда. Все, что могло понадобиться человеку – церковь, гостиница, ресторан и почта – находилось на противоположном конце улицы, более зеленом и чистом.

Я вдруг почувствовал, что хочу есть и, надрезав ножом стебель тростника, попробовал его мякоть. Она была съедобной, но не настолько, чтобы захотеть еще.

Я вытер губы и вышел из тростника. Расстояние между мной и теми, кто уносил в небольшом чемодане наследство Солы, составляло примерно метров двести. Солнце било мне в лицо. Я, сощурив глаза, продолжал следить за попами, думая о том, что пятьсот тысяч долларов – совсем немаленькая сумма. Даже за ее половину можно добыть ту информацию, которую я хотел получить от Абенклера. Главное – найти компетентных людей.

Когда тропинка, по которой шли Джузел и Симон, свернула влево, я мощным рывком достиг узкой гряды валунов, тянущихся в сторону города. Скрываясь за ними, мне удалось добраться до первых домов окраины раньше, чем это сделали церковники. Правда, при этом я изрядно выдохся и оказался не у истока главной улицы, а в начале второстепенной, идущей ей параллельно.

Больших улиц в городке было всего четыре. Плотно прижавшись друг к другу пыльными боками, они замысловатыми лентами тянулись от северной, более респектабельной окраины, к южной, их пересекали улицы поменьше.

Я бегом добрался до первого перекрестка и стал ждать, когда на соседнем углу мелькнут черные одежды. Хотелось, чтобы это произошло быстрей, ведь любой местный житель, увидевший меня, мог задать себе вполне естественный вопрос: «Какого черта этот белый торчит в самую жару на перекрестке? Откуда он вообще здесь взялся?»

Ждать пришлось довольно долго, и я уже засомневался в правильности своих предположений. Вдруг мои попы решили идти окольными путями, а не по центральной улице? Но потом на перекрестке показался, степенно шествуя, как и подобает при его сане, отец Симон и следом за ним Джузел с чемоданчиком в руке. Они продолжали разыгрывать из себя святош.

Я проследил за ними до самого ресторана. Когда они вошли в него, мне пришлось встать за угол и наблюдать за входом.

Примерно через полчаса на улицу вышел брат Джузел. Забыв про сан, он легкой трусцой направился к северной окраине. Я, решив, что лучше идти за ним, чем торчать здесь, направился следом.

Джузел свернул на одном из перекрестков и вошел в обшарпанный двухэтажный дом.

Я остался посреди пустой улицы, не зная, куда себя деть. Вокруг не было ничего такого, куда можно было бы зайти, вроде магазина или какой-нибудь пивной.

И в это время, кто-то дернул меня за штанину. Я обернулся. Передо мной стоял пацан лет десяти и что-то говорил, тыкая пальцем на соседний дом, раскрытое окно которого находилось едва ли не у самой земли. В окне произошло какое-то движение, и из его темной глубины возник женский силуэт. Он приблизился к проему, и мне стала видна голая девица шоколадного цвета, не намного старше самого сутенера, всего-то лет четырнадцати. Ее шоколадное тело было чем-то намазано и блестело. Свет дня, лившийся в комнату, сосредоточился на этой точеной фигурке, словно богиня мрака и разврата вдруг материализовалась из темноты.

Я перевел взгляд на пацана.

– Так ты, сопляк, сестренкой торгуешь?!

Негритенок закивал, радостно заулыбался и потянул меня к окну. Я подумал, что лучшего укрытия, чем комната проститутки, не придумать, и шагнул вслед за ним.

Когда мы приблизились к окну, девчонка повернулась ко мне попкой, которая оказалась куда более зрелой, чем ее обладательница и, резко нагнувшись, выставила на обозрение то, что находилось ниже лобка, поросшего короткой шерстью. Номер был не для слабонервных и я, здоровый молодой жеребец, почувствовал это всем своим мужским естеством.

Главное – не сломаться! – сказал я сам себе и перешагнул через подоконник в комнату, где кроме стула и матраса ничего не было.

Я присел на стул лицом к окну, чтобы не выпускать из вида дом, в который зашел брат Джузел. Мальчишка опять стал что-то говорить, делая знаки руками. Было похоже на то, что он требовал плату. Мне пришлось залезть в карман и достать наугад купюру. Она оказалась двадцатидолларовой.

У мальчишки вспыхнули глаза, и я понял, что эта сумма превзошла все его ожидания. Он показал ее сестре, и та, одним движением оставив меня без рубашки, прижалась ко мне маленькими острыми грудями. Видимо, я перестал контролировать ситуацию, поскольку ее узкая шоколадная ладошка неожиданно оказалась в моих штанах и, нашарив то, что ей было нужно, ловко выудила это оттуда. А через мгновение я почувствовал, что процедура отдачи любви началась. Я продолжал сидеть на стуле, а девчонка – на мне. Она слегка откинулась назад и уперлась руками в мои колени. Ее бедра ходили взад-вперед.

Когда дверь дома, в который заходил брат Джузел, открылась, я попытался освободиться от девчонки, но это оказалось не так просто. Она впилась в меня как клещ, еще быстрей заработала бедрами и выпустила меня лишь тогда, когда почувствовала, что я удовлетворен. К этому времени худой, наголо стриженый негр, который вышел из дверей с двумя канистрами в руках, уже скрылся из вида.

Я выпрыгнул из окна, держа рубашку в зубах и на ходу застегивая брюки.

Негр направлялся к реке. На меня он не обращал ни малейшего внимания и спокойно дошел до деревянного причала, установленного на сваях, где на привязи болтались с десяток больших лодок и пара катеров. Один из них оказался его. Он опустил канистры на борт посудины, затем спрыгнул туда сам и скрылся в надстройке. До меня донесся какой-то металлический звук, а через некоторое время заработал двигатель. Трубы выплюнула облако черного дыма.

Я стоял рядом, смотрел, как ветер медленно относит этот дым на середину реки, и прикидывал, что же делать. Поломать катер? Это не выход. Они найдут другой. Вон сколько лодок болтается на привязи без дела, и каждый их владелец имеет хроническое желание подзаработать.

Раздумывал я не больше минуты, а потом развернулся и побежал обратно. Остановившись у дома, в котором остался Джузел, я припал ухом к дверям и прислушался.

За ними не раздавалось ни звука. В следующий момент мой глаз уловил какое-то движение на другой стороне улицы. Я повернул голову и увидел негритенка-сутенера. Он маячил в своем окне вместе с сестрой и подавал мне знаки. Его палец указывал на верх дома, возле которого я стоял, а голова отрицательно моталась из стороны в сторону. Затем негритенок неожиданно скрылся в глубине комнаты, словно его что-то испугало.

Я насторожился и, секунду поколебавшись, толкнул дверь. Перед глазами стояла темнота. После яркого солнца мои глаза не видели ничего. Я шагнул вперед, и нога уперлась в порог. Через некоторое время перед глазами стали проступать очертания узкого помещения, в котором были три двери. Одна из них вела в правое крыло дома, другая – в левое, а средняя, видимо, наверх. Я вспомнил, куда указывал палец негритенка, достал нож, открыл среднюю дверь и осторожно стал подниматься по ступеням, круто уходящим вверх.

Наверху была площадка и еще одна дверь. Я прислушался – было тихо – и, резким движением открыв ее, бесшумно ворвался внутрь. Мой расчет на внезапность не сработал. Брат Джузел оказался предусмотрительным человеком. Он стоял в дальнем углу большой пустой комнаты, недалеко от окна, и держал в руке пистолет, который был наведен на меня. Теперь я понял, что хотел жестами сказать мне негритенок. С той стороны улицы через окно ему была видна часть комнаты и, видимо, фигура Джузела с пистолетом, который, скорее всего, засек меня, когда я шел к дому и приготовился к встрече.

– Три шага вперед и лицом к стене, – скомандовал святой брат на плохом английском.

Я сделал три шага вперед, но лицом к стенке не встал.

– Нам будет неудобно беседовать! – объяснил я это Джузелу.

Он усмехнулся и спросил:

– О чем нам беседовать, янки?

– Об отце Абенклере, например, или о живописи.

– О живописи? – Джузел опять усмехнулся и повторил: – Лицом к стене!

Когда я выполнил команду, он приказал:

– А сейчас повернись лицом ко мне, – теперь его голос звучал совсем рядом.

Едва я повернулся, как получил удар ногой в лицо. Джузел целил в подбородок, но мне удалось вовремя убрать его, удар пришелся в щеку и отбросил меня к стене. Чтобы не огорчать святого брата, я сполз по ней на пол.

– Вставай, янки! – скомандовал он.

Я открыл глаза и потряс головой.

– Вставай! – опять потребовал Джузел.

Едва я это сделал, как он подсечкой снова свалил меня на пол. Пистолет по-прежнему был у него в руке.

Потом последовал удар в живот. Мышцы пресса выдержали его, но я на всякий случай переломился в поясе и затих, сидя на корточках.

«Похоже, брат Джузел решил размяться», – мелькнуло у меня в голове. Но тут же пришла другая мысль, о том, что, скорее всего, он боится привлечь выстрелом ненужное внимание и собирается забить меня до смерти.

Его следующее движение я скорей предугадал, чем увидел, и успел соскользнуть с корточек на спину. Нога Джузела угодила носком ботинка мне в макушку, а целил он, без сомнения, в висок. Джузел сделал шаг влево, собираясь зайти сбоку, но я повернулся в его сторону и вяло выкинул вперед обе ноги. Джузел отпрянул назад. Я быстро поднялся и принял боксерскую стойку, не совсем правильную. Джузел заметил это и ухмыльнулся, продолжая держать пистолет в руке. «Этого типа на мякине не проведешь», – подумал я и неумело, перекрестным блоком отразил прямой удар ноги Джузела, потом присел, уходя от его «торнадо» и едва не бросился в контратаку, но вовремя сдержался. Пока в руке Джузела пистолет, рисковать не стоило.

Святой брат неожиданно сократил дистанцию и нанес удар рукой. Я неловко увернулся, получил по скуле и, опустив руки, попятился назад. Джузел попытался нанести еще один удар той же левой, но это было слишком долго, и я ушел на дальнюю дистанцию. Джузелу явно не хватило второй руки, чтобы добить меня. В его глазах, наконец, появились азарт и злость. Похоже, неуязвимость белого придурка задела его бойцовское самолюбие. Джузел сунул пистолет в наплечную кобуру и, наклонив голову, бросился в атаку. Моя нога выстрелила ему навстречу, пятка угодила в нос и вмяла его по самое основание.

Джузел лежал на спине. Носа на его лице не было, моя нога снесла его вчистую. Первым делом я вытащил пистолет из его кобуры, затем попытался нащупать пульс. Но жилка на запястье Джузела не показывала никаких признаков работы сердца. Передо мной лежал труп.

Через минуту я вышел из дома. Картин я там не нашел. Видимо, они были у отца Симона.

Солнце желтым кулаком лупило по пустынной улице, а из своего окна на меня с удивлением взирал юный сутенер. Я подошел к нему, потрепал по голове и протянул еще двадцать долларов. Негритенок что-то произнес, и тут же из глубины комнаты возникла его нагая сестренка. Я отрицательно помахал рукой и, показав на дом, из которого вышел, прижал палец к губам и опять сделал отрицательный жест. Я просил негритенка не распространяться о том, что белый человек был в этом доме, он, кажется, понял меня и согласно кивнул.

Я зашагал по теневой стороне улицы, небрежно сунув руки в карманы. Правая сжимала пистолет.

Улица по-прежнему была пуста, но я чувствовал, как из окон на меня смотрит не одна пара любопытных глаз. Скорее всего, многие из них никогда не видели белого.

Войдя в ресторан, я сразу увидел отца Симона. Он сидел в одиночку за столиком у стены. Я не ожидал увидеть священника прямо в зале, предполагая, что он будет скрываться где-то на задворках злачного заведения. Святой отец тоже не был готов к этой встрече, но виду не подал. Чемодан с картинами стоял у его ног.

Я прошелся по залу и сел через столик от отца Симона. Мы молча смотрели друг на друга и не предпринимали никаких действий. В ресторане кроме нас находилось еще человек пять черных бездельников, а конфликт при свидетелях не был нужен ни мне, ни священнику. Наш спор мог быть решен только с пальбой и применением силы, и каждый из нас понимал это. Отец Симон, наверное, ждал Джузела, а я просто соображал, что предпринять. Меня так и подмывало силой забрать чемодан. Священник навряд ли станет размахивать пистолетом прилюдно, но на помощь ему могут придти посетители ресторана.

Мы могли просидеть так целую вечность, и потому я предпринял некоторые действия – пересел к нему за столик. Отец Симон тут же подтянул чемодан поближе к себе.

– Отдайте картины! – заявил я.

Отец Симон взглянул на меня и ничего не сказал.

– Если вы ждете Джузела, то зря. Он не придет.

Отец Симон лишь усмехнулся, услышав такую глупость.

– Он не придет, – опять сказал я. – Мертвые не ходят.

Теперь во взгляде священника мелькнуло некоторое беспокойство, но он быстро справился с ним. Тогда я показал ему пистолет Джузела.

– Ну и что вы теперь скажете, святой отец? Джузела нет, зато есть мои друзья, которые стоят на улице. И есть картины в вашем чемодане. А еще есть труп отца Абенклера. Вы представляете, что случится, если полиция обнаружит в вашем чемодане картины, а потом узнает, откуда они. Вряд ли вам тогда удастся откреститься от убийства пастора.

– Если узнает полиция, то вы уж точно не получите картины! – наконец-то открыл рот священник.

– Но если она не узнает, то мы опять же не получим их, – сказал я. – Так что если не нам, то, значит, и не вам. Так, может, тогда поделитесь, святой отец? Ведь Джузела больше нет. Так что вам все равно достанется половина. Вы ничего не теряете.

Отец Симон задумался.

То, что я предложил, было, пожалуй, единственным выходом из создавшегося положения. Священник явно не дурак и вполне может пойти на это, но вот как быть с Солой? Такой дележ ее мог и не устроить.

– Думайте скорее, святой отец, – поторопил я Симона. – Моим компаньонам может не понравиться подобный оборот дела – получение всего лишь половины картин. Так что нам лучше обтяпать это дельце без них, а потом вы сядете на свой катер и поплывете, куда захотите. Кстати, горючим его уже заправили.

– Вы же сказали, что они ждут вас на улице, – глаза отца Симона хитро прищурились.

– Я соврал!

– Так, может, и Джузел…

– Не обольщайтесь! – перебил я священника. – Джузел мертв, мертвее не бывает. Может, вам снова показать его пистолет? Или отвести вас в дом, где лежит его труп? Заодно и поделим там картины.

– Ладно, я верю вам, – после некоторых колебаний произнес священник. – А делиться картинами в каком-нибудь укромном месте я не собираюсь. От вас можно ожидать что угодно.

– Где же мы будем их делить? – поинтересовался я.

– А прямо здесь, – сказал отец Симон и поставил чемодан на стол. – Правда, есть одна небольшая проблема – как мы будем их делить. Вы разбираетесь в живописи?

Я пожал плечами.

– Вот то-то и оно, – задумчиво произнес священник. – Я, конечно, отличу Рафаэля от Лоренца, но как определить стоимость полотна?

– Что ж, придется наугад, – сказал я.

Отец Симон вздохнул и открыл чемодан.

– Вообще-то, на нас смотрят, – сказал я.

– Ну и что? – пожал плечами священник. – Этим несчастным даже во сне присниться не может, что в каком-то вшивом гаитянском ресторане могут спокойно лежать на столе десятки миллионов долларов.

Я обвел глазами посетителей, в это время дверь в ресторан распахнулась, и в него вошла Сола. В воздухе запахло жареным.

Она остановила свой взгляд на мне, а потом перевела его на отца Симона и чемодан. Глаза Солы зло сощурились.

За ней в ресторане появились Эдгар и Джерри. Втроем они направились к нам.

– А вы все-таки обманули меня, – сказал мне отец Симон и полез в карман за пистолетом.

Я сделал то же самое.

– Сидите спокойно, святой отец. Никто не собирался вас обманывать. Просто вы думали слишком долго. К тому же не хотели перейти в другое место. Все еще может решиться по-хорошему. Я бы хотел…

Дальше мне договорить не удалось. Сола, увидев картины, вцепилась в чемодан. Отец Симон поднялся с места и выхватил пистолет, и тогда у Джерри в руках появился выкидной нож, который он всадил священнику под ребра. Отец Симон грузно рухнул обратно на стул, Туземцы, находящиеся в зале, оставив на столиках свое пойло, неожиданно поднялись и дружно бросились на нас. У двоих в руках были бутылки. На помощь неграм из-за стойки спешил бармен-мулат с большим разделочным тесаком в руках.

Я взял со стола оброненный отцом Симоном пистолет и сделал из него два выстрела под ноги нападавшим. Они остановились, а вся наша компания кинулась на выход. У дверей я обернулся и выстрелил в ногу бармену, который оказался впереди толпы, рванувшей за нами. Это остудило пыл остальных.

– К причалу! – крикнул я, выскочив на улицу.

И мы понеслись к реке. Погони за нами не было.

Катер стоял на месте. Его владелец сидел на носу и курил сигарету.

Не слова ни говоря, я спрыгнул с причала в посудину, ткнул пистолетом под нос этому типу, а затем жестом показал, чтобы он заводил мотор.

За мной на катер попрыгали остальные.

В следующий момент завелся мотор, и мы отошли. Причал некоторое время не исчезал из вида, на нем не замечалось никакого движения. Потом он скрылся за поворотом реки.

Я обернулся и осмотрел нашу кампанию. Сола сидела, не выпуская чемодана из рук. Джерри находился рядом. У него была очень самодовольная морда. Я вдруг понял, что брат и сестра, если они в самом деле таковыми являются, без сомнения, хитры, но в то же время непроходимо тупы и алчны. Сола, к тому же, смазлива и чувственна. На это Эдгар и купился. Бедняга, он хватит еще с ней горя.

Эдгар смотрел на меня.

– Что будем делать? – спросил я у него?

– Что и предполагалось. Когда появится возможность, дадим сигнал на радиобуй и будем ждать шхуну.

– Появится она не раньше, чем через неделю, к тому же еще неизвестно, сумеем ли мы дождаться шхуну. Как бы нас не отловили еще до ее прихода. Эти два психа наделали дел, – я кивнул на Джерри и Солу. – Теперь нас будут искать. А я уже было убедил святого отца отдать половину картин.

Вниз по течению катер шел гораздо быстрей, и через четыре дня справа от нас проплыл поселок, где мы нанимали лодку.

Когда поселок оказался далеко позади, я приказал хозяину посудины причалить к берегу, и он тут же это сделал. Эдгар сунул ему пятьдесят долларов и ткнул на реку пальцем, показывая, чтобы он свободен. Едва мы высадились, бедняга, наверное, уже не чаявший остаться в живых, развернул катер и на полной скорости понесся прочь.

Мы сразу двинулись в сторону от реки.

* * *

Я проснулся от грубого толчка в плечо и, открыв глаза, увидел над собой чернокожую личность в форме. Потом меня грубо сдернули с лежака и принялись пинать. Я откатился в сторону и вскочил. Их было четверо, все в форме, но мне уже было плевать на то, в чем они были. Несколько хороших пинков, полученных от этих жирных свиней в мундирах, сработали подобно хорошей дозе адреналина. Я бросился на них, со всей дури работая кулаками. Двое из них полегли под моими ударами в первую же секунду, остальные двое бросились к двери. Одного из них я подсек ногой и резко встал – у входа маячили еще двое типов в форме. Их пистолеты были направлены мне в грудь. В следующий момент меня ударили сзади чем-то тяжелым по затылку. Это было равносильно стопроцентному нокауту. Сознание стало похоже на рыбину, которая выскальзывает из рук. Я упал, и мои бока долго обрабатывали ботинки полицейских.

Потом меня подняли и надели наручники. Я повел глазами по комнате в поисках своих компаньонов, но увидел только Эдгара, тоже в наручниках.

Нас вывели на улицу, погрузили в кузов старого «Доджа» и куда-то повезли.

– Эдгар, а где Сола с Джерри? – спросил я.

Тот лишь пожал плечами в ответ.

Мой взгляд упал на часы. Они показывали пятнадцать ноль-ноль. Я тихо присвистнул. Вот это поспали!

Вчера мы добрались до большой деревни и решили сделать привал. Староста деревни привел нас в пустующий дом. Там был стол и несколько лежанок. Потом Сола с Джерри пошли купить продукты. Они принесли молоко, творог и связку бананов. Поужинав, мы сразу уснули, рассчитывая покинуть деревню часов в пять утра, но вместо этого проснулись около трех часов дня – вернее сказать, нас разбудили.

– Эдгар, похоже, у тебя наладился сон, – сказал я. – Помнишь, ты в Нью-Йорке жаловался на бессонницу, а здесь, смотри-ка, проспал больше полусуток. Тебе ничего не приходит на ум по этому поводу?

– Приходит! – хмуро произнес Эдгар.

– Мне тоже, – сказал я.

Мы замолчали. Картина вырисовывалась омерзительная, и дело, скорее всего, происходило так. Наши компаньоны подсыпали в молоко какое-то сильное снотворное, припасенное, наверное, еще в Нью-Йорке. Когда мы с Эдгаром уснули, они, забрав картины, сбежали, но, видимо, перед этим сообщили старосте, что эти белые люди – преступники. Староста связался с полицией. И вот теперь мы, два белых болвана, едем неизвестно куда. Видимо, в тюрьму, и, видимо, надолго.

«Не туда тебя несет, мистер», – вспомнил я слова капитана шхуны и посмотрел на Эдгара. Выглядел он неважно. Наверное, и мой вид был не лучше.

Часа через два пути показались какие-то постройки, обнесенные колючей проволокой. Посреди колючего забора стояли ворота. Водитель нашей машины посигналил, и они распахнулись.

Через несколько минут мы с Эдгаром стояли перед двумя черными офицерами. Еще один тип, в штатском, сидевший за столом, был переводчиком.

– Вы обвиняетесь в убийстве граждан Гаити, – обрадовал он нас.

Эдгар, стоявший рядом со мной, покачнулся. Я тоже почувствовал некоторую слабость. Это был конец. Шансы отвести от себя обвинение и свалить все на Джерри были слабы. Однако почему бы и не попробовать. Может, тогда хоть к стенке не поставят.

– Мы не убивали граждан Гаити, – сказал я. – Это сделал человек, который был с нами. Есть свидетели, которые видели, как он совершил убийство священника в ресторане, в городе Гуяр.

– Где теперь находится этот человек? – поинтересовался переводчик.

Я пожал плечами и ответил:

– Когда мы проснулись, его не было.

– А женщина? – спросил переводчик. – Куда делась женщина?

– Очевидно, ушла вместе с ним.

– Почему вы позволили им уйти?

– Мы спали. Они подсыпали нам снотворное в молоко.

Переводчик стал что-то говорить офицерам.

– Куда они могут направиться? – опять обратился он к нам.

– Об этом мы не имеем ни малейшего понятия, – вдруг заговорил Эдгар.

Я бросил на него взгляд, а он отвел глаза в сторону. Потом я подумал, что, может, и неплохо, что не найдут Джерри. Свидетели, которые были тогда в ресторане, и так подтвердят, что отца Симона убил именно он. В таком случае можно свалить на него и все прочие грехи. Если человек по непонятным мотивам убил одного священника, то вполне возможно предположить, что он убил и остальных. Если же Джерри найдут, то он, чего доброго, сможет доказать свою непричастность к появлению остальных двух трупов. Ну, а если не найдут, то Джерри вместе с Солой благополучно уплывут в Америку и будут жить там в свое удовольствие, прожигая средства, добытые нашими руками. А мы с Эдгаром будем гнить в гаитянской тюрьме.

Офицеры о чем-то посовещались между собой, а затем позвали конвойных, и нас повели в апартаменты.

Камер, как таковых, здесь не было. Вместо них стояли огромные длинные клетки с решетками, их разделяли проходы шириной метра в полтора. В клетках сидели черные люди. Настоящий зверинец.

– По-моему, мы в аду! – произнес Эдгар, когда нас втолкнули внутрь.

Я повел взглядом по лицам заключенных. Все они показались мне одинаковыми, но через совсем короткое время это заблуждение развеялось. Из глубины клетки выплыл здоровый негр, довольно упитанный для этих мест. Его гладкая рожа весьма отличалась от других черных физиономий. Это был «основной». Он что-то сказал нам, но мы с Эдгаром ничего не поняли, продолжали стоять и смотреть на него, как два истукана. Тогда чернокожий стал тыкать пальцем то на Эдгара, то на меня и разводить руками. До меня дошло, что он спрашивает, кто мы.

Как можно было ответить ему, если он понимал нас с таким же успехом, как и мы его? Я послал его весьма далеко на русском языке, и, как ни странно, здешнего авторитета это устроило. Он важно кивнул и сделал жест, как бы давая нам разрешение пройти и отыскать себе место.

Особо в клетке было не разгуляться, кроме того, не хотелось шляться по этому зверинцу. Мы присели на пол недалеко от входа, под любопытными взглядами черных преступников, чувствуя себя белыми воронами в прямом и переносном смысле.

С правой стороны от нашей клетки стояла другая, точно такая же, с левой тянулась колючая проволока, к которой вплотную подступал лес. Я вздохнул и, привалившись спиной к решетке, вытянул во всю длину ноги. Нью-Йорк казался отсюда родным домом. В этот момент я по-настоящему понял, что все, казавшееся чужим там, было, в общем-то, не таким уж и чужим. Вот здесь, действительно, все чужое, настолько чужое, что можно подохнуть, как дохнет бактерия, попав в чужую среду.

– Никогда бы не подумал, что вот так кончу, – произнес Эдгар, с тоской глядя перед собой.

– Может, еще что-то изменится, – сказал я, слабо веря в то, что говорю.

Мне в голову пришла мысль, что если не найдут Джерри, то убийство священников запросто повесят на нас. Это ведь общемировая практика. Полиции тоже надо отчитываться, а два мертвых священника – не шутка. К тому же один труп все равно висит на мне. Хоть не обидно будет. Я усмехнулся.

В сумерках из леса поползла прохлада. Я сидел вплотную к решетке, смотрел в его темноту и думал о Лерке. После первой неудачной попытки я неоднократно пробовал дозвониться до нее и оборвал все телефоны-автоматы в округе, поскольку из бара не звонил из предосторожности, но трубку никто не брал. Потом я решился позвонить Парадоксу, но его телефон был отключен. Теперь уже я, наверное, не дозвонюсь никому.

* * *

Ночью, почувствовав у себя на горле чью-то лапу, я перевернулся на бок, перехватил ее одной рукой, а второй резко ударил в область локтя. Нападавший заорал и скрючился на полу рядом со мной. Я вскочил, и в этот момент кто-то навалился на меня сзади. Мои локти дуплетом выстрелили назад, и хватка нападавшего ослабла. Потом я выкинул правый локоть впереди и сбил с ног кого-то еще, но нападавшие не унимались.

Мои кулаки работали почти вслепую. Я чувствовал, как они крошат в темноте чьи-то зубы и челюсти. Подключить ноги сперва не имелось возможности, потому что противники возникали передо мной слишком близко, но потом мне все-таки удалось это сделать, и моя голень ударила кому-то в бедро. По тому, как оно неестественно прогнулось, я понял, что сломал его. Потом где-то в стороне я услышал крики Эдгара, но помочь ему я не мог. Мне самому приходилось туго. Я вертелся как волчок, раздавая удары направо и налево. Меня тоже били, и удары эти моментами были весьма болезненны.

В конце концов я, наверное, положил всех, потому что внезапно обнаружил, что вокруг никого нет. Я сел на пол, привалился спиной к решетке и почувствовал, что выложился весь без остатка. И не мудрено – бой был долгим, и мои кулаки работали в темноте, как две скорострельные пушки. Именно потому нападавшим не удалось подмять меня.

Утром, когда принесли завтрак – какую-то размазню, по виду напоминавшую кашу, надзиратель внимательно посмотрел на мою опухшую морду, но ничего не сказал.

У Эдгара на лице была лишь одна ссадина и небольшой синяк под правым глазом.

– Легко отделался, – заметил я, с трудом шевеля разбитыми губами.

Эдгар угрюмо усмехнулся, отставил в сторону тарелку с размазней и сказал:

– Отбили все. Печет внутри.

Я внимательно посмотрел на Эдгара. Человек нес потерю за потерей. Он лишился денег, мечты, его предала любимая женщина, более того, именно она пристроила его в тюрьму. Тут недалеко и до самоубийства.

Но лицо моего босса ничего не выражало.

Я поднялся и стал ходить по клетке взад-вперед, посматривая на ее длинные железные прутья.

Когда я в очередной раз повернулся, дорогу мне перегородили худые длинные ноги. Я посмотрел на старого негра с лицом, заросшим седой щетиной, который их и вытянул.

– Хорошо дерешься, янки, – неожиданно произнес старый хрен на английском и усмехнулся. – Что на решетки смотришь, сбежать хочешь?

– Хотя бы и сбежать, – хмуро произнес я.

– Глупый ты, янки. Куда же ты сбежишь? Остров кругом. Это та же тюрьма, – кофейные глаза негра пристально смотрели на меня.

– Нашел бы куда, не сомневайся, – произнес я и добавил: – Ноги убери.

Старик поджал свои ходули, и я двинулся дальше по клетке.

* * *

День прошел без каких-либо происшествий. Нас никуда не вызывали, заключенные нас тоже больше пока не трогали. Бродя по камере, я заметил штук шесть расквашенных рож. Это была моя работа. «Очень даже неплохо», – удовлетворенно подумал я, с профессиональным интересом рассматривая развороченные физиономии сокамерников.

Старший по камере, тот самый тип, который спрашивал, кто мы такие, еще с утра вызвал надзирателей, и те уволокли из клети двоих искалеченных зеков. Они не могли идти сами. Третий заключенный ушел с ними своим ходом. Он вернулся во второй половине дня, его рука была в гипсе.

В сумерках нас покормили еще раз. Я покончил с едой меньше, чем за минуту, и подумал, что на таком курорте здоровье не поправишь.

Ночь рухнула на тюрьму неожиданно.

Я лежал на спине, поджав ноги, рядом с Эдгаром. Справа и слева от меня сопели и ворочались соседи. От них исходил непривычный запах. У меня было такое ощущение, что я лежу среди насекомых. Потом я забылся сном, но когда почувствовал возле себя легкое движение, тут же проснулся. Кто-то неслышно лег рядом со мной.

Я напрягся, а потом мое ухо уловило едва слышный шепот:

– Тихо, янки, здесь полно стукачей. Ты намекнул, что сможешь сбежать с острова, я правильно тебя понял?

– Да! – ответил я.

– А я могу сбежать из тюрьмы, но делать это мне ни к чему. Здесь никто не убегает. Нет смысла. Все равно поймают. Это остров, с него убежать невозможно. Если ты поможешь мне это сделать, то я помогу тебе убежать из тюрьмы.

– Нас двое, – сказал я.

– Троим нельзя. Двоим можно, – сказал старик и поднялся так же бесшумно, как и лег.

Остаток ночи я не спал, размышлял над предложением сокамерника. Это был шанс, но делать все нужно очень быстро, пока Сола со своим дружком не добрались до передатчика и не подали сигнал. Хотя неизвестно, когда еще придет шхуна. Вполне возможно, что ее придется ждать неделю. Но, тем не менее, поторапливаться стоило. Только как быть с Эдгаром? Оставлять его нельзя. Эти скоты будут измываться над ним.

Утром за завтраком я сказал Эдгару:

– Мне предложили бежать.

– Кто? – удивленно уставился на меня Эдгар.

– Да есть тут один тип. Он хочет, чтобы я помог ему бежать с острова, а взамен поможет мне убежать из тюрьмы. Правда, он сказал, что может взять с собой только одного человека.

– Беги! – равнодушно произнес Эдгар.

– А ты?

Эдгар отложил тарелку в сторону и заявил:

– А мне теперь все равно.

– Брось, Эдгар. Жить надо.

– Зачем?

– Затем, чтобы хотя бы сдохнуть в приличном месте, а не в этом… в этом гербарии.

– Беги, – еще раз повторил Эдгар. – Если тебе это удастся, тогда появится хоть какая-то надежда. Вы с Витусом сможете вытащить меня отсюда, а вдвоем мы так и сгнием здесь, и никто не узнает, где мы.

* * *

Вечером я поймал на себе вопросительный взгляд старика и подмигнул ему. Тот едва заметно кивнул в ответ, а поздней ночью я опять услышал у своего уха его хриплый шепот:

– Плохи дела, янки. Зина что-то заподозрил. Дверь камеры мне в любой момент откроют. Здесь есть один специалист, он мой должник, очень заинтересованный в том, чтобы я был где-нибудь от него подальше. Но Зина не глуп, недаром он староста камеры.

– Это тот здоровый? – спросил я.

– Да, – ответил старик. – Он может поднять шум. Так что придется подождать.

– А договориться с ним нельзя?

– Здесь договор только один – через деньги. У меня их нет. Так что будем ждать.

– Ждать нельзя, – сказал я. – Можно упустить шанс выбраться с острова.

Старик молчал, я тоже. Потом я вспомнил про кокаин, который на прощание подарил мне капитан «Черной розы». Пакет был зашит во внутренний отворот штанов.

– А кокаин не сгодится? – спросил я.

– У тебя есть кокаин?! – шепот чернокожего раскаленной струйкой вполз мне в ухо, и я понял, что выход найден.

– Да, двадцать граммов.

– Тогда мы уйдем прямо сейчас! – сказал негр. – Кокаин – это лучше, чем деньги. Доставай, я быстро.

Он поднялся, растворился в темноте камеры, потом появился снова.

– Давай! – сказал он и добавил: – Я договорился. Твоего друга больше никто не тронет.

Я нашел в темноте его руку и вложил туда пакетик, затем пошевелил Эдгара. Он тут же проснулся.

– Эдгар, я ухожу прямо сейчас. Если мне удастся сбежать с острова, то мы потом вытащим тебя отсюда.

– Хорошо. Только эти черные… Мне и в Нью-Йорке-то от них тошно было. В Америке их всего восемнадцать процентов, а кажется, что они везде, – Эдгар зябко повел плечами. – Ты поосторожней там с ними. Нам в тот раз дело с тем лысым с рук сошло, но все могло кончиться и по-другому. Была как-то история. Приехали ребята из Одессы и попробовали в Бруклине свои порядки устанавливать. Так где они теперь, эти ребята?! Да, если сможешь, найди Джерри… – Эдгар не договорил, но я его прекрасно понял.

Рядом в темноте возникло какое-то движение, затем меня кто-то несильно пнул по ноге, и я поднялся.

– К двери! – шепнул мне на ухо старик, и я последовал за ним.

Возле двери маячил человек. Он молча распахнул ее перед нами и тут же закрыл. Мы оказались за пределами клетки, а потом продирались сквозь забор. Я потянул на себя самую нижнюю прядь колючей проволоки, и старик ужом пролез в образовавшуюся щель. Я был гораздо объемней, чем мой напарник, поэтому мне пришлось долго елозить по земле, прежде чем удалось перебраться на другую сторону забора. Потом мы бежали в полном мраке, и я удивлялся, как этот человек может так хорошо ориентироваться в темноте.

Наконец мой напарник остановился.

– Янки, куда нам нужно идти?

– К заливу, – сказал я.

Старик коротко выругался и повернул в другую сторону. Через полчаса он свалился на землю и неподвижно лежал минут пятнадцать, затем поднялся и произнес:

– Мы сейчас на равнине. До рассвета нужно убраться с нее. Впереди отроги, за ними река Артибонит. Это лучший путь к заливу. Нас хватятся только к завтраку. Зина обещал не поднимать тревоги раньше времени. Лодку я найду.

Когда поднялось солнце, мы были уже у реки.

Негр оставил меня в зарослях, а сам пошел к деревне. Где-то через полчаса я услышал негромкий свист со стороны реки и, обернувшись, увидел сквозь ветви своего напарника. Он стоял в лодке, которая находилась рядом с берегом.

– Прыгай, – скомандовал старик. – Поплывем.

Когда я забрался в лодку, он сунул мне в руки весло.

– Пока пойдем на веслах, чтобы не услышали. Греби, янки!

– Я не янки, – сказал я и, устроившись у кормы, принялся грести.

– А кто? – спросил он, орудуя веслом с правого борта.

– Русский!

– А нам говорили, что вы американцы.

– Неправильно говорили.

– А еще говорили, что вы убили трех священников.

– Двух, – сказал я. – Третьего убили сами священники.

Во взгляде старика появилось выражение озадаченности. Больше он ничего у меня не спрашивал.

Отойдя на приличное расстояние от деревни, мы завели мотор.

– Ты давно в этой тюрьме? – спросил я.

Лицо моего спутника стало задумчивым.

– Я строил эту тюрьму, а потом сидел в ней.

– За что? – спросил я.

– При Дювалье я был большим человеком, но крови на мне не было, потому мне оставили жизнь. Но какая жизнь в тюрьме.

* * *

Дело шло к вечеру, когда мой напарник направил лодку к берегу.

– Есть хочешь, русский? – спросил он и подмигнул мне.

Я только молча кивнул.

Старик достал откуда-то со дна лодки леску с крючком и бросил мне спички.

– Разводи огонь.

Часом позже мы уже сидели у костра и ели зажаренную на огне рыбу.

– В этой несчастной стране даже и украсть нечего, – сказал он. – Если бы не река, то все сдохли бы с голоду.

Потом старик опять ушел ловить рыбу, чтобы заготовить ее впрок. Я остался поддерживать костер.

Мы шли вниз по реке всю ночь, меняясь по очереди на руле. Когда на рассвете на левом берегу показались две огромные песчаные проплешины, мой компаньон, дремавший на носу лодки, поднял голову, посмотрел на них и произнес:

– Приехали. Причаливай.

Я направил лодку к берегу.

– Как твое имя? – неожиданно спросил он.

– Вечер! – ответил я, удивляясь, тому, что за столько времени мне самому не пришло в голову поинтересоваться, как его зовут.

Может быть, потому, что я воспринимал этого человека лишь как средство, способное устроить побег, не более.

– Виктор, – сказал негр, делая ударение на последнем слоге, и протянул мне руку.

Я чуть удивленно подал ему свою. Было странно, что черный имеет такое имя.

Виктор понял мой взгляд.

– Удивляешься?

Я молча кивнул.

– Когда-то на острове жили французы. У нас много французских имен, – объяснил он.

Лодка ткнулась носом в песок. Мы высадились на берег и некоторое время шли вдоль реки. Стояла абсолютная тишина. На востоке все больше светлело небо.

– Как ты собираешься покинуть остров? – впервые за все время спросил Виктор.

– На судне, – ответил я.

– Оно придет за тобой?

– И за мной тоже!

Похоже, мой ответ удовлетворил негра, и он больше ничего не спрашивал.

Дорогу я помнил, и потому мы передвигались быстро и без приключений.

* * *

Океан блеснул впереди тусклым зеркалом на рассвете пятого дня. К этому времени наши желудки изрядно усохли, поскольку в течение двух последних суток они ничего кроме воды не видели. Моего черного приятеля шатало от усталости, но он не жаловался.

Когда я сказал, что мы пришли, он слабо кивнул в ответ и тут же присел на ближний валун. У него даже не было сил что-то сказать.

Я опустился рядом, и мы молча сидели минут пятнадцать. Потом Виктор подал голос:

– Когда придет твое судно, Вечер?

– Оно должно быть. Может появиться сегодня, завтра или через неделю, но обязательно придет.

– За неделю мы протянем ноги от голода, – сказал он.

– Посмотрим, – ответил я и подумал, что теперь нам предстоит решить еще одну задача – отыскать Солу и Джерри.

Они должны прятаться где-то поблизости от места высадки. Если их здесь нет, значит, они уже уплыли на шхуне, и тогда наш побег – полная бессмыслица. Об этом не хотелось даже думать.

– Виктор! – произнес я. – Мне нужно отыскать пару человек. Они прячутся где-то поблизости и тоже ждут судно. Они не должны на нем уплыть, потому что на нем поплывем мы.

– Там что, мало места, на твоем судне? – спросил Виктор.

– Нет, там много места, но дело обстоит так, что на этом судне должны поплыть либо мы, либо они.

– Их нужно убить? – спросил Виктор.

Я задумался.

– Возможно. По крайней мере, одного из них.

– Они белые? – поинтересовался Виктор.

– Черные! – ответил я. – Мужчина и женщина.

– Они вооружены?

– У них есть пистолет.

– Мы их найдем! – сказал Виктор. – У меня большой опыт по этой части. При Дювалье я ловил противников режима и просто беглых преступников.

– И хорошо получалось? – поинтересовался я.

Виктор улыбнулся.

– У меня был свой метод, и он хорошо срабатывал.

– И на чем основывался твой метод?

– На любопытстве, на желании быть в курсе дела обо всем, что происходит кругом. Любое живое существо очень любопытно, а человек прежде всего. Ему надо знать. И чаще не для того, чтобы не проиграть и выжить, а просто чтобы знать. Зачастую это сильнее нас. Немало людей погубило именно любопытство. Так вот, мы приходили в тот район, где, по имеющимся сведениям, прятался человек, и устраивали нечто такое, что могло бы привлечь его внимание или вызвать любопытство. Самая действенная и примитивная приманка – это женщина. Так мы выловили одного из организаторов заговора против Дювалье. Мы ночью пришли в тот район, где скрывался этот тип, оставили там женщину и стали следить за ней. Она кочевала с места на место вместе со своей палаткой, когда темнело, жгла костер, а днем позволяла себе ходить абсолютно голой. Мы всегда были поблизости. Он вышел через неделю, хотя я ожидал, что это произойдет раньше. Он был бабником.

– Но нам нечем заинтересовать нашу парочку, – сказал я.

Виктор едва заметно улыбнулся.

– Когда нет подходящей приманки, нужно сделать что-то такое, нехарактерное или несуразное. Это привлечет внимание человека или насторожить его, и он будет вертеться где-то поблизости, пока не разгадает, что же это такое.

– Почему он бросил тебя на острове, не взял с собой? – спросил я.

– Кто? – не понял Виктор.

– Дювалье.

– Потому что скотина.

Я кивнул.

– Та парочка находится где-то здесь неподалеку, и нам надо отыскать их до прихода судна. Что ты можешь предложить? – спросил я.

– Можно сделать самое простое – развести костер.

– Думаешь, они к нему выйдут?

– Нет, но будут вертеться где-то поблизости и наблюдать за ним. Я так понимаю, что тебя им нужно опасаться?

– Это точно.

– Тогда у костра буду сидеть я. Кому покажется опасным одинокий старый негр? Рано или поздно они сделают попытку подойти. Или это очень ушлые ребята? – Виктор внимательно посмотрел на меня своими кофейными глазами, и я вдруг заметил, что они у него какие-то очень проницательные.

– Не думаю, – сказал я.

– Тогда они подойдут. Нужно начинать прямо сейчас, – Виктор поднялся с камня. – Вон там подходящее место, – он показал на возвышенность, расположенную недалеко от бухты. – Я буду жечь костер, если понадобится, несколько ночей, пока они не выйдут, но думаю, что они объявятся гораздо раньше. У них есть еда?

– Должна быть.

– Это хорошо.

* * *

Через час на каменной площадке, метрах в ста пятидесяти от меня, полыхал костер. Возле него маячила согнувшаяся фигура старого негра. Она и в самом деле не вызывала опасений.

Постепенно небо над моей головой приобрело голубой цвет, пламя костра стало бледным, и не бросалось так резко в глаза. Виктор лег возле него на землю и, видимо, уснул. Мне тоже хотелось спать, ведь мы шли почти всю ночь. Постепенно глаза у меня стали слипаться, и я медленно провалился в вязкую дрему, а когда проснулся, солнце стояло высоко над головой.

Первым делом я посмотрел на то место, где горел костер, и увидел там два силуэта. Один из них был женский.

«Сола!» – догадался я и понял, что мне все-таки удастся выбраться с острова. Метод Виктора сработал. Сола с Джерри купились, как последние идиоты. Любопытство, действительно, сильная штука.

Я стал незаметно подбираться к возвышенности. Местность, усыпанная валунами разной величины и поросшая кустами, позволяла это делать.

Сола с Виктором о чем-то разговаривали. Джерри, наверное, сидел где-то неподалеку и наблюдал. Если он не выйдет, то мне придется проследить за Солой и выяснить, где они прячутся в ожидании шхуны. Ребята сейчас, видимо, счастливы и полны самых радужных надежд.

Нападать придется ночью, потому что Джерри, если ему представится такая возможность, пристрелит меня безо всяких колебаний. А ночью он, скорее всего, будет спать. Сола – умная и коварная штучка, похоже, я ее недооценивал, но для авантюры, на которую она пустилась, ей следовало бы подыскать другого мужчину, а не этого ни к чему не способного ублюдка. Да, странная вещь любовь.

Я подполз еще ближе и находился метрах в пятидесяти от них, когда Виктор друг встал и, обхватив Солу за талию, прижал ее к себе. Та стала вырываться. И тут из кустов, торчащих метрах в двадцати впереди меня, появился Джерри. Он бежал, размахивая пистолетом, на спине у него висел рюкзак. Увидев его, Виктор отпрянул от Солы. Пришло самое время вмешаться, пока Джерри, чего доброго, не пришил старика. Я вскочил и бросился вслед за Джерри, стараясь производить как можно меньше шума. Сола в это время размахнулась и влепила старику пощечину.

Я нагонял Джерри. Он бежал, не оглядываясь, целиком занятый тем, что происходило у костра, но зато меня могла заметить Сола. Виктор словно прочитал мои мысли, и опять прижал ее к себе.

Джерри я нагнал, когда до Солы с Виктором оставалось несколько метров. Я прыгнул на него и сбил с ног весом своего тела.

Джерри лежал подо мной. Пистолет он выронил.

На меня вдруг накатило бешенство. Я схватил ублюдка за волосы, поднял на ноги и, придерживая одной рукой, принялся другой лупить его по физиономии. Когда у Джерри закатились глаза, я отпустил его, и он кулем повалился на землю.

Подняв с земли пистолет, я сказал:

– Виктор, отпусти ее.

Услышав мой голос, Сола на миг застыла, а затем резко обернулась.

– Впрочем, если хочешь, можешь ее поиметь прямо сейчас, – добавил я, глядя Соле в глаза.

– Такое удовольствие мне уже не по плечу, – ответил старик.

– Тогда свяжи этого типа, пока он без памяти, – кивнул я на Джерри.

Виктор связал ноги Джерри его собственными брюками, а ремнем от своих брюк стянул руки. Сделал он это очень грамотно. Старик был еще хоть куда.

– Знаешь, Вечер, я тебе помог, – сказал он. – Что ты с ними сделаешь, меня не интересует. Ты имеешь полное право решать, как с ними быть, а я пока подожду тебя вон там, – Виктор махнул рукой в сторону бухты. – Заодно поищу место, где они прятались. Может быть, там осталась какая-нибудь еда.

Держа Солу на мушке, я поднял с земли рюкзак Джерри и развязал его. Картины были там. Я подумал, что все складывается как нельзя более удачно, и если бы Эдгар не сидел за решеткой, а находился рядом со мной, можно было бы считать, что наша экспедиция удалась. Если бы, конечно, не Сола. Впрочем, найти другую женщину гораздо проще, чем десяток-другой миллионов долларов, так что Эдгар вскоре утешился бы кем-то другим. Клин клином вышибают.

Сола нагнулась поправить ремешок на сандалии, и я увидел в разрезе платья ее смуглые полные груди. Она внезапно подняла глаза и поймала мой взгляд. Мне стала понятна ее уловка. «Женщина!» – усмехнулся я. Она решила откупиться от меня тем, что у нее еще осталось. В такой ситуации это недорого стоило и потому было не столь желанно. Но все же я был не против, хотя бы потому, что желал доставить удовольствие Джерри, уже пришедшему в себя.

Я сделал шаг вперед. Посмотрим, на какие жертвы ты способна. Сола спустила бретельки на платье и обнажила себя до пояса, затем медленно задрала платье, прилегла на валун, оперлась об него локтями и облизнула губы. Я подошел к ней вплотную. Она, не отрывая от меня взгляда, раздвинула ноги. Эта женщина сейчас была готова на все.

Я расстегнул брюки и схватил ее за волосы. Она делала это так, словно хотела этого всю жизнь, всхлипывая и постанывая. Ствол пистолета не сильно, но вполне ощутимо упирался ей в спину. Рядом, в двух метрах от нас, извивался всем телом Джерри. Он безуспешно пытался сдержать вой, который тонкой струйкой сочился через его губы.

– Сука! – медленно выговаривал я Соле. – Ты хотела одновременно всего, и любви и богатства, но это еще полбеды. Ты захотела заграбастать жар чужими руками и вместо благодарности бросила нас на съедение своим черным братьям.

Я оторвал ствол пистолета от спины Солы, провел им по ее животу и медленно погрузил между ног женщины. Она вздрогнула и напряглась, но потом расслабилась.

Сола сделала все до конца и теперь сидела передо мной на камне, бесстыдно облизывая губы.

Я отвел от нее взгляд, скользнул им по Джерри, а затем попытался отыскать глазами Виктора, но его нигде не было видно. Спустя какое-то время мой взгляд снова остановился на Соле.

– Сними платье! – сказал я.

Сола приподнялась и одним движением освободилась от него, затем разорвала узкую полоску трусиков, и они медленно сползли вниз по ее ногам. Потом она легла животом на камень и обхватила его руками, выражая вполне понятное намерение. Я не заставил себя долго ждать. Джерри выл во всю силу своих легких. Чем еще можно так растоптать мужика, как не тем, что я проделывал сейчас с Солой на его глазах. Я не собирался щадить этого подонка. Мне хотелось провести Джерри по всем кругам ада, а времени было с избытком, и потому я не спеша вытворял с Солой все, что только может сделать мужчина с женщиной. Пистолет, чтобы он не мешал, я опустил во внутренний карман куртки.

Сола была послушной. Она хотела жить. Возможно, таким путем она хотела выкупить и жизнь Джерри, но это уж навряд ли. Да и будет ли она ему нужна после этого?

– Сола! – кричал Джерри. – Что ты делаешь, Сола!

– Сегодня вечером придет шхуна, – шепот Солы перемежался ее хриплыми стонами. – Мы поделим картины на три части, и ты будешь иметь меня сколько захочешь. Только не убивай нас. Слышишь?! – Сола прервала свой шепот длинным стоном, и в это время мне в спину уперся ствол пистолета.

– Скачки закончены, сэр! – произнес кто-то на жутком английском.

* * *

Настоящий англичанин никогда, наверное, не уловил бы смысла в этом невнятном наборе слов, но я все понял и, отпустив Солу, обернулся.

Передо мной стоял здоровенный негр в камуфляже. Он сначала внимательно рассмотрел меня, потом взглянул на Солу, и в его глазах появился интерес.

– Дювалье! – сказал я и кивнул на женщину.

Сола шевельнулась, но негр что-то сказал ей, и она покорно затихла на камне в той же позе. Затем он достал из кармана пластиковую карточку и бросил мне.

Я рассмотрел ее. Наверное, это было удостоверение какой-то особой полиции или службы безопасности, и парень являлся ее офицером, чином, по крайней мере, не ниже капитана.

Я бросил карточку обратно. Он поймал ее и сунул в карман, затем раскрыл одной рукой рюкзак с картинами, поворошил их, удовлетворенно улыбнулся и, кивнув на рюкзак и на Солу, произнес на том же подобии английского:

– Все, что находится на Гаити, принадлежит народу Гаити.

Верзила повел стволом пистолета в сторону, показывая, чтобы я отошел от валуна, на котором была распростерта Сола.

– Откуда ты знаешь про картины? – спросил я.

Парень усмехнулся.

– Сокровища дока Дювалье. Все знают. Убиты три священника. Возле дома пастора Абенклера куча разломанных картин. Что-то в них искали, а раз убили священника, значит, нашли. Я один это понял.

«Значит, один и пришел, – в свою очередь, понял я. – Как вот только ты нашел нас? Может, повезло или у службы безопасности больше возможностей и мозгов, чем у простых полицейских?»

Чернокожий особист взмахнул пистолетом, приказывая мне отойти от валуна и лечь на землю лицом вниз. Когда я сделал это, он не спеша расстегнул брюки. Я увидел, что за инструмент он вытащил оттуда, и мне на миг стало жалко Солу. Она тоже увидела это и попыталась было вскочить, но этот тип схватил ее за ноги и потянул на себя. Тут же раздался вопль Солы, он продолжался чуть ли не целую минуту и наконец смолк. Я посмотрел через плечо. Парень огромным телом просто плющил Солу, не забывая при этом держать меня на мушке пистолета. У меня тоже был пистолет, но я не имел возможности быстро его достать. К тому же этот тип наверняка владел оружием в несколько раз лучше, чем я. Так что я лежал и помалкивал.

Сола снова закричала. Несколько минут назад я занимался с ней тем же, но это не было для нее пыткой, а то, что происходило сейчас, иначе и нельзя было назвать.

Парень, наконец, достал свою штуку из Солы и стал подбираться с ней к ее лицу, и в это время Джерри захохотал. «Тронулся», – понял я, бросив на него взгляд, и тут раздался еще один вопль. Он был, пожалуй, громче всех, которые звучали здесь до него. Это орал наш незваный гость. И было от чего: самую дорогую его конечность Сола терзала сейчас зубами.

Мне хватило всего пары секунд, чтобы оказаться за ближайшими камнями. Бедолага успел сделать по мне выстрел, но промазал. Я бы очень удивился, если бы он попал. Каким бы ты ни был стрелком, но когда некая часть твоего тела зажата в чьих-то зубы, вряд ли тебе по плечу меткий выстрел.

Я достал пистолет, но и противник тоже не зевал. Он подхватил Солу, прикрылся ею и в одно мгновение оказался за выступом скалы. Рюкзак с картинами остался лежать примерно в равной удаленности от каждого из нас. Мы обменялись несколькими выстрелами, потом этот тип сделал попытку зайти мне во фланг. Я пресек ее очередным выстрелом, и у меня осталось всего два патрона. Я перестал стрелять. Несколько минут каждый из нас не предпринимал никаких действий, оба обдумывали создавшееся положение.

Между нами лежала добыча – рюкзак с картинами. Ни один из нас не мог взять его, и уйти без него тоже не мог. Я осторожно выглянул из-за камня и увидел, что мой противник делает то же самое. Мы выстрелили одновременно. При этом затворная рама моего пистолета оказалась в заднем положении. Это означало, что патронов в пистолете больше нет. Похоже, я просчитался. Видимо, Джерри, пока пистолет находился в его руках, уже успел из него разок пальнуть.

Было самое время уносить ноги, но картины лежали всего в десяти метрах от меня.

Я быстро выглянул из-за камня, и две пули, одна за другой, просвистели над самым моим ухом. Я спрятался, а потом снова выглянул и увидел, как Сола ползет к хохочущему Джерри. Черный тоже выглянул. Я наставил на него пистолет, и он мгновенно убрал голову за скалу, а через минуту размышлений подал голос:

– Янки, патронов нет!

Вряд ли он говорил это о себе.

Я промолчал, тогда он снова повторил:

– Янки, патронов нет!

И я снова ничего не ответил.

Он некоторое время молчал, а потом опять завел свою песню:

– Янки, патронов нет! – только теперь он добавил еще одну фразу:

– Иди руки голова, патронов нет, – то есть, выходи, руки за голову. Он предлагал мне сдаться.

Я молчал, а противник продолжал уговаривать меня сдаться до тех пор, пока я не понял, что у него тоже кончились патроны.

«Все-таки у Дювалье кадры были лучше», – подумал я, имея в виду Виктора.

Я встал и направился к рюкзаку с картинами.

Он тоже вышел из-за скалы и двинулся мне навстречу, выставив перед собой пистолет:

– Руки голова, янки! – опять завел он свою песню.

– Да пошел ты, обезьяна! – сказал я по-русски и протянул руку к рюкзаку.

Негр чуть замешкался, а потом бросился на меня.

Я был готов к этому и потому, отбросив тело назад, успел уйти от удара здорового черного кулака и одновременно пнуть супостата ботинком под коленную чашечку. Он коротко рявкнул от боли и, откатился назад. Очевидно, этот человек никак не ожидал получить отпор, но теперь, поняв, что нахрапом меня не взять, даже при таком ощутимом преимуществе в весе и росте, стал, чуть прихрамывая, кружить вокруг меня.

Но он еще не до конца понял, с кем имеет дело, потому что попытался достать меня примитивной прямолинейной атакой – сделал шаг в мою сторону и выкинул вперед ногу. Я сделал то же самое, но гораздо быстрее. Моя нога впечаталась ему в живот, но пресс у парня оказался железобетонный, потому что он даже не согнулся, хотя и отлетел назад.

В его глазах появилось удивление, но не обескураженность, и он снова бросился на меня, похоже, собираясь сократить дистанцию до минимума. Я отбил атаку серией ударов и расквасил ему нос. Глаза противника стали бешеными. Он вытер кровь с лица и бросился на меня в третий раз. Я решил, что не стоит оббивать кулаки об эту глыбу, и рывком вперед и одновременно в сторону попытался уйти за спину, но он неожиданно выбросил вбок свою длинную руку и обхватил меня за пояс. Я почувствовал, что мои ноги отрываются от земли, но в последний момент успел захватить его шею в замок. Это спасло меня от броска. Я крепко держал его за шею, а кроме того, успел заплести вокруг его ноги свою ногу.

Мы вместе свалились на землю. Понимая, что в партере он задавит меня как щенка, я резко ткнул его большим пальцем во впадину ниже кадыка, вывернулся из его рук, откатился в сторону и пытался встать, но его рука вцепилась мне в ногу. Он рывком подтянул меня к себе и удивительно проворно для своего веса провел захват на болевой.

«Нарвался на борца, – понял я. – Такому только дай за что-нибудь ухватиться. Моя нога оказалась в замке, и глазах уже начинало темнеть в глазах от боли. В последний момент я выкинул свободную ногу вверх и затем сверху вниз, как молот, резко опустил ее на физиономию противника. Когда я попытался проделать это снова, он прикрыл лицо рукой, ослабляя захват, и в этот момент я рывком освободил ногу.

Мы вскочили почти одновременно.

Негр снова бросился ко мне, на сей раз низко согнувшись, в попытке ухватить меня за пояс. Я, выбросив колено вверх, угодил ему в челюсть и опрокинул на спину. Кому-то другому такого удара вполне бы хватило для хорошего нокаута, но этого типа никак нельзя было унять, и он снова бросился на меня. Я выбросил ему навстречу кулак, вынуждая прикрыть руками лицо и, сделав резкий рывок вперед и влево, оказался за спиной противника. В следующий момент мои пальцы погрузились в его глаза. Легким движением кистей я опрокинул огромную тушу на спину и пнул ногой в почку. Его согнуло от боли, но, тем не менее, он смог прикрыться от следующего моего удара и даже попытался захватить мои ноги своими. Я вовремя отскочил, и он тут же поднялся.

Мы стояли лицом к лицу. Я оценивал свои шансы.

Это был здоровенный детина, килограммов на сто тридцать против моих ста с небольшим. Будь я в своей прежней форме, такая разница в весе не помешала бы мне сделать этого красавца, но сейчас – пятьдесят на пятьдесят. Однако попытаться стоило.

Теперь первым атаковал я. С минуту мы обменивались ударами. Он больше защищался, время от времени пытаясь достать меня ударами рук. Попасть под удар такой массы значило бы лечь и уже не встать, но я был ощутимо быстрее. Противник кипел, он опять попытался вплотную приблизиться ко мне, но, получив два хороших удара в голову, откатился назад и больше не пытался сократить дистанцию. Хоть его голова и была словно из бетона, однако он понял, что мой кулак даже из такой может выбить мозги.

Кончилось тем, что мы вымотались и встали в паре метров друг от друга, хватая воздух открытыми ртами, как две бешеных собаки.

Ситуация была тупиковой. Мы не могли одолеть друг друга, но в глазах у обоих по-прежнему горела решимость.

Я подумал, что в подобной ситуации очень важно вовремя расставить приоритеты. Что важней – свобода или картины. Трудно добровольно расстаться с десятком-другим миллионов долларов, но если не отдать картины, то этот негр так и будет здесь торчать до появления шхуны, и, чего доброго, ему на помощь придет подкрепление. Но если ему отдать картины, а заодно Солу и Джерри, то он уберется отсюда. Тогда ничто не помешает мне сесть на шхуну.

И в это время я увидел Виктора. Он появился из ближайших кустов, растущих за спиной моего противника. В правой руке Виктора был увесистый камень. Он помахал им в воздухе, имитируя удар. Я все понял и перевел взгляд на рюкзак с картинами, который находился метрах в трех от нас.

Я покрыл это расстояние в одну секунду и подхватил его, собираясь бежать. Противник тут же бросился мне наперерез и подмял под себя, здоровые черные лапы легли на мое горло. Едва он стал меня душить, как его пальцы ослабли, а туша, придавившая меня, обмякла и стала тяжелей. Я сбросил ее с себя и поднялся. Виктор стоял рядом. Его кофейные глаза, чуть прищурившись, смотрели на меня. Он бросил камень на землю и произнес:

– Этот готов, но вместо него могут придти другие.

Я поднял с земли рюкзак. Теперь в придачу к свободе у меня были еще и картины. Это можно было назвать счастливым концом, хотя и довольно условно.

– Когда они придут, нас уже здесь не будет. Сегодня вечером к берегу подойдет шхуна.

На лице старика забрезжила слабая улыбка.

– А мужчина с женщиной? – спросил он.

Я оглянулся по сторонам.

– Они где-то здесь.

Виктор потянул меня за рукав, увлекая за собой.

Джерри я увидел на берегу. Он без устали подбирал с земли камни, рассматривал их, что-то бормоча, а затем бросал в воду. Лицо его при этом выражало досаду. Джерри существовал теперь в другом мире, недоступном для нас.

Солу мы обнаружили неподалеку от него. Она, абсолютно голая, сидела прямо на песке и, скорчившись, тихо подвывала. Моментами ее вой прерывался стонами.

Соле повезло меньше, чем Джерри. Она была в аду.

* * *

Шхуна пришла ночью. Сначала мы увидели зеленый огонь, медленно плывущий вдоль берега в нашем направлении, потом огонь замер на месте, прямо напротив бухты.

– Давай, Виктор, – сказал я.

Мы подхватили с земли надувную лодку, которую откопали и наполнили воздухом еще с вечера, и подтащили ее к воде. Затем я пару раз мигнул фонарем, и мне ответили тем же сигналом со шхуны.

Виктор забрался в лодку и, видя, что я медлю, спросил:

– Что-то не так?

– Подожди минутку, – сказал я после некоторого колебания и направился к скалам, возле которых сидела Сола.

По крайней мере в сумерках она была еще там.

Я чуть было не запнулся в темноте о ее тело, распростертое прямо на песке. У меня в голове мелькнула глупая мысль о том, что Сола умерла.

Я нагнулся и нащупал ее руку. Она оказалась горячей, даже слишком горячей. Похоже, у Солы был жар.

– Сола! – окликнул я ее, но она лишь слабо пошевелилась в ответ.

– Сола! – опять окликнул я ее. – Шхуна пришла. Ты хочешь убраться с этого острова?

Сола продолжала молчать. Мне вдруг стало ее жаль. Передо мной лежало растоптанное, униженное и лишенное всего существо, которое совсем еще недавно было гордой и красивой женщиной, которая вполне могла бы осчастливить мужчину, но на свою беду связалась с ублюдком Джерри.

«Наверное, любовь – это и в самом деле болезнь», – подумал я и, подхватив Солу на руки, понес ее к воде. Она сначала вяло сопротивлялась, но потом затихла, а уже у самой воды я почувствовал на своей шее ее слезы. Потом она вдруг разрыдалась, вздрагивая всем телом. У меня было такое ощущение, что я держу на руках беспомощного бездомного котенка. «Мягкое у тебя сердце, Вечер», – подумал я, чувствуя, что сейчас готов простить Соле все.

Виктор удивленно смотрел на меня из лодки.

Нас встречал сам капитан. Лицо его ничего не выражало. Пожимая мне руку, он лишь сказал:

– Честно говоря, я не был уверен в том, что вам удастся обтяпать свое дельце и унести ноги.

– Дельце мы обтяпали, но мои наниматели в последний момент попытались надуть друг друга…

– И в результате вы ничего не получили, – закончил за меня капитан. – Так часто бывает. А что с ней? – капитан кивнул на Солу, закутанную в мою куртку.

– Она больна. На судне есть доктор?

– Конечно. Несите ее в каюту. Он сейчас придет.

Капитан обернулся и отдал команду. На мачтах шхуны появились паруса, и она понеслась в темный океан, оставляя за кормой Гаити.

Я отнес Солу в каюту для пассажиров, затем прошел на корму, где маячила одинокая фигура Виктора.

– Неужели все? – проговорил он. – До сих пор не верится, что завтра утром я проснусь и не почувствую запах немытого тела соседа и своего собственного, а вокруг будет только океан и полная свобода.

– Знаешь, Виктор, – сказал я, немного помолчав. – Человек по-настоящему никогда не бывает свободен. У него внутри живет какая-то алчная тварь. Она всем и заправляет.

Виктор ничего не ответил, а когда я уже собрался уходить, произнес:

– Просто человеку не хватает тюрьмы, чтобы понять, как на самом деле ему мало надо.

– А чего тебе надо, Виктор?

– Мне? Просыпаться по утрам и не видеть перед собой решетки, просто идти по улице и останавливаться там, где ты хочешь и когда хочешь, а не по команде конвоира. Ну, может быть, иногда стаканчик рома и сигарету. Я старик, и мои желания скромны.

На другой день, вызвав меня в свою каюту, капитан достал из сейфа наши паспорта и положил их на стол.

– Что ты собираешься делать в Нью-Йорке, мистер? – спросил он.

– Меня зовут Алекс, – сказал я вместо ответа.

– Джордж. Джордж Севеда! – капитан встал и протянул мне руку.

– Кстати, спасибо за кокаин, – произнес я, пожимая ее. Если бы не он, я бы здесь не сидел.

Капитан достал из буфета бутылку виски и два стакана.

– И где бы ты сидел, Алекс? – спросил он, когда мы выпили за знакомство.

– В гаитянской тюрьме. Возможно, пожизненно.

Джордж молча покачал головой.

– И еще, капитан, так уж получилось, что у одного из наших людей нет документов. Он помог бежать мне из тюрьмы, и я не мог оставить его на острове.

– Этот старик-негр? – спросил Джордж.

– Да!

Джордж задумчиво повертел в руках стакан.

– Ладно, ничего страшного, мне приходилось возить и такой груз.

– Негров?

Капитан отрицательно покачал головой.

– Мексиканцев. Так что твоего старика мы спрячем как надо. Кстати, мой дальний предок тоже был негром.

– Не может быть! – я удивленно посмотрел на Джорджа. Предо мной сидел абсолютно белый человек, без всякой примеси какой-либо цветной крови.

– Моя бабушка была квартеронкой, а прапрабабушка – черной рабыней на самом юге Алабамы. Моя мать по внешнему виду выглядела как настоящая мулатка, а отец являлся выходцем из шотландской семьи. В молодости он был абсолютно бешеным мужиком с бешеной кровью, которая вчистую выкосила во мне все гены моих черных предков. А еще говорят, что кровь темных сильней, чем кровь белых.

* * *

Над вечерним Нью-Йорком висело свинцовое небо, точно такое же, как в день нашего отплытия. Но, несмотря на это, город казался чуть ли не родным домом.

Шхуна встала на рейде, и нас доставила к берегу шлюпка.

На прощание, пожимая капитану руку, я сказал:

– Джордж, когда будешь в Нью-Йорке, заходи к нам в «Ноев ковчег». Не пожалеешь. У нас самые красивые девушки в Нью-Йорке.

При слове «девушки» глаза капитана на миг блеснули. Он вздохнул и хлопнул меня по плечу.

– Зайду, Алекс. Да, доктор сказал, что вашей женщине требуется постельный режим, хотя бы на неделю, и абсолютный покой, чтобы никаких эмоций.

На берегу я попрощался с Виктором и сказал ему:

– Если будет трудно, заходи. Адрес знаешь. И вот еще что, – я вытащил из-за пазухи небольшое полотно. – Это тебе на первое время.

Он некоторое время смотрел на меня, словно пытаясь понять, что мной движет, потом взял полотно, сунул его в карман и, пожав мне на прощание руку, не спеша зашагал вдоль набережной, вдыхая сырой, холодный воздух свободы. Похоже, его сейчас не заботило, где он будет ночевать сегодня ночью и что есть. Он был всецело поглощен другим, тем, что может беспрепятственно идти по улице среди хорошо одетых, свободных людей, мимо сверкающих витрин с добротными вещами и высотных домов с чистыми подъездами. Пока ему нужны были лишь ощущения.

«Ведь свобода – это всего лишь ощущение. Ощущение, которое не купить», – неожиданно всплыло в моей голове.

Я вдруг понял, что стал старше, и жизнь теперь не мелькает у меня перед глазами рваными фрагментами, как будто я вижу ее с ринга. Теперь она как бы замедлила свой бег, давая возможность внимательней всматриваться в нее.

Потом из шлюпки на берег поднялась Сола.

– Тебе есть куда идти? – спросил я.

Она неопределенно пожала плечами.

– Послушай, Сола, – сказал тогда я. – Человек, какой бы он ни был, не должен жить на улице, как собака. Ты будешь жить в баре, в комнате Эдгара. Витусу я ничего не скажу, и вообще никто ничего не узнает. Когда окрепнешь, иди куда захочешь. Но если появится желание, можешь работать в баре, как и прежде.

Погода была паршивой. Время от времени с неба срывался легкий снег. Он тут же таял на асфальте, оставляя мокрые пятна. Мы стояли у самой воды, от нее тянуло сырым холодом.

Сола поежилась и молча кивнула.

Потом, когда мы уже ехали в такси, я спросил у нее:

– Скажи мне, почему ты выбрала Джерри? Пойми, я не собираюсь читать тебе нравоучения. Я скорее пытаюсь понять жизнь, в данный момент – женщину. Почему она выбрала не того мужчину, который ее любил и был достоин ее, а ни на что не способного слизняка? Сола, – продолжал я, глядя на ее четкий профиль, – ведь Джерри был животным, ни на что не годным, кроме каких-нибудь пакостей. Он даже не смог тебя защитить.

– Я сама не знаю, – после долгого молчания ответила Сола. – Наверное, он появился в том миг, когда я нуждалась в мужчине, который был бы со мной рядом. Если бы в том момент мне подвернулся Эдгар, то это был бы он, но подвернулся Джерри. Да, он был плохим человеком. Это была его идея сдать вас с Эдгаром полиции, а снотворное он вез еще с Нью-Йорка. Но ко мне он относился хорошо. Я привязалась к нему. Конечно, Эдгар был несомненно лучше во всех отношениях…

– Тогда почему?

– Почему? – Сола усмехнулась. – А почему ты не спишь с Розой или Тайо? Они ведь классные девочки и не откажут тебе, а ты прямо-таки сочишься желанием. Нет, у тебя что-то сидит в голове такое, что ты и сам не можешь понять и спрашиваешь у меня. Почему ты не любишь Америку, которая тебя приютила, и где тебе живется совсем неплохо? Почему ты все время думаешь о России, в которой тебе жилось не сладко, иначе бы ты не покинул ее? Не знаешь, что сказать? Вот и я не знаю, почему я осталась с Джерри, а не перекинулась сразу на Эдгара.

Такси подъехало к бару и остановилось.

Вертеп слабо светил вывеской в наступающих сумерках. Мы стояли перед его дверями. Сола чуть качнулась и ухватилась за меня рукой. Она была еще совсем слаба. Придерживая ее за талию, я толкнул дверь.

Внутри было пустовато, всего человек шесть-семь случайных посетителей. У стойки Фред и Нина о чем-то разговаривали с Хосе. Услышав звук хлопнувшей двери, они повернули головы и некоторое время разглядывали нас.

– С приездом, – осторожно обронил Фред.

Я кивнул в ответ и спросил:

– Витус где?

– Наверху, в кабинете, – ответил Фред.

Я помог Соле сесть на стул и направился к лестнице.

Когда я вошел, Витус сидел спиной к двери и смотрел на улицу через мокрое стекло. Обернувшись на стук, он молча уставился на меня.

– Здравствуй, Алекс, – наконец сказал он, а потом задал вопрос, на который мне очень не хотелось отвечать: – Где Эдгар?

Я вздохнул.

– Он на Гаити. В тюрьме. Нас поймали. Мне удалось бежать. Но я знаю, как ему помочь. У меня есть кое-что.

Я тряхнул перед Витусом рюкзак с полотнами.

– Неужели подлинники? – удивленно произнес Витус, поглаживая картины рукой.

– Надеюсь, что так, – сказал я.

* * *

Через месяц после моего появления, ближе к ночи, в баре появился Кропоткин.

Я сидел в самом темном углу бара, недалеко от двери, ведущей на второй этаж, за одиночным столиком. Столик по моей просьбе поставил здесь Хосе. Отсюда был виден весь бар. При этом моя личность оставалась в тени. Когда сюда войдут охотники за моей шкурой, я увижу их первым. Я не сомневался, что сразу узнаю их. За время работы в баре я научился безошибочно определять, кто из вошедших наш клиент, а кто здесь совершенно не к месту.

Наверху, в комнате, я хранил пистолет, добраться до которого можно за десять секунд – четыре, чтобы подняться по лестнице, три, чтобы достигнуть двери, три, чтобы открыть замок. Кроме того, на улице каждую ночь торчал в своем чекере Ландисман. У нас была взаимовыручка – я снабжал его клиентами, он сообщал мне о любых подозрительных типах, которых замечал возле бара.

Кропоткин покрутил головой и спросил о чем-то Фреда. Официант указал рукой в мою сторону.

Кропоткин подошел ко мне, окинул бесцеремонным взглядом и заявил:

– Ваша шайка должна мне пятьдесят тысяч долларов.

– Допустим, – я отставил чашку с кофе в сторону. – А какое отношение это имеет ко мне?

– Прямое! Так что готовь деньги.

Я усмехнулся.

– Послушай приятель, я могу дать тебе от силы пару тысяч долларов и то взаймы.

Кропоткин проигнорировал мои слова и сказал:

– Ты подумай, где взять деньги. Хорошо подумай, а я через неделю-другую наведаюсь.

Он уже давно исчез за входной дверью, а я все смотрел на нее, пытаясь переварить услышанное, и все не переставал удивляться наглости этого типа, потом допил кофе и пошел к входной двери, чтобы выдворить из бара молоденькую белую проститутку, наверняка, студентку. Эти существа считали, что у них между ног имеется проходной подъезд, с помощью которого удобно решать массу проблем. Закончив университет, эти фригидные сучки при его помощи станут строить свою карьеру. Я мог понять Тайо, которая вынуждена зарабатывать проституцией, чтобы не подохнуть на улице с голода, но, тем не менее, не теряет женственности и в глубине души стыдится своего ремесла, но не эту циничную шлюшку.

Сегодня я не нуждался в услугах со стороны. В баре было достаточно женщин, и наши девочки скучали без дела. Зойка, как всегда, сидела за стойкой. Уже которую ночь перед ней стоял лишь бокал с безалкогольным коктейлем. Я опустился возле нее на банкетку.

– Что произошло, Зоя? Ты перестала прикасаться к спиртному?

– Не помогает, – ответила Зоя, глядя на меня серыми глазами.

– От чего не помогает?

Зоя неопределенно пожала плечами.

– От всего! Говорят, что жизнь – это клубок желаний, и стоит только его раскрутить, как человек превращается в живого мертвеца. Внутри него остается пустота, от которой постоянно мутит, как от вчерашней попойки. Но разве лучше, когда этот клубок не раскручен даже на одну десятую? Он же жжет, Алекс!

Я промолчал. Мне нечего было сказать Зое.

На рассвете, когда зал опустел и мы уже собирались закрываться, в баре возник пожилой джентльмен. Он был неестественно бледен и хорошо одет, даже слишком хорошо. С ним было что-то не так. Казалось, его точит изнутри какая-то болезнь, причиняющая сильную боль. Походка у джентльмена была тоже какой-то неестественной и не очень твердой, но на пьяного он не походил.

Он добрался до бара и что-то заказал себе.

Хосе, несмотря на то, что мы уже закрывались, поставил перед ним стакан.

Я вынес из подсобки щетку и принялся подметать пол, решив таким образом показать посетителю, что мы, вообще-то, закрылись и теперь тоже не прочь выпить.

Джентльмен сделал пару глотков, и в это время в баре появились еще два типа. Они неслышно скользнули через дверь и стремительно направились к стойке, доставая на ходу пистолеты.

Это было уже слишком. Нашему бару славы и так достаточно. Не хватало, чтобы в нем еще кого-то и пристукнули – это уже явный перебор.

Эти двое прошли мимо, словно я был шкафом или стулом – их не интересовал халдей с помелом. Но едва они оказались ко мне спинами, я сунул заднему под ноги щетку и он, споткнувшись, загремел на пол. Второй попытался оглянуться на грохот, но прежде чем ему это удалось, я зацепил его щеткой за шею и дернул на себя. Бандит стал падать прямо в мои объятья.

Джентльмен у стойки, услышав возню, обернулся и вовремя это сделал, так как бандит, которого я свалил первым, уже поднимался на ноги.

В руках у джентльмена неожиданно оказался пистолет. Два выстрела, которые он, не целясь, произвел из него один за другим, не оставляли сомнений в том, что передо мной настоящий мастер. Пули пробили едва успевшему встать типу плечо и правую кисть, сжимавшую пистолет.

Затем джентльмен мгновенно переместил ствол на второго убийцу, находившегося в моих объятьях, но я уже обезоружил его.

– Спасибо, сынок! – произнес джентльмен тихим, чуть надтреснутым голосом, а затем так же тихо скомандовал: – Мордой на пол, ублюдки! – но это уже относилось не ко мне.

Когда оба типа беспрекословно выполнили команду, джентльмен попросил телефон и куда-то позвонил. После этого ему стало хуже. Он откинулся спиной на стойку бара, и лицо у него из бледного стало серым.

– Может, вызвать врача? – предложил я ему.

– Врач уже едет, – почти шепотом произнес джентльмен. – Но я могу потерять сознание. У меня дыра в боку. Если это случится, не дай мне свалиться со стула и подержи на мушке этих скотов.

Когда в двери ввалились человек шесть хорошо одетых молодчиков, я поддерживал правой рукой джентльмена, от которого ускользало сознание, а левой держал его миниатюрный пистолет, ствол которого был направлен на лежащих на полу типов.

Вошедшие тоже поначалу достали пистолеты, но, разобравшись, что к чему, убрали их. Трое тут же подхватили пожилого джентльмена на руки, остальные пинками подняли лежащую на полу парочку и погнали ее к дверям.

Все это произошло за какую-то неполную минуту.

– Даже спасибо не сказали, – услышал я за спиной голос Хосе и оторвал взгляд от хлопнувшей входной двери.

– Зачем ты этот сделал? – спросил меня Витус.

– Машинально, – ответил я. – Зачем бару дурная слава.

Витус покачал головой и ничего не сказал.

* * *

Следующие полтора месяца прошли без каких-либо событий. Витус все хлопотал насчет Эдгара, бегал по каким-то инстанциям, но каждый раз после таких походов возвращался в бар мрачным, неизменно заказывая виски.

– Выпьешь со мной, Алекс? – обращался он ко мне.

Я соглашался. Мне тоже было не очень весело, и это еще мягко говоря. Сразу после прибытия в Нью-Йорк я позвонил Лерке, но ее телефон по-прежнему был отключен, Парадокса тоже. Тогда я набрал еще один номер.

– Алло! – отозвался голос бармена Славы.

Выслушав меня, он сказал, что про Лерку ничего не знает, а Парадокс находится в психдиспансере. Через два дня после моего исчезновения его нашли своей квартире в странном не проходящем ступоре.

Я дал ему адрес Лерки и попросил сходить к ней домой, а через три дня позвонил снова. Слава сказал, что дом продан, и там живут другие люди, которые ничего не знают о Лерке. Еще он сказал, что ходил к ее сестре и обнаружил пустой особняк, выставленный на продажу. Слава пообещал выяснить, что к чему. Мы договорились, что я позвоню ему через три недели, но и этот звонок ничего не дал. Слава сообщил, что муж Виолет умер, поэтому особняк и выставлен на продажу. Куда делась сама Виолет, никто не знает, даже ее бывший свекор. Похоже, сестер нет в городе.

– После того как ты исчез, Валерия две недели подряд приходила в бар, – добавил он напоследок.

«Ждала, надеялась, что я появлюсь», – подумал я, и внутри опять защемило.

Что можно предпринять в такой ситуации, я не представлял. Ждать, как предлагал Морозник? Но чего? Что Лерка вдруг сама войдет в этот вертеп? Но скорее всего, раньше сюда войдут люди той организации, о которой рассказал пастор Абенклер.

* * *

В начале следующего месяца Витус вошел в бар после очередного своего похода, сказал:

– Лед тронулся, – и впервые не предложил выпить. – Я вышел на нужных людей, – добавил он. – Конечно, все будет не так быстро, как хотелось бы, но надежда есть. Надо ждать, Алекс.

– Мне об этом уже говорили, – усмехнулся я.

Кропоткин почему-то все не появлялся, и я уже стал думать, что, может быть, он не придет вообще.

* * *

Приближалась весна.

Ночью, с пятницы на субботу, где-то за час до закрытия в бару появился какой-то очкастый тип. Он некоторое время потерянно бродил меж столиков, потом сел на диван под картиной, изображающей суккуба в бесстыдной позе, и уставился в одну точку.

Я подошел к нему и вежливо осведомился на предмет какой-либо помощи с моей стороны. Он поднял на меня глаза, и они неожиданно заблестели дикой радостью.

Очкарик вскочил и, ткнув в меня пальцем, заявил:

– Вечер!.. Где Зоя? Я ищу Зою, – он изобразил руками в воздухе женский силуэт. – Зоя! Твоя знакомая, ты помнишь?

– Помню, – сказал я, узнав очкарика.

Это был тот самый тип, которого я преподнес Зое как режиссера из Голливуда.

– Мне нужно увидеть ее как можно скорее.

– Зачем? – холодно поинтересовался я.

– Я снимаю фильм. Я режиссер, и мне требуется девушка на главную роль. Зоя – прирожденная актриса!..

Я медленно опустился на диван рядом с очкариком и произнес на русском:

– Вот это дела!

– Что? – уставился на меня режиссер.

– Нет, ничего. Попробую ее найти, – сказал я и стал думать, где сейчас может быть Зойка.

Она уже три дня подряд не появлялась в баре, и это настораживало.

– Где вы остановились? – спросил я.

– Отель «Хилтон», – произнес режиссер и протянул мне визитку.

«Ого! – подумал я. – Высокий класс! «Хилтон» – это не какая-нибудь конура. «Хилтон» – это «Хилтон»! Чтобы в нем остановиться, нужны хорошие деньги».

– Сколько вы пробудете в Нью-Йорке? – спросил я.

– Сегодня ночью улетаю, – ответил очкарик. – Мне нужна Зоя.

– Что ж, я найду ее вам, – произнес я и поднялся с дивана.

– Будьте в отеле и ждите.

На прощание очкарик долго жал мне руку.

– Спасибо, я вам очень обязан! – несколько раз повторил он.

– Не стоит благодарности! – отвечал я ему, прикидывая, где в такое время искать Зою.

Хорошо, если она сейчас дома. А вдруг ее там нет?

Когда режиссер исчез за дверью, я подошел к стойке и спросил:

– Хосе, ты знаешь точный адрес Зои?

Хосе назвал улицу и, немного поразмыслив, номер дома.

– Квартиру не знаю, – сказал он. – Но там есть привратник. Спросишь у него.

Я окинул глазами пустеющий бар.

– Я поехал, Хосе. Дело срочное. Зое предлагают главную роль в фильме.

– Удачи! – произнес Хосе.

Я вышел на улицу и увидел возле бара два такси. В одном маячил унылый профиль Ландисмана.

– В Квинс! – сказал я, садясь к нему в машину. – И побыстрей.

– Алекс! – обрадовался Ландисман, заводя мотор – А я уже думал, что придется пустому отваливать.

Над Нью-Йорком занимался рассвет. Он был серо-грязного цвета. На пустых улицах кое-где поблескивали лужи, прихваченные за ночь льдом, и ничего не говорило о том, что кому-то в этом городе спозаранку привалило счастье.

– Вот, семьдесят первый номер, – произнес Ландисман и остановил такси возле четырехэтажного дома.

– Жди меня, – сказал я и, выбравшись из машины, дернул ручку входной двери.

Она не открылась. Тогда я нашел кнопку звонка и нажал ее.

Некоторое время было тихо, и тогда я позвонил еще раз.

Дверь открыл толстый старик с помятым лицом.

– Мне нужна Зоя Ковалевская, – сказал я.

– Сожалею, – пробурчал старик. – Но она съехала с квартиры.

– Когда? – спросил я.

– Часа полтора назад.

«Нет, так не бывает. Человек столько ждал, и ему не хватило всего лишь каких-то жалких полутора часов, чтобы дождаться своего счастья», – подумал я и, повернувшись спиной к двери, услышал, как она захлопнулась.

– Ерунда собачья! – сказал Ландисман, трогая машину. – Кто же съезжает среди ночи.

Я посмотрел на него и сказал:

– Стоп!

Через минуту моя рука опять давила кнопку звонка на двери дома номер семьдесят один.

На этот раз открыли быстро.

У старика было очень недовольное лицо.

– Я же сказал, мадам съехала, – произнес он.

– Может, вы ошиблись? Кто же съезжает среди ночи. Блондинка с красивыми ногами…

– Я не ошибся, – произнес старик и подавил зевок. – Ничего удивительного, если человеку нужно в аэропорт.

– Что же ты молчал, старый хрен! – рявкнул я на старика, и он отпрянул в глубь подъезда, захлопывая дверь.

– Давай в аэропорт, – сказал я Ландисману, садясь в чекер. – Гони во всю, сколько можешь выдавить из своего утюга.

Ландисман старался. Мимо мелькали дома, голые деревья и первые прохожие.

– Куда мы так спешим? – спросил он.

– Хочу счастье догнать! – ответил я.

– Свое, что ли?

– Свое вряд ли, за чужим торопимся.

– Ну, хоть за чужим, – сказал Ландисман, обгоняя два такси подряд. – Все равно доброе дело. Может, хоть кому-то в этой жизни еще подвезет.

– Может, и подвезет, – сказал я. – Если только аэропортом не ошибемся.

Зоя могла лететь и не в Россию.

– Ставь машину, пойдем со мной, – сказал я Ландисману, когда мы прибыли в аэропорт. – Поможешь искать.

– Кого? – спросил он.

– Ты когда-нибудь был у нас в заведении?

– Приходилось пару раз.

– Видел там блондинку с шикарными ногами?

– Русская… Зоя, кажется.

– Да. Ее и смотри.

Войдя в аэровокзал, мы с Ландисманом разделились. Он пошел по левой части здания, я – по правой.

Мне на глаза попалось табло с расписанием вылетов самолетов. Я пробежался по нему взглядом и понял, что все мои старания напрасны. Зоя улетела сорок минут назад. Рейс Нью-Йорк – Москва.

Я посмотрел по сторонам и присел на ближайшую лавку. На душе было пусто и гнусно. Вокруг раскинулся огромный, почти пустой вокзал и холодное сырое утро. И деваться от всего этого было просто некуда.

Потом я увидел Ландисмана, который шел ко мне и издалека подавал какие-то знаки руками.

– Она в кафе, – сказал он, подойдя ближе.

– Наверное, тебе показалось, – покосился я на него, не трогаясь с места.

– Ничего подобного! – вдруг вспылил Ландисман. – Ты что, думаешь, я всю жизнь таксистом работал? Да у меня память на лица дай боже…

Я, не дослушав его, рывком поднялся с места.

– Где кафе?

– Вон там, – Ландисман указал на дальний угол аэровокзала.

Я двинулся к кафе широким размашистым шагом.

– Да если бы я и лица не помнил, то разве ее ноги можно спутать с какими-то другими? – на ходу говорил Ландисман, едва поспевая за мной.

– Чего же не подошел, если узнал?

– Да у ней такое лицо было, что я не решился, – ответил Ландисман.

Я увидел Зою через стеклянную дверь кафе. Она сидела за столиком, на котором стояла чашка кофе. С лицом у нее действительно что-то произошло. Оно было отстраненным, как у наркомана, и словно не живым.

– Зоя! – окликнул я ее, войдя в кафе.

Она медленно повернула ко мне голову.

– Кто тебе успел настучать, что я здесь? Спасать примчался?

– Да брось ты, Зойка… – начал было я.

– Поздно, Алекс, слишком поздно. И теперь никто, поверь, никто не сможет мне помешать, точно так же, как никто не смог помочь. Я умерла два дня назад, понял, и теперь везу свой труп в Россию, потому что в этой земле мне лежать противно.

– Послушай, Зоя, – я взял ее за рукав пальто. – Твой самолет уже улетел.

Зоя поднялась со стула.

– Не улетел, просто задержка рейса.

Я поднялся вслед за ней.

– Отстань от меня, иначе я позову полицию! – крикнула Зойка, побежала к выходу из кафе, и в это время объявили посадку на ее рейс.

Она торжествующе улыбнулась мне через плечо и побежала дальше по коридору.

– Постой! – бросился я вслед за ней. – Тебя приглашают сниматься в кино. Тебя…

Зойка не слушала меня. Она продолжала бежать к выходу на посадку и успела заскочить в накопитель, прежде чем мне удалось перехватить ее.

Я метнулся вслед за ней, схватил за рукав и силой потащил обратно.

– Дура, вспомни того очкарика! – орал я чуть ли не на весь аэропорт. – Того режиссера из Голливуда.

– Какого к черту режиссера?! – на таких же тонах отвечала мне Зойка. – Брось ты эти дешевые трюки и отпусти меня, иначе я вызову полицию.

Но полиция уже и без ее призыва спешила к нам.

Два крепких бугая в форме попытались отодрать меня от Зойки, но у них ничего не вышло.

– У меня отходит самолет! – кричала Зойка.

– Это самоубийца, ее нельзя отпускать! – орал я прямо в лица блюстителям порядка, обхватив Зойку сзади и прижав ее к себе.

Один из полицейских неожиданно защелкнул на моих руках наручники, но теперь мне еще проще было держать Зойку в своих объятьях.

Нас так и притащили в участок – в обнимочку. Ландисман шел следом, держась чуть в сторонке.

В небольшом помещении участка за столом скучал сержант. Увидев нас с Зоей, он оживился.

– Этот тип не пускает женщину на посадку в самолет, – доложили полицейские.

– Освободите ее, – приказал сержант.

Полицейский снял с моих рук казенные браслеты, и тут до меня дошло, что нужно срочно менять тактику.

– Сержант, эта женщина террористка, ее нельзя пускать в самолет. Возможно, у нее в сумочке бомба.

– Он врет! – крикнула Зоя и кинулась к двери, но один из полицейских преградил ей путь.

– Позвольте вашу сумочку и документы, – произнес он.

– Я опоздаю на посадку.

– Мы должны установить вашу личность, – невозмутимо произнес полицейский и передал сумочку сержанту.

Тот не спеша принялся осматривать ее содержимое. Потом он долго рассматривал Зойкины документы и проверял их через компьютер. Закончив с этим делом, он потребовал у меня удостоверение личности. Я выложил его на стол и ощутил в груди легкую тревогу. Наступил ответственный момент. Если все, что говорил мне про удостоверение Эдгар, правда, то беспокоится нечего. Но ведь моего шефа тоже могли надуть.

Сержант сразу же забарабанил пальцами по клавиатуре компьютера, потом удовлетворенно цыкнул уголком рта и вернул мне документ.

– Итак, в чем дело? – уставился он на меня. – Почему вы не хотите, чтобы эта женщина села на самолет, и что за чушь вы тут несете насчет терроризма? Ее документы в порядке, и ее имя не значится в списках террористов.

– Она хочет улететь в Россию и там покончить с жизнью, а я пытаюсь не допустить этого. Вот и все.

– С чего вы это взяли? – спросил сержант.

– Она сама мне об этом только что сообщила.

– Что вы скажете на это? – сержант с любопытством посмотрел на Зою.

– Даже если это и так, кто может мне помешать?! – с вызовом заявила она. – Я не нарушаю закон.

Сержант задумчиво потер подбородок и уставился на меня.

– А вам не приходило в голову, что если вы не дадите улететь ей в Россию, она с таким же успехом покончит с жизнью в Америке? Прямо сейчас. Выйдет на шоссе и бросится под колеса автомобилю.

Я хитро улыбнулся и покачал в воздухе пальцем.

– Она никогда не сделает этого! Могу дать гарантию.

– Ну что же, если твоя гарантия покажется нам убедительной, мы тебя отпустим.

Я перевел дух и посмотрел на Зою.

– Ты помнишь того очкастого типа из Калифорнии, режиссера, с которым я познакомил вас в баре? Ты еще сначала не хотела к нему подходить. Ну, помнишь?

– Да, что-то припоминаю, – отозвалась Зоя, и в ее глазах впервые за все время появилась искорка интереса.

– Так вот, он заявился сегодня в бар и заявил, что он теперь сам снимает фильм в Голливуде, и ты нужна ему для главной роли. Он оставил мне свою визитку. Живет в отеле «Хилтон». Он будет ждать тебя там до вечера, – я достал из кармана кусочек картона и протянул его Зое.

Ноги у нее вдруг стали подгибаться. Однако полицейские успели подхватить Зою и усадить на стул.

– Что же ты раньше молчал? – спросила она.

На Зойкины глаза наплывали слезы, но она улыбалась.

– Это я-то молчал?! – удивился я. – Да я так орал, что об этом теперь знает даже туалетная тетя, которая собирает там центы за его использование.

– Здесь автоматы, Саша, – сказала Зойка и вдруг, поднявшись со стула, нежно поцеловала меня в щеку.

Мы говорили по-русски. Потом Зойка обратилась к полицейским:

– Я не буду пытаться покончить с жизнью, я еду сниматься в кино, в Голливуд!

Полицейские какое-то время озадаченно смотрели на ее, а потом на их лицах стали появляться улыбки. Сержант встал и протянул мне руку.

– Ну что ж, примите мои поздравления, мистер. Вы спасли жизнь этой девушке. Возможно, она будущая знаменитость. Надо запомнить ее имя.

Возле дверей участка уныло отирался Ландисман. Увидев нас с Зойкой, он облегченно перевел дух и произнес:

– Я думал все, хана!

* * *

Через полтора часа, доставив Зойку прямо в объятия режиссера, мы засели в двух кварталах от отеля в крохотном баре.

Шел восьмой час утра, и улица уже наполнялась народом, машинами и суетой.

Нас с Ландисманом это как бы не касалось. Мы жили событиями рассвета. Перед нами на столике стояли стаканы с виски.

– Ну, давай! А знаешь, хорошо бы вот так, как Зоя, раз и в дамках! – неожиданно добавил он.

– Не выйдет! – усмехнулся я. – Здесь по крупному рисковать надо. Все на карту поставить. Тогда, может быть. Но опять же, гарантии не дают. Ты думаешь, чего Зойка в Россию вдруг собралась? Она на самоубийство решилась. Думала, что ее песенка спета. Только в Америке умирать не хотела.

– Ты понял, какая женщина! – покачал головой Ландисман. – А улети тогда самолет вовремя – все, хана!

– Это судьба! – сказал я.

– Это точно! – подтвердил Ландисман. – Вот почему так – одни могут рискнуть, а другие нет?

– Просто у одних крыльев нет, а у других есть, и они в жизнь как с обрыва бросаются. Некоторые взлетают.

– У меня приятель был, – задумчиво сказал Ландисман. – У него жена ведьма. По крайней мере, за такую себя выдавала. Гадание на картах, снятие порчи и прочее. Погуливала. Однажды мой приятель застукал ее за этим делом и запустил в окно с четвертого этажа. «Если ты ведьма, – сказал он, – то взлетишь. Тогда прощу, что с ведьмы взять. А если вниз пойдешь – значит, просто блядь. Туда тебе и дорога».

– Ну и как, взлетела? – спросил я.

Яша махнул рукой.

– Где там. Мордой в газон по самые уши вошла, – а потом спросил: – А мы что же, без крыльев?

Я пожал плечами.

– Не даны они нам. В этой жизни – точно.

– Как будто другая будет.

– Говорят, что она есть, – сказал я, и мы оба уставились в широкое окно, глядя на утреннюю суету Нью-Йорка.

* * *

Я сидел за своим столиком и наблюдал, как Нина спаивает клиента. Делала она это виртуозно. Я слегка посочувствовал мужику и подумал, что галоп в таком деле неуместен, можно, чего доброго, вылететь из седла еще до финиша.

Время тянулось медленно. Я обошел зал, снова сел на место и подумал, что мои преследователи запаздывают с визитом. В России они отыскали меня гораздо быстрей. Моментами я даже забывал о них, и если бы не Лерка…

Я резко выдохнул, пытаясь избавиться от горечи, которая внезапно вползла в душу.

В первом часу ночи, когда зал был уже полон, ко мне приблизился какой-то невзрачный субъект и сказал по-русски, что на улице, за дверью стоит Кропоткин и хочет со мной поговорить.

– Скажи, сейчас буду, – ответил я и, подойдя к стойке, сказал Хосе: – Тут меня один тип спрашивает, Кропоткин. Он русский, ждет меня на улице.

– Что он хочет? – поинтересовался Хосе, откупоривая бутылку вина.

– Не знаю, пойду выясню.

– Ты там осторожней.

Я кивнул и направился к выходу.

Кропоткин стоял на углу один. Сунув руки в карманы, он смотрел куда-то в сторону.

Я подошел.

– Слушаю!

– Как насчет денег?

– Насчет каких денег? – холодно поинтересовался я.

– Сейчас узнаешь! – произнес Кропоткин и посмотрел мне за спину.

Услышав сзади шорох, я все понял и первым делом ударом локтя сбил с ног Кропоткина, а потом обернулся. Мне в лицо смотрели три ствола одновременно. Стойки их обладателей были до боли знакомы. «Земляки», – понял я и поднял руки.

Меня заставили сесть в машину и долго куда-то везли.

Потом машина заехала в гараж.

– Выходи! – приказали мне.

Я выбрался из машины и встал у стенки. Меня обступили несколько человек с чисто рязанскими физиономиями.

– Ну, что скажешь, – произнес Кропоткин.

– То же, что и раньше. Денег нет.

– Говорят, у тебя есть картины.

– Ну, есть какая-то мазня, цена десять долларов штука в базарный день.

– А ты нам покажи, и мы уж определим, что они стоят.

– Мне надо подумать.

Кропоткин криво ухмыльнулся.

– Вот и подумай. Здесь тебя ничто не будет отвлекать.

Меня оставили в гараже в полной темноте. Я кое-как устроится по-турецки, подсунув ступни под ягодицы, потому что пол в гараже был бетонный, и подумал о том, что Кропоткин, исходя из здравой логики, должен был предъявить денежные претензии не мне, а Витусу. Но, видимо, он посчитал более слабым звеном именно меня. Ну и ладно, посмотрим, что ты из меня выдоишь, господин Кропоткин.

Через некоторое время я задремал, а когда проснулся, попробовал определить время. Наверное, дело шло к утру. Потом мне опять удалось уснуть.

* * *

Проснувшись, я почувствовал, что, в общем-то, выспался, насколько это возможно в такой позе. Значит, времени уже немало, скорее всего, полдень.

Я дремал, когда по ту сторону жалюзи раздался звук подъехавшей машины, потом они стали подниматься.

Кропоткина не было. Вместо него в гараж вошли двое парней с теми же приветливыми рязанскими физиономиями. Один из них, освободив меня, коротко заявил:

– Свободен!

Я вышел из гаража и вдруг увидел улыбающегося господина Боде. Он стоял возле своей машины и махал мне руками.

– Это вы? – произнес я, подойдя к нему.

– Да, чико. Моя жена просила, чтобы я помог!

– Как вы узнали, где я?

– Ну, это оказалось несложно. Мы зашли ночью в бар и не увидели там тебя. Хосе сказал, что произошло. Я… – Боде на секунду замялся. – У меня есть некоторые связи, так что Кропоткина мы нашли быстро. Тебе лучше договориться с ним. Я внес за тебя залог в двадцать пять тысяч.

– Спасибо, мистер Боде, – произнес я.

– А! Чико, не стоит благодарностей. Когда я был молодым и глупым, тоже попадал в разные истории.

Возле бара Боде притормозил и, пожимая на прощание мне руку, сказал:

– Кропоткин ждет тебя в зале, надеюсь, вы договоритесь.

– Картины я ему не отдам.

Боде ухмыльнулся и подмигнул мне.

– Про картины никто вспоминать не будет.

Кропоткин сидел за моим столиком, перед ним стоял стакан с водкой и тарелка с ломтиками лимона. Увидев меня, он кивнул на стул и, едва разжав зубы, предложил:

– Присаживайся.

Я бросил на Кропоткина быстрый взгляд и понял, почему он сел именно сюда. Левая сторона лица у него была гораздо массивней, чем правая. Кто-то от всей души приложился к физиономии этого предприимчивого господина.

– Кто тебе этот старый бандит Боде? – невнятно спросил Кропоткин.

Я прикинулся, что плохо его понял и переспросил:

– Что?

– Боде, говорю! – Кропоткин чуть шире раскрыл рот и тут же поморщился.

– А, Боде! Мы друзья.

– Сделаем так. Ты будешь выплачивать мне каждый месяц по две тысячи, – сказал Кропоткин. – Год и один месяц. Итого двадцать шесть тысяч, одна из которых пойдет как компенсация морального вреда. Залог Боде останется у меня. Как вы будете с ним рассчитываться, меня не интересует, – Кропоткин опрокинул в себя стакан с водкой, поморщился, закусил лимоном и поднял на меня мутные глаза. – Ну, как предложение?

Я смотрел на его одутловатое лицо и прикидывал – доломать ли Кропоткину челюсть прямо сейчас и дать тягу или все-таки смириться с унижением, выплатить эти пятьдесят тысяч и остаться на теплом насиженном месте. Последний вариант выглядел предпочтительней.

– Ну?..

Я колебался, ощущая нестерпимый зуд в кулаках. Меня бесило то, что какая-то откровенная мразь пытается сделать меня своим должником.

– Согласен.

Кропоткин встал.

– Через месяц жду первый взнос.

Я тоже встал и предложил ему:

– Давай выйдем на воздух.

– Зачем?

– Хочу тебе кое-что показать.

Мы вышли на террасу.

За то время, что я торчал в гараже, к Нью-Йорку подкралась оттепель. Небо и вода были почти одного, ярко-голубого цвета, а океан светился солнечными бликами. Я кинул взгляд налево-направо, потом повернулся лицом к Кропоткину, посмотрел в его мутные водянистые глаза, похожие на грязные лужи, заявил:

– Вот тебе первый взнос! – и ударил его локтем точно в ямочку на подбородке.

Кропоткин снес несколько столов и грузно свалился на пол.

– А вот это второй, – сказал я, едва Кропоткин пришел в себя…

* * *

Я поднимался в кабинет Эдгара, где в сейфе у меня лежали деньги. Я решил рассчитаться с Боде в ближайшее время.

Витус сидел за столом и с отвращением перебирал стопку счетов. Завидев меня, он поднялся и пошел мне навстречу.

– Я все знаю, Алекс.

– Тем лучше, – произнес я. – Боде заплатил за меня двадцать пять тысяч. Мне нужно рассчитаться с ним. Кстати, как там с картинами?

Витус вздохнул.

– Продадим, но не так быстро, как я рассчитывал. Чтобы получить за них настоящую цену, нужно выставить картины на солидный международный аукцион. На моем счету ноль, сейф тоже пуст, остались только твои деньги. Кропоткин вынудил меня выплатить часть тех денег, которые ему причитались по договору с Эдгаром. Я отдал все, что было.

– Почему ты согласился заплатить ему? – спросил я.

– Это же бандит. Он взорвет или сожжет бар. С такими типами лучше не связываться.

– Об этом нужно было думать, когда снаряжали экспедицию, – сказал я.

– Послушай, Алекс, не бросай меня, – неожиданно попросил Витус. – Я художник, а не делец. Я не вытяну один, а у тебя неплохо получается. Ты занимайся тем, чем занимался раньше, только теперь у тебя будут права директора заведения. Пять тысяч в месяц тебя устроит?

– Вполне, – сказал я. – Но дело в том, что Кропоткин сейчас от нашей террасы к своей машине на карачках ползет. Ему теперь в больницу нужно. Когда он сможет ходить, сразу заявится сюда. И не один. Так что работать в новом качестве у меня больше недели не получится.

Витус озадаченно взглянул на меня, потом сел за стол и закурил. Через какое-то время он произнес:

– Наконец появился человек, который поможет нам договориться с правительством Гаити.

– Официально?

– Нет, конечно. Кто же афиширует подобные сделки! Эдгар проник на территорию Гаити нелегально и так же нелегально покинет ее. За это надо будет отдать две картины. Кстати, сегодня ко мне приходила Сола. Она попросила оставить ее работать в баре постоянно. Теперь директор ты, так что тебе решать.

«Сола-Сола, – думал я, спускаясь по лестнице. – Что ты задумала?» В тот раз я сказал ей, что если она захочет, то может и дальше работать в баре, скорей из жалости, чем из здравого смысла и никак не ожидал, что она примет мое предложение. Но через месяц, поправившись, Сола встала за стойку в дневную смену. Витус сообщил мне, что это временно. Но время шло, а Сола все работала, хотя после всего того, что произошло на Гаити, ей лучше было бы уйти. Вообще исчезнуть из нашей жизни еще до возвращения Эдгара.

Сегодня за стойкой, с новой стрижкой и в приличном костюме, вместо Солы стоял Ильгам. Элегантным парнем его и сейчас нельзя было назвать, но, по крайней мере, теперь он не выглядел таким страхолюдиной.

– Как тебе за стойкой, Ильгам? – спросил я.

– Неплохо, – сказал монгол. – Во всяком случае, лучше, чем стаканы полоскать.

Ильгам налил клиенту виски, проводил его взглядом и спросил:

– Зачем люди пьют, Алекс?

Я пожал плечами, задумался, а потом ответил:

– Пустота! Вот в чем дело. Когда в твоем мире нет людей, она очень близко подступает к тебе.

– Людей навалом, – возразил Ильгам.

– Это не те люди, – ответил я.

Мне трудно было объяснить, что когда из твоей жизни исчезают люди, такие, как Чепер, Зарина, Узбек, Сева, Парадокс, а потом и Лерка, вместо них остается пустота.

– Говорят, в ней тоже кое-что есть, и кто-то в ней что-то нашел, – сказал Ильгам.

– В пустоте?! – удивился я. – Наверное, ему больше негде было искать.

* * *

Шел первый час ночи, когда в баре неожиданно возникла высокая фигура Джорджа Севеды. Вот уж кого я не ожидал здесь увидеть.

Здоровый светловолосый детина с красноватым обветренным лицом шел по залу, не глядя по сторонам, словно его не интересовало, что происходит вокруг. Увидев меня, он резко повернул к стойке.

– Хелло, Алекс!

– Хелло, Джордж! – я пожал огромную лапу капитана. – Не ожидал тебя здесь увидеть. Решил развлечься?

– Нет, – отрицательно махнул головой Севеда. – Я уже давно не развлекаюсь. На берег схожу только по делу.

– Что так?

Севеда махнул рукой.

– Долго рассказывать.

– А что за дело у тебя? – поинтересовался я.

– Пришел за картинами. Мы будем менять их на твоего босса.

– Когда?

– Скоро. Если будет попутный ветер, то все произойдет очень быстро. Отходим завтра.

– Похоже, капитан, без тебя нигде не могут обойтись.

Севеда пожал плечами.

– Дело полулегальное. Без меня много кто не может обойтись. Иногда приходится выполнять деликатные поручения, за которыми стоят весьма влиятельные типы. Платят не густо, зато остаются связи.

– Значит, у тебя есть время до утра?

– Есть.

– Тогда оставайся. Картины я выдам тебе утром.

Севеда, колеблясь, окинул взглядом зал.

– Веселое место. Я слышал о нем. Ну и где же здесь разврат?

– Подожди, все еще только начинается, – заверил я Севеду.

– Еще я слышал, что здесь потрясающие девушки.

– Девушки будут. Именно такие, это я обещаю и только для тебя.

Капитан задумчиво потер подбородок.

– Знаешь, Алекс, у меня полугодичное воздержание.

– И что?

– Одной девушки будет мало.

Я рассмеялся.

– Двух тебе хватит?

– Должно. Только поскорей.

Я опять засмеялся.

– Куда ты торопишься, Джордж?

Капитан мрачно взглянул на меня.

– Я себе и мысли об этом не позволял. Боялся. А ты тут заговорил, и так вдруг накатило…

– Хорошо, сейчас. Хосе, выдели мистеру бутылку за счет заведения.

Севеда отрицательно махнул рукой.

– Пить мы будем потом. Не стоит смешивать два удовольствия.

Я подозвал Фреда и попросил его привести Тайо, которая крутила мозги сразу трем рыжим болванам, которые сидели за столиком в правом углу бара.

– Вон, смотри, одна уже идет, – сказал я Севеде, когда Тайо поднялась из-за столика и направилась к нам.

Она смотрелась что надо. На наших харчах ее фигурка округлилась и приобрела соблазнительные формы. Из глаз девушки давно исчезло выражение затравленности, и они горели темно-желтым огнем, как две звезды, указывающие путь к сладкому греху. На ней было очень открытое облегающее платье, волосы перехвачены красной лентой.

Я мельком бросил взгляд на Севеду.

Он слегка напрягся, принял, как говорят, стойку.

– Она?!

– Да! – скромно улыбнулся я.

– Черт возьми, высший класс! Такая женщина, наверное, стоит уйму денег.

– Перестань считать деньги, американец, не порть себе удовольствие. Ты находишься у меня в гостях. Забирай девчонку, и топайте в мои апартаменты. Вот ключ. Ее зовут Тайо, она знает куда идти. Часа через два я пришлю тебе еще одну.

– Ты звал, Алекс? – спросила Тайо, останавливаясь возле нас.

– Звал, – ответил я и кивнул в сторону рыжих. – Они что, близнецы?

– Это три крашеных идиота. Они полагают, что это очень забавно, когда трое рыжих собираются вместе, – ответила Тайо.

– Познакомься, это Джордж! – представил я капитана.

Тайо неловко повернулась к нему и, как бы пытаясь сдержать равновесие, оперлась о его плечо.

Я понял, что они поладят, и даже позавидовал Севеде. Тайо, действительно, была хороша. Из забитого, затравленного существа получилась красивая девушка. Черная роза!

Я хмыкнул – вот что значит женщина в хороших руках – и быстро двинулся к столику, за которым сидела перезрелая девица богемного вида и с ней два бледных типа, словно только выпущенных из застенков, которые, надо полагать, имели кокаиновый или какой-то подобный характер. Я заприметил эту троицу, едва они вошли сюда. Редкий типаж для нашего заведения. У обоих мужчин были длинные волосы, а женщина была явно из тех, которые могут неделями пребывать среди гор немытой посуды и пепельниц, полных окурков, находясь в поисках творческого «я».

За столиком назревал скандал – недопустимая вещь в заведении.

Я молча остановился рядом.

В первую минуту они не обращали на меня внимание, и ссора понемногу разгоралась.

Я внимательней присмотрелся к девице. Было похоже, что эта феминистическая блядь с огромными пластмассовыми клипсами и ногтями разного цвета только что переметнулась от одного кавалера к другому. Оба они выглядели ущербными типами, пусть и с претензией на талантливость. Какие-нибудь журналисты третьеразрядных газет. Если их попросить покинуть заведение, они ни за что не уйдут молча, начнут громко возмущаться и качать права.

Я загадочно улыбнулся девице и, склонившись, прошептал ей в ухо:

– Богиня, можно вас на минутку для разговора?

Она независимым жестом сунула в рот сигарету, взглянула на своих кавалеров и поднялась.

Я подмигнул Фреду. Тот все понял и, незаметно сняв с вешалки ее пальто, двинулся вслед за нами к выходу.

– Богиня, вы такая женщина!.. Зачем вам эти ничтожества? Давайте уйдем отсюда в другое место, – нашептывал я на ушко девице, ненавязчиво подводя ее к двери.

Богиня при этом хоть и сопротивлялась, но достаточно вяло, а взгляд, которым она смотрела на меня, выражал интерес.

Наконец мы оказались за дверями. Фред, вышедший за нами, накинул пальто на плечи этой особы, а я, щелкнув зажигалкой, зажег ей сигарету, одновременно бросая взгляд на стоянку такси.

Ландисман стоял третьим в очереди. Я жестом показал ему, чтобы он трогался, и направился к углу бара. Когда мы свернули за него, там уже урчал мотор такси.

– Яша! – крикнул я, протягивая ему десять долларов. – Вот тебе червонец, и вези эту лежалую селедку на эти деньги, сколько сможешь. Прошу вас, – я галантно распахнул перед девицей дверцу.

Едва барышня, так и не успевшая сообразить, что происходит, оказалась в чекере, Яша резко газанул с места.

Я посмотрел, как стремительно тает в темноте силуэт его машины, увозя к чертовой матери перезрелое яблоко раздора, и вернулся в бар.

Оба типа, обнаружив, что я вошел один, беспокойно смотрели в мою сторону.

– Мадам велела передать, что будет ждать вас у себя дома, – сказал я им. – Но вы должны ехать к ней на разных машинах, – это я уже заботился о таксистах. – Она впустит лишь того, кто окажется первым.

Оба донжуана несколько мгновений смотрели на меня, а потом тот, что был пониже ростом, ринулся к дверям. Второй тут же сорвался следом за ним.

– Куда это они? – спросил подошедший Фред.

– За женщиной.

Фред покачал головой.

Где-то через час в баре появилась Роза. Она окинула зал опытным взглядом и тут же присмотрела себе клиента, полного джентльмена, скучающего в одиночестве.

– Роза, зачем тебе этот жирный червяк? – спросил я. – Он сдохнет уже на третьем возвратно-поступательном движении.

– Так это и требуется.

– Ну, иногда же нужно иметь настоящего мужчину.

Роза покосилась на меня черными глазами.

– Ты себя, что ли, хочешь предложить?

– Нет, не себя.

– А кого же?

– Есть один экземпляр. Похлеще меня, пожалуй.

– И что, он еще и заплатит?

– Плачу за него я.

– И где же он? – Роза пробежала взглядом по залу.

– Он наверху, в моей комнате, с Тайо.

Роза разочарованно выдохнула:

– Алекс, зачем ты меня дразнишь?

– Роза, одной Тайо ему мало. Ему нужна еще одна девушка. Так что иди, не теряй время.

Роза тихо соскользнула с банкетки.

* * *

Севеда появился в баре почти к закрытию. Он имел слегка взъерошенный вид, на лице его блуждала улыбка.

– Алекс! – произнес он и сел рядом со мной. – Я твой должник. Такие девушки. Бармен, виски!

Хосе поставил перед ним стакан и плеснул туда порцию.

Севеда протянул свою лапу, забрал у него бутылку и заявил:

– Еще один стакан!

Хосе вопросительно взглянул на меня.

Я кивнул.

– А вот теперь мы будем пить! – сказал Севеда и поднес свой стакан к моему. Они были полны до краев.

Мы опустошили их единым духом.

– А ты парень что надо, – констатировал Севеда, бросив взгляд на пустой стакан в моей руке, и аккуратно промокнул губы носовым платком.

Потом он с минуту посидел неподвижно, покачал головой и обхватил своей лапой бутылку.

– Понимаешь, с твоими девочками я забыл про действительность, сбежал из нее. И теперь не хочу возвращаться, только одного стакана для этого мало. Ты можешь не пить…

– Отчего же, – сказал я. – Меня тоже не очень устраивает действительность, так что я присоединяюсь.

Мы подняли стаканы. Они опять были полны.

Капитан, прикончив виски, снова изящным жестом промокнул губы носовым платком. Манеры у Севеды были аристократические, они как-то не вязались с теми дозами спиртного, которые он вливал в себя.

– Скажи, Джордж, а почему ты сходишь на берег только по делу? – спросил я.

Севеда некоторое время молчал, глядя перед собой, потом встряхнул головой и повернул ко мне лицо.

– Ты знаешь историю о «Летучем голландце»?

– Конечно.

– Со мной вышло нечто подобное, только выглядит все куда более прозаично. Я поклялся, что не сойду на берег, пока не заработаю в море два миллиона. Разве что по делу.

– И что, нельзя нарушить эту клятву?

– Если нарушу, то желаемое не сбудется. Примета такая.

– И кому же ты дал такую клятву?

– Сам себе!

– Зачем?

Севеда помрачнел.

– Это уже отдельная история. Давай-ка лучше выпьем.

Я согласно кивнул и сказал бармену:

– Хосе, открой еще бутылку.

– Теперь можно по половине, – предупредил Севеда, когда Хосе стал наполнять нам стаканы.

– Может, что-то закусить? – спросил я.

Севеда махнул рукой.

– Лучше не закусывать, иначе придется много пить.

«Как будто мы и так мало пьем», – подумал я, глядя на вторую начатую бутылку виски.

– Нельзя делать из жизни салат. Все должно быть раздельно: секс, выпивка, еда, бизнес, – сказал Севеда и поднял стакан. – За твоих девочек! Ты береги их.

Когда вторая бутылка осталась наполненной лишь наполовину, капитан стал задумчивым.

– А знаешь, – сказал он. – Я, пожалуй, расскажу тебе эту историю, но только между нами.

– Могила! – заверил я.

– Что? – не понял Севеда.

– У нас, русских, такая клятва есть. Все, что ты скажешь, умрет во мне, как в могиле.

– Хорошая клятва, – одобрил Севеда. – А теперь слушай. Еще не так давно я был офицером военно-морского флота. Мы базировались тогда недалеко от Канады. Перед Рождеством командование обычно устраивало бал. Женщин на таких мероприятиях всегда было много. Жены, сестры, просто приглашенные приятельницы и прочие очаровашки. Но вот когда в зале появилась племянница командующего, у многих из наших пораскрывались рты. Здесь хватало красивых женщин, некоторые из них были недоступны, как звезды. Но, понимаешь, Алекс, эти звезды были вырезаны из золотой фольги и приклеены к потолку. Если как следует подпрыгнуть, можно все-таки достать. А она была настоящей звездой, в самом деле недоступной и к тому же богатой. И тут я впервые почувствовал, что меня здесь не хватит. Пудовые кулаки, бешеный нрав, двухметровый рост, умение говорить и лихо водить корабль – все, что нравилось во мне женщинам, – вдруг потеряло какое-либо значение. Чтобы получить эту девушку, надо было иметь еще кое-что, например, шикарную яхту, винный завод в Португалии, виллу в Антибе или дом на Саттон-плейс, – что-то подтверждающее породу, пропуск в общество. Она была из другого мира, где воевали не кулаками или свинцом, а чековыми книжками.

Севеда замолчал и, потянувшись к бутылке, налил себе и мне по полстакана. Мы выпили.

– Времена ковбоев и героев прошли, Алекс. Теперь наступило время тех, кто протирает штаны в банке, настоящих конторских крыс. Поэтому мы с тобой не у дел. Моему папаше повезло. Он застал те времена, когда еще можно было как-то выдоить из этого поганого общества деньги, совершив достойный поступок. Конечно, сейчас тоже делают деньги на поступках, но, чаще всего, весьма своеобразных. Особенно дорого стоят скандалы на гомосексуальной основе, – Севеда усмехнулся. – В древние времена таких ублюдков топили в болоте, чтобы они не дали потомства, а теперь мир стал походить на огромную кунсткамеру. Папаше так же повезло и с женщиной. Мою мать он отбил кулаками, в прямом смысле этого слова. Она была коронкой в одном из районов Чикаго.

– Что значит «коронка»? – спросил я.

– Это самая лучшая девушка. У нее может быть парень, но только такой, которому никто в округе не смеет перечить, либо она просто неприкосновенна. Перед ней рисуются парни из всего района, борясь за право провести с ней вечер в ресторане, за нее дерутся между собой отъявленные головорезы. Папаша мой как-то случайно зашел на танцульки в местный клуб, увидел там подобную девицу и, недолго думая, пригласил на танец. Она не отказала. Они танцевали несколько раз подряд, и никто не смел одернуть моего папашу. Он ведь еще поздоровей меня, к тому времени прошел Камбоджу, поэтому ему сам черт был не брат. Он ничего не боялся. Потом моя будущая мать сказала, что если он протанцует с ней весь вечер, то вряд ли уйдет отсюда своим ходом, а отец только засмеялся в ответ.

Когда вечер подошел к концу и мой папаша решил уходить, на улице его ждала толпа. Он с ревом бросился на нее, разогнавшись, поджал ноги и полетел, как ядро из пушки. Кто-то отпрянул в сторону, кого-то он сбил с ног. Вскочив, папаша успел свернуть двоим-троим челюсти и нырнул в ближний переулок. Через неделю он нашел мою мать и стал с ней встречаться. То есть плюнул в душу всему району. Матери тоже грозила опала. Как-то их подкараулили возле ее дома. Отцу тогда здорово накостыляли, может, и прибили бы совсем, но вмешался будущий тесть. Он выскочил из дома с дробовиком. Потом наступило затишье. Мать сидела дома и никуда не показывалась, отца тоже не было видно. Через две недели они неожиданно появились в клубе на танцульках. Местные от такой наглости даже растерялись. Два танца моим родителям удалось станцевать, потом их взяли в круг, но в следующий момент в зал ворвалась целая орда каких-то мужиков, человек пятнадцать. Они в течение нескольких минут разнесли всю богадельню в пух и прах. Когда битва закончилась, на полу стояли лужи крови.

– И кто же были эти мужики? – спросил я.

– Ветераны Камбоджи. Друзья отца. Сплошь головорезы.

– И что было дальше?

– Да ничего. После битвы вся компания направилась в бар, где они и отметили победу, а заодно поздравили отца, сказав, что за такую девушку стоило драться, и даже еще яростней, чем за Камбоджу, – Севеда опять потянулся к бутылке, но в ней было пусто.

Он удивленно посмотрел на меня.

Я развел руками и, не моргнув глазом, попросил Хосе открыть нам еще одну.

Бармен, глядя на нас круглыми глазами и удивляясь тому, как лихо мы прикончили две бутылки меньше чем за час, поставил на стойку третью.

– Кажется, я отвлекся, – заявил капитан, одним духом осушив полстакана. – Так вот, на балу я простоял, как последний болван, весь вечер и не мог отвести от нее глаз. Представляешь, какой идиотский у меня был вид?! Не знаю, что со мной случилось. Наверное, хотел наглядеться на нее на всю жизнь, поскольку знал, что никогда больше не увижу эту девушку. Она меня тоже заметила. И не мудрено, когда на тебя весь вечер пялит глаза какой-то тип. Мы несколько раз встретились взглядами. Потом я ушел в море на учения, думал, что забуду, но здорово заблуждался. Таких не забывают, – капитан уставился взглядом в бутылку, потом, заметив, что стаканы пусты, налил в них виски.

«Это уже перебор, – подумал я. Такие темпы… Чего доброго, свалюсь на пол и усну. Этому-то верзиле что. У него душа горит, туда теперь сколько угодно залей, все равно не окосеет».

Но отказать капитану я не мог, да и флаг не хотелось позорить. Нельзя было допустить, чтобы американец перепил русского.

Севеда стукнул об стойку донышком опустевшего стакана и продолжил рассказ:

– Как-то утром мне звонят. Поднимаю трубку, слышу женский молодой голос: «Мистер Джордж Севеда? Спуститесь вниз сей же момент!» Я с ней ни разу не разговаривал, потому не знал ее голоса, но тут каждой клеточкой своего тела почувствовал, кто это.

Через пять секунд я был внизу. В голове полная пустота. Открываю дверь – стоит. Она! И вот я слышу такое: «Мой дядя никогда не согласится на наш брак».

Оказывается, она сирота.

Потом последовало обоюдное объяснение в любви, после которого она предложила мне свой план. Он заключался в том, чтобы я опорочил ее репутацию. Тогда все завидные женихи от нее отвернутся, и дяде ничего не останется делать, как отдать ее замуж за меня. Я долго не соглашался. Мне вовсе не хотелось ее порочить. Тогда она обозвала меня трусом, и я вынужден был согласиться. О том, что если дело не выгорит, и ее дядя приложит все усилия, чтобы моя карьера полетела к черту, я не думал.

Для того, чтобы осуществить план, она осталась у меня. Мы должны были дождаться ее совершеннолетия и только после того растрезвонить на весь город, что племянница командующего спит с каким-то лейтенантом, как последняя шлюха. До этого момента оставалось всего четыре дня. Но когда ты обладаешь чем-то ценным, у тебя полно завистников. Кто-то донес на нас. И вот рано утром я слышу стук в дверь и открываю. В комнату врываются дядюшка, его прихвостень – начальник штаба и шериф, старый друг командующего. Казалось бы, все складывается как нельзя лучше – вот он, тот самый скандал, которого мы хотели, и даже усилий прилагать не надо для его организации. Но, – Севеда опять потянулся к бутылке, – существовало одно маленькое «но». До совершеннолетия Николь оставалось еще полтора суток. Я вытолкал эту банду и квартиры, причем сгоряча поставил шерифу синяк. Переговоры мы начали через двери. Потом, когда Николь оделась, я их впустил, остро чувствуя, что пахнет уже не только концом карьеры, но и тюрьмой.

Дядя был крутым мужиком, но и племянница тоже не подарок. Это меня и спасло. Мы сошлись на том, что я забуду эту историю и буду держать язык за зубами, а также уйду из флота и вообще исчезну с глаз долой. За это шериф не станет заводить на меня уголовное дело и даже простит мне свой подбитый глаз. Когда они уходили, я остановил командующего и спросил: «Что я должен сделать, по вашему мнению, чтобы быть достойным вашей племянницы?» «Иметь за душой хотя бы пару миллионов». – ответил мне он. «Они будут! – сказал я. – Сколько времени в моем распоряжении?» Командующий очень удивился. «Вы что, их имеете или собираетесь заработать?» – спросил он. «Собираюсь заработать!» – ответил я. Тогда командующий удивился еще больше. Он долго смотрел на меня, и в его взгляде появилось если не уважение, то что-то похожее на понимание. «Три года!» – ответил он. «Вы обещаете, что Николь к тому времени еще будет свободна?» – спросил я. «Слово офицера!» – ответил он.

– Сколько же тебе еще осталось добыть, Джордж? – спросил я.

– Триста семьдесят тысяч долларов, а вот времени, чтобы их собрать, совсем ничего.

Севеда невесело усмехнулся.

Наверх, за картиной я послал Хосе, поскольку сидеть еще мог, а вот в твердости своей походки не был уверен.

Когда Севеда уходил с картинами, Хосе посмотрел ему вслед и отметил с уважением:

– Полторы бутылки виски в животе, а он даже не качнется. Железный парень!

– Качнешься тут. В его положении хоть серную кислоту заливай – не прошибет, – сказал я и сполз с табурета, собираясь подняться к себе в комнату.

К своему удивлению, я тоже, не качаясь, дошел до лестницы, хотя в голове шумело изрядно.

Услышав за дверями своей комнаты женский смех, я только сейчас подумал о том, что Тайо и Роза до сих пор не появились в зале.

Они лежали голышом в моей кровати и улыбались.

– Знаешь, Алекс, твой друг действительно настоящий мужчина. Спасибо за подарок! – сказала Роза. – А теперь мы хотим сделать подарок тебе.

* * *

Финал истории с поисками наследства вышел совсем не таким, каким я его представлял.

Был час дня. Я недавно проснулся и спустился вниз. Сола молча поставила передо мной чашку с кофе. Я так же молча взял ее, сел у самого края стойки, и в это время хлопнула входная дверь.

В зале стоял полумрак и человек, попавший в него с яркого дневного света, неуверенно пробирался к стойке. Я наблюдал за ним боковым зрением.

Сола вдруг уставилась расширенными глазами в его сторону, а затем вышла из-за стойки.

Я повернулся лицом к вошедшему и узнал Эдгара. Они с Солой стояли, прижавшись друг к другу. Сола плакала, Эдгар молча гладил ее по голове.

Глядя на эту сцену, я сделал глубокий вздох. Область отношений между мужчиной и женщиной начинала казаться мне бездной, которую невозможно постичь умом.

* * *

На другой день в баре в четыре часа дня неожиданно появилась Тайо. Она вместо приветствия чмокнула меня в щеку. От нее пахло морем и свежестью. Я обнял ее за талию и на миг придержал возле себя.

– Ты что-то сегодня рано.

– У меня день ангела! Нина сказала, что в Болгарии это отмечают. Я тоже решила отметить.

Минут через десять в баре появился Фред с охапкой нежно-розовых орхидей.

– Давай отметим твой день ангела по-русски, – сказал я и вышел на улицу, чтобы отправить Ландисмана за икрой.

Он знал, где можно взять по дешевке этот деликатес.

День ангела Тайо мы встречали всемером: сама именинница, я, Ильгам, Роза, Нина, Фред и примкнувший к нам Ландисман. На столе стояло шампанское и икра.

Через два часа, когда все было закончено, Ландисман, держа в каждой руке по бутерброду с икрой, направился к выходу. Он неловко толкнул дверь локтем и вдруг попятился назад – мимо открывшегося дверного проема проплыл черный «Мерседес», и сразу за ним потянулся длинный, как баржа, «Кадиллак», который остановился, едва его середина достигла входа в бар. Тут же захлопали дверцы обеих машин, и возле «Кадиллака» в один момент появилось много людей.

За секунду до того, как зал наполнился молчаливыми типами, которые явно пришли не затем, чтобы пропустить стаканчик-другой, я успел оказаться у лестницы, ведущей на второй этаж, и прикрыть за собой дверь. Оставив узкую щель, я стал через нее наблюдать за баром. Происходящее ничего хорошего не обещало.

Мне было видно, как напрягся за стойкой Ильгам и как Роза с Тайо, не меняя выражения лиц, стали осторожно передвигаться к черному ходу, а Нина, внезапно окруженная со всех сторон хорошо одетыми молодчиками с наглыми рожами, застыла, вжавшись в стойку спиной, и, видимо, проклинала свою болтливость. Она собиралась уйти раньше других, но задержалась для того, чтобы перекинуться парой слов с Ильгамом.

Прежде чем бежать за пистолетом наверх, я внимательно рассмотрел вошедших личностей. Они не походили на ребят Кропоткина и навряд ли были из «организации». Эти парни явно пришли по какому-то другому поводу – во всяком случае, не по тому, что тянулся за мной из самой Москвы. У них был совсем другой стиль и колорит гангстеров. Я быстро перебрал в голове грехи, которые совершил за последнее время: нахамил одному богатому русскому на Брайтоне, отлупил двух черномазых скотов в метро. Они приставали к белой девчушке, лапая ее руками, а все сидели как примороженные. Она вдруг вскрикнула по-русски: «Мама!», и я сразу завелся. Вроде все.

Внезапно в толпе незваных гостей мелькнуло знакомое лицо. Это был тот самый пожилой джентльмен, которого я когда-то спас от киллеров. Выглядел на этот раз он гораздо лучше.

– Где этот парень? – спросил он у Ильгама.

– Какой? – не понял Ильгам.

– Ну, этот, – джентльмен сделал жест, словно подметал пол.

Я, начиная догадываться, что к чему, открыл дверь и вошел в бар.

– Да вон он стоит, – Ильгам указал рукой в мою сторону.

Мой знакомый обернулся, увидел меня и, широко раскинув руки, двинулся в мою сторону. В следующую минуту я оказался в его объятьях.

– Малыш, огромное спасибо! – заговорил джентльмен, от которого пахло виски и дорогим одеколоном. – Скажи, как тебя отблагодарить? Анжело Немаладо в долгу оставаться не любит.

– Не стоит благодарности, – учтиво произнес я, когда Немаладо выпустил меня из своих объятий.

– Как это не стоит?! – лицо Немаладо выразило негодование. – Человек спас мне жизнь, и это не стоит благодарности?!

– Когда я делал это, то вовсе не рассчитывал на чью-либо благодарность.

– Тогда зачем ты это сделал? И вообще, как ты с ними справился, ведь они были с пистолетами? – Немаладо уставился на меня глазами, похожими на две черных лужи, покрытых тонким ледком.

– Это получилось машинально. Просто я увидел, что убивают человека, и решил этому помешать.

Немаладо озадаченно потер подбородок.

– Может быть, с этой жизнью что-то случилось? – он обернулся к своим людям. – А я и не заметил, что она изменилась. Может, мир стал благороднее, и люди начали оказывать друг другу бесплатные услуги?

Гангстеры захмыкали.

– Сохрани и помилуй нас от этого, святая дева Мария, – продолжал Немаладо. – Каким дураком я бы тогда выглядел со своей кучей денег! – он хлопнул меня по плечу. – Послушай, чтобы какой-то щеткой обезвредить двух головорезов с пистолетами, для этого что-то надо уметь. Такой фокус навряд ли покажет кто-то из моих ребят.

– Я кое-что умею.

– И при этом зарабатываешь себе на жизнь, подметая полы в этом борделе?

– В общем-то, у меня другие функции, а щетку я тогда взял в руки лишь для того, чтобы показать вам, что мы закрываемся.

Немаладо усмехнулся.

– Сколько ты здесь зарабатываешь?

– Пять тысяч в месяц.

– Что скажешь, если я предложу тебе десять? Для начала.

– Что нужно для этого делать?

– Охранять мою шкуру. Кроме щетки, ты владеешь еще каким-нибудь оружием?

– Более-менее, – ответил я.

– Ну вот и хорошо, – Немаладо опять хлопнул меня по плечу. – Но прежде чем говорить о делах, мне бы хотелось знать, что я могу для тебя сделать? Имя Анджело Немаладо знают в этом городе. И я не люблю оставаться в долгу.

Я задумчиво побарабанил пальцами по полировке буфета, еще раз взглянул на Немаладо и произнес:

– Есть один человек…

– Ну-ну! – подбодрил меня Немаладо.

– Он хочет, чтобы я заплатил ему пятьдесят тысяч.

– Ты их у него брал?

– Нет. Брал человек, которого мне пришлось охранять в одном деле.

– Какая наглость! – возмутился Немаладо. – Имя этого типа?..

– Кропоткин! Он русский.

– Неужели какая-то ничтожная мразь могла заставить такого парня, как ты, платить?

– Он приехал с целой бандой. Меня под стволами привезли в гараж. Потом один человек внес за меня залог. Двадцать пять тысяч…

– Подожди! – перебил меня Немаладо, – А почему же эти пятьдесят тысяч не заплатит тот человек, который брал их? Его что, нет в живых?

– Нет, он жив, но Кропоткин вынудил его выплачивать намного больше, чем пятьдесят тысяч.

– Этот русский, по-моему, чистой воды вымогатель. Когда он придет за деньгами?

– Пока он не может придти. Он временно нездоров.

– Что с ним?

– Да так… – неопределенно ответил я.

Немаладо внимательно посмотрел мне в глаза, а затем рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

– Ты отличный парень!

– Но на днях он обязательно появится, – сказал я. – Вместе со всей своей бандой.

– Не беспокойся, – сказал Немаладо. – Я пришлю ребят. Они подежурят. Кстати, как тебя зовут?

– Алекс!

– Ну что ж, приятно было познакомиться, Алекс. Вот тебе моя визитка. Как надумаешь насчет работы – звони. Я жду.

– А как я узнаю ваших парней? – спросил я.

– Будь спокоен на этот счет. Ты их обязательно узнаешь. Рад был познакомиться, Алекс, – Немаладо приподнял шляпу и направился к дверям.

* * *

Шум вертепа напоминал шум ночного дождя, в который короткими синкопами вплеталась музыка.

Время перевалило за полночь. Полтора часа назад в зал вошли трое парней. Они сильно отличались от окружающей публики манерой держаться и выражением лиц. Не спеша оглядевшись, троица подошла ко мне и сдержанно поздоровалась.

– Меня зовут Рафаэль! – сказал один из них, черноволосый красавец в чисто итальянском стиле, с прямым носом идеальной формы и синими глазами. – Что из себя представляет Кропоткин?

– Большой мужик с прилизанными светлыми волосами и толстой рожей, – ответил я. – Но может придти и кто-то другой.

– Мы сообразим, – сказал Рафаэль.

Троица села за стойку и заказала пиво. И вот теперь уже второй час эти ребята сидели и мочила в нем губы под подозрительными взглядами Хосе. Когда после их появления прошло два часа, я стал думать о том, что сегодня это дежурство пройдет впустую. Ситуация, в которой я находился, могла разрешиться двумя способами. Первый – Кропоткин или кто-то из его бандитов загонит мне пулю в живот, подкараулив возле бара. Второй – Кропоткин попытается сначала снять с меня деньги, наверняка с солидной компенсацией за разбитую рожу, и уже потом пристрелит. Я полагал, что он изберет второй вариант. Этот мужик был слишком жаден на деньги.

Прошла уже почти неделя с того момента, как я избил его. В другой ситуации я бы уже подорвался с насиженного места, потому что глупо торчать на виду, облегчая задачу врагу, но неожиданная помощь со стороны Немаладо заставила меня остаться. В этом тоже был риск, но появление людей Немаладо уравнивало возможности – мои и Кропоткина.

В половине второго ночи в зале появился новый человек. Несмотря на свой стильный костюм и попытку вести себя непринужденно, он выглядел дешевка дешевкой.

Человек этот некоторое время шатался по бару, делая вид, что разглядывает публику, и, наконец, заметил меня. Когда он двинулся в мою сторону, я, сидя к нему боком, сунул руку под пиджак и нащупал там пистолет. Человек приближался, я ждал, продолжая сидеть в том же положении и направив ствол пистолета под пиджаком в его сторону. Если он попытается выхватить оружие и выстрелить, мне будет достаточно легкого нажима на спусковой крючок, чтобы это пресечь. Однако этот человек ничего такого не предпринял. Он остановился возле меня и спросил по-русски:

– Ты, что ли, здесь Алекс?

– Допустим, – ответил я.

Человек ощупал меня взглядом и заявил:

– У тебя есть два выхода. Первый – это тихо выйти сейчас из бара и попытаться договориться с моим боссом. Может, и уцелеешь. Второй – не выходить. Тогда ты точно труп.

Я встал со стула и, взглянув на людей Немаладо, направился к выходу.

Кропоткин ждал меня на углу, возле своей машины. Я остановился в паре метров от него.

– Ну что, чижик, допрыгался? – сказал он и стукнул по крыше машины кулаком.

Из нее тут же выбрались три человека, и в этот момент кто-то сзади легко похлопал меня по плечу. Я обернулся и наткнулся на чуть ироничный взгляд Рафаэля. Он молча мотнул головой, предлагая мне отойти в сторону. Я повиновался.

– Послушай, русский, – произнес Рафаэль, обращаясь к Кропоткину. – Ты должен оставить этого парня в покое и завтра же вернуть мистеру Боде залог, который он заплатил за него.

– Кто ты такой? – спросил Кропоткин.

– Я человек Немаладо, – ответил Рафаэль.

– Да ложил я на твоего Немаладо, – произнес Кропоткин.

В руках его людей появилось оружие, и в это время в тишине быстро прозвучали несколько негромких хлопков. В первый момент я даже не понял, кто стреляет, пока не увидел, что вся троица, прибывшая с Кропоткиным и тот тип, что вызвал меня из бара, лежат на земле. Сам Кропоткин стоял с открытой челюстью и окаменевшими глазами.

– За такие слова, мистер Кропоткин, мой шеф с удовольствием сделает из твоего черепа писсуар и поставит его в туалете своего кабинета, – сказал Рафаэль, вплотную приблизившись к нему. – Но мы люди великодушные и потому ограничимся тем, что ты не только оставишь в покое этого человека и отдашь залог Боде, но и забудешь, что кому-то давал взаймы пятьдесят тысяч. Отдать деньги Боде ты должен до утра. Если нет, то ты позавидуешь этим парням, – Рафаэль кивнул на тела, лежащие у ног Кропоткина. – Они умерли легкой смертью. Загружай их в тачку и уматывай отсюда.

Когда Кропоткин засунул тела своих людей в машину, Рафаэль вынул руку из-под полы плаща и подмигнул мне.

Пятью минутами позже эти парни, как ни в чем не бывало, опять сидели в баре и пили. Только теперь не пиво, а виски.

– Придется торчать тут до утра, – сказал мне Рафаэль. – Пролилась кровь, а это чревато. Кто знает, что на уме у твоего друга. Немаладо навел о нем кое-какие справки. Гнусный тип, между прочим. Ты уж извини, что мы поставили тебя в такое положение. Никто из нас стрелять не хотел, но они первыми достали оружие.

Я покосился на напарников Рафаэля. Один из них был невысокий сухощавый мулат, второй белый, массивный и белобрысый. Оба смотрели перед собой одинаково пустыми, ничего не выражающими взглядами.

– Да ладно, пустяки, – махнул я рукой.

– Как раз нет, – возразил Рафаэль. – Я бы на твоем месте вообще отсюда убрался. Считай это моим советом. Я слышал, что Анжело предложил тебе работу. Он далеко не каждому такое предлагает, тем более в качестве телохранителя. Это лестное предложение и хорошее начало карьеры.

– Карьеры кого?

Рафаэль усмехнулся и ничего не ответил.

В пять утра, покидая бар со своими приятелями, он сказал мне:

– Анжело начинал с простого бойца, чистильщика, который подтирает грязные следы за теми, кто находится выше его. На то, чтобы хоть немного приблизиться к боссу, ему потребовалось восемь лет. Если бы он начал с телохранителя, то через восемь лет был бы правой рукой босса. А ты через восемь лет так же будешь работать здесь вышибалой, и ничего не изменится в твоей жизни, разве что станет хуже гнуться спина и на счету появится жалкая сумма в десять-двадцать тысяч долларов. А еще через восемь лет тебя попросят отсюда. Решай, ковбой.

Когда за Рафаэлем закрылась дверь, я сел на табурет у стойки и подумал, что Рафаэль, конечно, был прав, когда говорил о доходах и перспективе. Но его доводы имели третьестепенный характер. Куда более весомым аргументом являлось то, что Кропоткин может когда-нибудь припомнить мне эту историю, а пока я работаю в баре, ему несложно будет сделать мне какую-нибудь пакость. Но главное заключалось в другом – работа у Немаладо автоматически сделала бы меня почти недосягаемым для охотников за моей шкурой. Хотя бы уже потому, что я не сидел бы изо дня в день на одном месте, а кроме того, стал бы членом серьезного синдиката, который при нужде защитил бы меня. Анжело Немаладо, конечно, не Чепер. Он откровенный гангстер, но в то же время не тупая скотина вроде Кропоткина. Он даже сентиментален.

Я встал и собрался уходить, когда в баре зазвонил телефон. Ильгам, находившийся рядом, снял трубку, а затем жестом подозвал меня.

– Слушаю! – сказал я в трубку.

– Это Рафаэль. Клиент вернул залог.

– Так быстро! – удивился я. – Спасибо, Рафаэль! И передай боссу, что я согласен на его предложение.

Я поднялся к себе в комнату и лег спать.

* * *

На другой день в баре появился Эдгар. Он приехал пораньше – привез на работу Солу, которая теперь жила в его квартире.

На лице моего шефа играла безмятежная улыбка.

– У меня две новости, – сказал я Эдгару. – Плохая – я ухожу. Хорошая – ни ты, ни я больше ничего Кропоткину не должны.

Эдгар долго молчал, обдумывая услышанное, потом спросил:

– Эти две новости как-то связаны между собой?

– Да! – сказал я.

– Куда ты уходишь?

– К Немаладо, телохранителем.

– Ого! – удивленно уставился на меня Эдгар. – За что такая честь?

– Я ему как-то жизнь спас, здесь в баре.

– Витус мне рассказывал. Так это был Немаладо?

– Да! Ты что-то о нем слышал?

– Слышал. Это далеко не простой гангстер, он к тому же еще и делец и довольно оборотистый.

* * *

Анжело Немаладо был внебрачным сыном одного крупного гангстера из Калифорнии. Поговаривали, что отец хотел узаконить происхождение Анжело на свет, но пуля конкурента не дала ему это сделать. Анжело было тогда семнадцать лет, и он, естественно, не получил своей доли довольно немалого папашиного наследства.

Возможно, если бы не эта история с наследством и не состоявшимся усыновлением, Анжело спокойно окончил бы колледж, в котором учился, и стал бы одним из многих никому не известных клерков. Но кусок пирога, который пронесли перед самым его носом, с тех пор не давал Анжело покоя. Он бросил колледж и вместе со своим приятелем Алеком Блеем заявился к гангстерам. Имя отца послужило хорошей рекомендацией, но Анжело долгое время не мог выбиться в привилегированные члены мафии. В отличие от него, Алекс Блей – здоровый детина, сразу пошел в гору и очень скоро достиг своей вершины, но она оказалась не очень высокой.

Анжело заметили во время первой кокаиновой войны, когда латиноамериканцы, наводнившие Нью-Йорк, попытались прибрать к рукам не только рынок сбыта наркотиков, но и взять под контроль другие области нелегального бизнеса.

Немаладо разработал несколько операций, которые позволили ему захватить две крупные партии латиноамериканского кокаина. После этого его дела круто пошли вверх.

В первый день моего появления Немаладо, непонятно по каким мотивам, привез меня на кладбище и показал два надгробия, стоящих рядом друг с другом. Здесь покоился прах его матери и отца. Среди могил ледок, покрывающий черные глаза Анжело Немаладо, подтаял.

Потом мы перешли на западную часть кладбища, и я заметил, что в разных, на первый взгляд, надгробиях, разбросанных поблизости, есть что-то неуловимо общее. Я сказал об этом Немаладо.

– У тебя острый глаз, малыш, – оценил он и обвел рукой ближайшие могилы. – Здесь лежат мои друзья и соратники, бок о бок с которыми я делал свое дело. Им повезло меньше, чем мне. Эти люди были рождены для того, чтобы жить долгую жизнь и подметать улицы своего города. Но они предпочли жить коротко и ездить по этим улицам на дорогих лимузинах. Видишь вон то надгробие? – Немаладо указал на странный обелиск – большую белую птицу с широко раскинутыми крыльями, которая отрывалась от воды. – Там лежит мой друг Тито Янг. Горячий был парень. Мы любили одну девушку. Страсть хлестала из нас, словно кипяток из чайника, но мы были друзьями и потому решили разделаться с этим вопросом честно и просто – вышли навстречу друг другу с револьверами в кобурах, чтобы проверить, кто быстрей выстрелит. Мне удалось сделать это раньше, чем ему. До госпиталя он не доехал, умер в машине. Но когда он еще не потерял сознание, я с ним разговаривал. Мы оба сожалели, но не о содеянном, а о том, что судьбе было угодно сделать так, чтобы мы оба влюбились в одну девушку. Иногда я прихожу сюда один и разговариваю с ним. А вон там, – Немаладо кивнул еще на одну могилу. – Там покоится Бруно, – при этих словах Анжело вздохнул. – Иногда мне кажется, что я сожалею о нем больше, чем о других. Понимаешь, у Бруно… Я даже не знаю, как это объяснить. Ему уже было сорок, и вот в эти сорок у него, словно у ребенка, была мечта. Он хотел построить дом друзей, с видом на заходящее в море солнце. Этот дом должен был быть открыт для всех. Бруно не мог существовать в одиночку Я не знаю, сбылась бы она у него или нет, но он так про это рассказывал!.. Словно уже где-то видел такое. Мы любили слушать его, – Немаладо вздохнул и еще раз посмотрел на могилу. – Он был светлым, Бруно. А возле Бруно могила Билла Тимоти. Его прозвали Всадник без головы. Безрассудный был парень, но сердце имел мягкое…

Речь Немаладо звучала тихо и ненавязчиво. Он вспоминал о своих мертвых не спеша, с любовью, рассказывал про одного за другим, и я на время забыл про мир живых. Мир мертвых, о которых рассказывал Немаладо, вернее, мир в котором они когда-то жили, был ярче настоящего.

Когда мы уходили с кладбища, Немаладо остановился возле калитки, посмотрел на меня, усмехнулся и произнес:

– Приходит время, когда многое становится ненужным, и ты ходишь по кладбищу, как по квартире, которую в недалеком будущем собираешься снять. Тогда мертвые кажутся тебе гораздо нужнее, чем живые.

– Зачем вы привели меня сюда, мистер?..

– Анжело! Просто Анжело и никаких мистеров, – перебил меня Немаладо.

– Анжело, – сделав над собой легкое усилие, сказал я.

Немаладо ничего мне не ответил. Он молча вышел через калитку на улицу, остановившись у машины, задрал голову и посмотрел в небо.

– Я часто думаю, малыш, – неожиданно произнес он, – встречу ли там свою Марию. Она погибла в тридцать лет, и больше таких женщин в моей жизни не было. Больше я никого не любил. Она одна не боялась меня и тоже любила, любила таким, какой я есть. Как ты думаешь, басни это все о потусторонней жизни или нет?

– Думаю, что нет.

Немаладо кивнул и едва заметно улыбнулся.

– Зачем вы привели меня в это место? – опять спросил я.

– А ты разве не понял? К присутствию смерти надо привыкать и не боятся ее. Кто-то хорошо сказал: «Научись умирать и ты научишься жить». А кладбище – это знак смерти в этом мире. Интересно, что же все-таки происходит в том? – Немала-до опять задрал голову к небу.

Он был по-старомодному сентиментален и походил на донов из «Крестного отца».

Я сказал ему об этом.

Немаладо усмехнулся в ответ.

– Хотел бы я чтобы это было так. Но доны – это нечто другое, чем мы. Это неповторимый стиль. Да, они были совсем другие. Это была эпоха увлеченных людей, вместе с тем, не забывших патриархальные ценности и почитающих свою семью, умеющих по-настоящему ценить вещи, любить женщину и боготворить мать. Они чувствовали красоту мгновения и не комкали жизнь, как бумагу в сортире, делали все не спеша. Они только убивали быстро.

Немаладо замолчал и распахнул дверцу «Кадиллака».

Мы сели в него, и Боб, шофер Немаладо, завел мотор. Когда в окнах замелькала кладбищенская ограда, мой новый шеф произнес:

– Теперь все по-другому. Моментально. Кайф, жратва, секс. От появления желания до его реализации происходит ничтожная доза времени. Из жизни исчезла прелюдия.

Потом Немаладо надолго замолчал, очевидно, погрузившись в воспоминания.

Его телохранитель пакистанец Кадул, сидевший рядом со мной на заднем сиденье, бросил в мою сторону короткий взгляд и уставился в окно.

Минут через двадцать мы остановились возле старого массивного здания.

– Знаешь куда мы приехали? – обернулся ко мне Немаладо.

Я пожал плечами.

– В спортзал, – произнес Немаладо. – Выходим.

Спортзал находился в цокольном этаже здания. Оставив машину под его окнами, я, Кадул, Боб и Немаладо вошли внутрь.

– Проверим твою реакцию, – сказал Немаладо в раздевалке, натягивая на крепкое поджарое тело спортивный костюм. Немаладо было шестьдесят, а его телу – не больше сорока.

Пока мы шли по залу, я краем глаза наблюдал за людьми, которые обрабатывали ногами и руками мешки и груши. Они больше напоминали любителей, чем профессионалов.

– Давай, малыш, к стенке, – сказал мне Немаладо, и когда я встал туда, принялся вместе с Бобом и Кадулом метать в меня баскетбольные мячи.

Процедура продолжалась несколько минут. Мне удавалось увернуться от мячей, летящих один за другим, и они ударялись в стенку за моей спиной. Иногда я просто прикрывался руками.

– Ну что же, неплохо. – произнес Немаладо, когда процедура закончилась. – А не хочешь ли ты подраться?

– С кем? – спросил я.

– Выбирай сам. В зале полно народа.

– Они все дилетанты.

При этих словах Боб с Кадулом переглянулись.

– Неужели?! – задумчиво протянул Боб, тип, отягощенный непомерной мышечной массой.

Она была настолько велика, что казалась какой-то отдельной субстанцией, паразитирующей на его организме.

Я безразлично кивнул, а Боб сделал озабоченное лицо.

– Что будем делать, Анжело? Может, и в самом деле в зале нет людей, равных этому парню?. Позвоним Критчесу?

Немаладо внимательно посмотрел на меня. Я молчал, равнодушно глядя перед собой. Я тренировался почти каждый вечер за два часа перед работой, так что находился в сносной форме и был не прочь размять кости в спарринге.

– Звони! – приказал Немаладо после короткого колебания.

Боб достал телефон и набрал номер.

– Алло, Сэм! Тут один русский парень хочет тебя увидеть. Ты как насчет того, чтобы немного с ним поработать? Не против?.. Хорошо, ждем… А когда Сэм был против? – сказал сам себе Боб, пряча телефон в карман.

– Разомнись пока, – предложил мне Немаладо.

– А то потом не успеешь, – подмигнул мне Боб. – Сэм даже переодеваться не станет, только пиджак скинет. Он лучший боец в этом районе. Но ты же сам захотел профессионала.

– А чем он, собственно, занимается? – спросил я.

– У него небольшой ресторан недалеко отсюда, – ответил Немаладо.

– Ну и какой же он профессионал. Он тоже любитель, – сказал я.

– Этот любитель из тебя за минуту отбивную сделает, – обрадовал меня Боб.

Я, не говоря ни слова, забрался на ринг и стал разогревать запястья.

Критчес появился минут через десять. Это был здоровенный мужик, гора мышц и жира килограммов этак на сто тридцать. С такими габаритами немудрено быть лучшим бойцом района.

Критчес, действительно, едва взглянув на меня, снял пиджак и полез на ринг. У него был такой вид, словно он собирался проучить какого-то зарвавшегося шалопая и тут же вернуться к своим делам.

Похоже, этому парню легко доставались победы.

Он покачал из стороны в сторону круглой головой, разминая шею, которой у него почти не было и неожиданно бросился на меня, прижав подбородок к груди. Очевидно, Сэм рассчитывал сбить меня с ног своей массой. Это уже напоминало борьбу сумо. Я легко ушел в сторону, и Сэм пролетел мимо. Это его не обескуражило. Он был уверен в себе и теперь, стоя на противоположной стороне ринга, который обступила толпа, стянувшаяся со всего зала, разглядывал меня глубоко посаженными глазами. В его взгляде угадывалась насмешка, дескать, ловкий какой попался, посмотрим, на сколько тебя хватит.

Никакого определенного стиля в движениях Сэма я уловить не смог. Скорее всего, он был самоучкой.

– Давай, Сэм! – кричали снизу зрители. – Чего ты ждешь?! Растопчи его!

Сэм успокаивающе поднял вверх руку, как бы говоря: «Одну минутку, ребята».

Я стоял, растирая запястье правой руки. Голова у меня была заполнена белой пустотой, которая стерла все мысли. Область тела в районе пресса словно залили горячим свинцом. Он стал твердым, тяжелым и пульсирующим. Ладони покалывало холодными иголками. Я был готов.

Сэм снова бросился на меня. На этот раз он торопился, и его рывок, действительно, оказался стремительней предыдущего. Это было напрасной тратой сил – я вовсе не собирался уходить с линии атаки. Сэм так стремился смять меня, что в спешке не успел спрятать голову. Я встретил его ударом открытой ладони и угодил в подбородок. Сэм рухнул на спину как подрубленный. Пол ринга завибрировал под моими ногами.

Горячая пустота медленно отхлынула из меня, и пресс перестал быть тяжелым и плотным. Я не спеша пролез под канатами и спрыгнул на пол. В зале стояла полная тишина. Ее нарушил голос Кадула, который за все время пребывания в зале не проронил ни слова:

– Однако и нюх же у вас, босс, на таких ребят! Давай, Боб, доставай кошелек, с тебя сто долларов.

Оказывается, Боб с Кадулом успели заключить пари. Первый поставил на Сэма, второй – на меня.

– Ты хоть не убил его? – спросил у меня Немаладо.

– Да нет. Видимо, челюсть сломал, – ответил я, и мы пошли к выходу, сопровождаемые почтительным молчанием.

– Да, размял Сэм кости, – озадаченно произнес Боб, оглянувшись на ринг.

В тире я показал посредственный результат, но Немаладо небрежно махнул рукой.

– Для первого раза сойдет. Просто надо почаще сюда заходить. Кадул, покажи, чему следует научиться.

Таких финтов, какие проделывал Кадул, я не видел даже кино. Он выстрелил сразу из двух пистолетов навскидку и одновременно поразил две центральных мишени, затем перекрестил руки и тут же попал еще в две, тут же возвратил руки в исходное положение и снова выстрелил. Итог – за три секунды шесть мишеней. При этом Кадул не целился. У него срабатывало какое-то чутье.

– Ну что ж, друзья мои, – произнес Немаладо, когда мы вышли из тира. – Пора отметить появление в наших рядах нового человека.

Я подумал, что это хоть и Америка, но традиции везде одинаковые, но поторопился с выводами. Отмечание оказалось скромным. Немаладо привез нас в итальянский ресторан, где мы выпили по бокалу пива. Правда, спагетти, приготовленное настоящим итальянцем было первоклассным.

Потом мы забрались обратно в «Кадиллак» и поехали на Лонг-Айленд – район богатых вилл.

На сей раз Кадул сел вперед, а Немаладо – сзади, рядом со мной. На его лице блуждала улыбка. Он посмотрел за окно и сказал:

– Итак, коллеги, похоже, мы дожили до весны, поры обновления. Мне нравится, когда что-то меняется – время года, место жительства, обстановка в доме…

– И женщина, – неожиданно вставил Кадул.

Немаладо только шире улыбнулся в ответ. Видимо, Кадул знал, когда можно пошутить.

– Да, Кадул, смена женщины – это хорошо. Как говорил один мой знакомый: «Лучшая женщина – это новая женщина». Но как избавиться от старой?

– Босс, вы могли бы сделать это в мгновение ока, – проговорил Кадул.

– Кадул, у меня мягкое сердце. Куда пойдет бедняжка Джи-ла, если я дам ей отставку?

– Купите ей квартирку и дайте денег, пусть живет одна.

– Кадул, ты же знаешь, что такое Джила. Она промотает их за полгода, потом будет стоять под моими окнами, и у меня, конечно же, не выдержит сердце. Я не могу вот так обойтись с женщиной, которая доставила мне немало приятных минут, а если быть точным, то лет.

Кадул в ответ лишь пожал плечами.

Трехэтажный особняк Немаладо окружал высокий решетчатый забор. «Кадиллак» затормозил перед самыми воротами и посигналил. Металлические створки медленно разъехались в разные стороны.

Первое, что бросилось мне в глаза – огромный бассейн. Плавно изгибаясь, он окружал дом полукольцом.

Мы вышли из машины. Я продолжал смотреть на бассейн. Заметив мое удивление, Немаладо усмехнулся и спросил:

– Хочешь искупаться?

– Прохладно еще.

– Бассейн с подогревом. Так что, если есть желание – ныряй.

– Спасибо, я позже.

– Да, конечно, – сказал Немаладо. – Тем более что ты будешь здесь жить. Это моя летняя резиденция. По весне я всегда переезжаю сюда. У тебя будет своя комната, стол и один выходной в неделю.

Когда мы переходили бассейн по мостику, под ним раздался всплеск, а потом я увидел в прозрачной воде смуглое тело женщины. Она плыла почти у самого дна.

– Это Джила, – сказал Боб.

– Располагайтесь, – произнес Немаладо, когда мы оказались в холле с окнами чуть ли не во всю стену.

Едва я присел на диван, как в дверях появилась Джила в мокром очень смелом купальнике.

– О! – произнесла она, увидев меня. – У нас пополнение. Анжело, может быть, ты отдашь его мне. Разве ты не боишься оставлять меня одну?!

Немаладо ухмыльнулся.

– Я думаю, что гораздо безопасней оставлять тебя одну, чем в компании этого молодого человека.

– Ты плохо думаешь обо мне, Анжело.

– Как раз наоборот. Кстати, познакомься, Джила, его зовут Алекс.

Я встал и поклонился.

– О! У него манеры! – отреагировала Джила и сделала что-то вроде реверанса мне в ответ. – Не то что у некоторых.

Кадул в это время равнодушно смотрел куда-то в сторону. Боб, наоборот, откровенно любовался фигурой женщины.

– Пойдем, я покажу тебе комнату, – сказал Немаладо, и мы поднялись наверх.

Немаладо толкнул третью дверь по коридору.

– Прошу!

Я вошел.

Комната была ненамного больше той, в которой я жил у Эдгара, но зато богато обставлена.

– На стене, за кроватью кнопка отключения сигнала тревоги, – объяснил Немаладо. – Когда он зазвенит, ты должен сломя голову нестись в мой кабинет или спальню. Только не забудь пистолет. Кстати, по дому ты должен всегда передвигаться с оружием. На болтовню Джилы не обращай внимания. Она хорошая девушка, но порой ей бывает скучно.

В коридоре послышались шаги и в комнату заглянул Кадул. Он молча протянул Немаладо телефон.

– Слушаю! – Немаладо прижал его к уху. – Что?! Ну и на сколько мы опустились?.. И кто, по-твоему, должен за это отвечать? Не знаешь?.. Ты, Паоло! – Немаладо сунул трубку Кадулу, выругался, потом посмотрел на меня. – Упали акции рудников, черт! У них там забастовка. Неделю назад мои маклеры скупили эти акции черт знает в каком количестве, а теперь они годны лишь на вторичную переработку, для туалетной бумаги. Поехали!

Немаладо быстро спустился вниз, я шел за ним следом. Боб уже несся из своей комнаты к выходу на улицу. Кадул хладнокровно вышагивал позади него, застегивая плащ.

Прежде чем мы вышли из дома, Боб, несмотря на свою кажущуюся неповоротливость, успел выгнать из гаража машину и подать ее к дверям.

– Давай, Боб, в Манхеттен к Паоло, – сказал Немаладо. – Гони на полную.

Боб не замедлил поддать газу, и меня вжало в кресло.

* * *

– Ну что, племянник, опять подстроил дяде пакость?! – рявкнул Немаладо, едва дверь небольшого особняка распахнулась, впуская нас.

Паоло имел внешность гибрида итальянца и еврея. Возможно, так оно и было, и это не шло ему на пользу. Не спасали ни тщательно уложенные волосы, ни выразительные глаза и легкая небритость. Все портило короткое, как бы обрезанное снизу лицо.

– Я ничего не понимаю, Анжело, – говорил Паоло, пятясь к столу. – Мне сообщил эти данные абсолютно надежный человек. Он уже два года передает достоверную информацию, и мы подняли на этом немалые деньги.

– А кто тогда должен понимать?! Ты ведь тоже поднимаешь на этом немалые деньги, – Немаладо, наконец, прижал родственника к столу и два раза съездил ему по зубам.

– Легко отделался, гаденыш, – негромко произнес Боб. – Другого бы уже к вечеру отпевали за счет заведения.

Немаладо сел на стул и достал мобильник.

– Алло! Бади? Слушай, старина, у меня пожар, горю с акциями рудников. Там забастовка. Ты знаешь кого-нибудь из тамошних боссов?.. Нельзя сделать так, чтобы рабочие вышли на работу хотя бы на неделю?.. Навряд ли?.. Попробуй, – Немаладо закончил говорить и, уставив глаза в пол, стал думать.

– Паоло, бери полмиллиона наличными, мой самолет, и утром ты должен входить в правление кампании. Джез сказал, что они там проголосовали против уступок рабочим с перевесом всего в два голоса. Ты должен купить эти голоса. Рабочие должны выйти на рудники послезавтра. Понял?!

Паоло кивнул, прижимая ко рту салфетку.

– Кстати, где живет тот говнюк, который дал тебе ложные сведения?

Паоло написал адрес на клочке бумажки, протянул Немаладо и сказал:

– Это Джеб. Кроме того, его можно найти в баре «Морской лев», это недалеко от его дома.

– Поехали! – сказал Немаладо, и через минуту мы опять неслись по вечерним улицам Нью-Йорка.

– Давай сначала проверим бар, – сказал Немаладо, когда Боб притормозил у высокого современного дома. – Я один раз видел этого ублюдка.

Боб опять тронул машину и через пару минут снова остановился возле несуразного белого строения с голубой неоновой вывеской. Первым в бар зашел Немаладо. Он окинул взглядом зал и тут же сказал:

– Он здесь. Садимся.

Мы присели за столик недалеко от стойки.

– Вон там, в углу, – говорил Немаладо. – Тип с длинными засаленными волосами, в потрепанной безрукавке, с бабочкой и при девице. Господи, как будто мы ему мало платили. У него что, нет денег на шампунь, чтобы помыть волосы?!

– Он не придает этому значения. Какие-то волосы – ха! – заметил я. – Главное – не они, а внутреннее содержание.

– Так и до вшей недалеко, – вставил Боб.

Немаладо озадаченно посмотрел на меня, потом опять бросил взгляд в сторону Джеба и его подружки, и сказал:

– Его бабе тоже шампунь нужен. Но с каким умным видом эта прыщавая мразь там сидит! Знаю я таких. Они ведь в душе презирают нас, считают дебилами и ограниченными людьми. Но даю гарантию, что при всем при этом она уже год не была у своей матери.

Анжел закурил сигару, выпустил изо рта густую струю дыма и покачал головой.

– Вы только посмотрите на них, на эту затраханную жизнь, наполненную высшим смыслом. Опившись пивом, они выкурят в туалете косячок и станут рассуждать моральных ценностях смысле. Отребье! В финале они кончают кокаином или чем покрепче – для укрепления своего духовного состояния. Закажи всем кофе, Боб. Придется подождать, когда это дерьмо направится домой. Нам нужен разговор без свидетелей. Войдем с ним в квартиру, – Немаладо повернулся ко мне. – Это работа для тебя.

– Сделаем! – ответил я.

– Анжело, может, отвезти тебя домой. Ребята здесь сами справятся, – предложил Боб.

– Нет! – ответил Немаладо. – Я должен знать еще до ночи, почему мои деньги летят коту под хвост и кто в этом виноват – мой племянничек или этот прохвост Джеб.

– Мне они оба нравятся, – произнес, прищурившись, Кадул.

Немаладо бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал.

Когда Джеб с подружкой, наконец, поднялись из-за стола, я тоже встал.

– Удачи, Алекс! – сказал Боб. – Мы будем чуть попозже.

Я шел за парочкой метрах в десяти сзади. Когда они подходили к подъезду, я быстро нагнал их, и мы вместе вошли внутрь. Привратник покосился на меня, но я, обняв Джеба, шепнул ему:

– Я от Паоло, надо поговорить.

Джеб кивнул, и мы втроем прошли к лифту.

Квартира оказалась довольно просторной, но сильно запущенной. Здесь явно не хватало женской руки. Я взглянул на подругу Джеба. Та, казалось, не замечала царящего вокруг бардака и даже наоборот, усугубляла его. Достав из холодильника бисквит, она отрезала кусок, засунула его себе в рот и, жуя, отошла в сторону. Бисквит и нож так и остались лежать на столе. Потом она сняла с полки какую-то книгу, села и, закурив, стала читать.

«Видимо, ублюдки везде одинаковы», – подумал я. Эта особа очень напоминала мне наших эмансипированных безмозглых сук, которые могли часами рассуждать о христианстве или о сексе, цитируя философов, но им никогда в голову не приходило сполоснуть после себя чашку из-под кофе.

– Так вы от мистера Паоло? – вежливо осведомился Джеб.

Ему было лет тридцать пять, и он имел на удивление ясные глаза честного человека. Впечатление портила сероватая кожа лица и плохие зубы.

– Не совсем, – сказал я. – Я от мистера Немаладо.

Джеб при этих словах побледнел.

– Что угодно мистеру Немаладо?

– Он об этом скажет сам. Он уже идет сюда, – сказал я, и, как бы подтверждая мои слова, сработало переговорное устройство:

– Мистер Джеб, к вам посетители. Мистер Джонсон, мистер Томпсон и мистер…

– Рузвельт! – раздался голос Боба.

Я вплотную придвинулся к Джебу.

– Пропустите их, – несколько сдавленным голосом произнес он.

Через пару минут в квартире появился Немаладо с Бобом и Кадулом.

Кадул без разговоров подошел к подруге Джеба и, прежде чем она успела что-то сказать, заклеил ей скотчем рот.

Немаладо кивнул на Джеба, и мы с Бобом закрутили ему руки.

– Ну ты, отросток, – Немаладо коротко ударил Джеба в живот.

По тому, как Джеб обмяк в наших руках, я понял, что Анжело Немаладо еще не потерял бойцовской формы.

Когда Джеб пришел в себя, он получил еще один удар в область печени и скрючился. Мы отпустили его, и он упал на колени.

– Ты знаешь, на какие деньги я попал из-за твоей неверной информации? – спросил Немаладо, когда Джеб, наконец, очнулся. – Ты не имел права ошибаться. Тебе придется подохнуть, и твоей подружке тоже, но, может, ты перед этим захочешь нам что-то объяснить. Вдруг мы поймем и сжалимся. Ну, хочешь ли ты нам что-то сказать?

– Я… да, я хочу, – Джеба трясло. – Видите ли, я, как и всякий другой человек в подобной ситуации, не совсем адекватно воспринимаю действительность, и мне требуется некоторая…

– Заткнись! – спокойно оборвал его Немаладо. – Если что тебе и требуется, так это двухведерная клизма, чтобы достало до твоих мозгов и вымыло оттуда все дерьмо, которым напичкали тебя в университете. Зачем столько слов, Джеб? Знаешь, чем больше всего вредны интеллектуалы? Тем, что они любят говорить, ежесекундно отнимают у людей самое драгоценное – их время и делают это в любой ситуации, даже с мокрыми штанами, как, например, ты сейчас. Разве ты не можешь вместо того, что сейчас здесь нагородил, сказать просто: «Мистер Немаладо, я наложил в штаны». А теперь продолжай, но как можно короче. Язык дан человеку не для того, чтобы попусту сотрясать воздух Одно лишнее слово, и я стреляю, – Немаладо достал пистолет. – Ну!

Джеб облизал губы.

– Я не ошибся, меня купили, попросили, чтобы я принес Паоло ложную информацию.

Немаладо просветлел лицом.

– Сколько?..

– Что? – не понял его Джеб.

– Сколько тебе дали?

– Пятьдесят тысяч.

– Дешевка, – небрежно обронил Немаладо. – Ну разве я был не прав, когда говорил, что из себя представляет это порода, – он перевел свой взгляд на нас с Бобом. – Ты можешь спасти себе жизнь, если скажешь, кто те люди, которым ты продался.

– Я не знаю их, – сказал Джеб. – Но могу обрисовать.

– Хорошо, ты сделаешь это, но прежде скажешь, через кого они на тебя вышли.

Джеб вдруг сник.

– Ну что ж, – пожал плечами Немаладо. – Я вижу, что жизнь тебе изрядно осточертела. Да в этом и нет ничего удивительного. Если бы жизнь вынудила меня пользоваться такими женщинами, как эта, – Немаладо кивнул на подружку Джеба. – Я бы, пожалуй, тоже не очень ею дорожил. Кадул, давай. Сначала ее, потом его.

– Стойте! – крикнул Джеб и кивнул на свою подружку. – Это она познакомила меня с ними.

– Да тут просто семейный сговор, – удивился Немаладо. – А ну-ка, Кадул, освободи пасть этой помойке.

Кадул содрал пластырь со рта подружки Джеба.

– Кто они? – задал ей вопрос Немаладо.

– Мексиканцы! – тут же выдала она.

– Мексиканцы? – задумчиво произнес Немаладо.

– Ну, может, не мексиканцы, латиноамериканцы.

– Как их найти?

– Бар в самом конце Бродвея, чуть в глубине домов.

– Без названия?

– Да, просто бар.

– Хм! – Немаладо провел пальцами по подбородку, улыбнулся и обернулся к нам. – Знакомое место. Я там прибрал к рукам первую партию кокаина. Давняя это история, с бородой. Ты смотри, мстить вздумали через столько-то лет. Злопамятные ребята.

Взгляд Немаладо задумчиво стал блуждать по комнате, пока вдруг не остановился на бисквите с крошками вокруг и брошенном ноже.

Немаладо поморщился.

– Кто ел?.. Кто ел, спрашиваю?!

– Я, – ответила подружка Джеба.

Во взгляде Немаладо появилось омерзение.

– Джеб, зачем ты тратишь деньги и свою жизнь на эту тварь? Может, ты просто не можешь от нее отделаться? Хочешь, я ее пристрелю?

Джеб не успел ответить, потому что мысли Немаладо переключились на другое:

– Послушай-ка, а почему ты после того, как выдал заведомо ложную информацию, не смылся? Ты же знал, что тебя ждет.

– Они сказали, что забастовка будет в середине месяца. Я полагал, что у меня есть время.

– Странно, очень странно, – произнес Немаладо. – Какой им был смысл это делать? Для того, чтобы ты попал нам в руки и раскололся? Ладно, поехали в этот бар. Боб, позвони, скажи чтобы туда отправлялись несколько ребят. Пусть ждут нас.

Кадул выскользнул из квартиры первым и стал пешком спускаться по лестнице.

– Немного разомнусь, – ответил он на удивленный взгляд Немаладо.

* * *

Когда мы вышли из лифта, в холле было темно.

– Эй, все нормально. Я у входа, – донесся до нас голос Кадула, и мы на ощупь стали двигаться к дверям.

– Это твои штучки со светом, Кадул? – спросил Боб, когда мы вышли наружу.

И в это время к подъезду из темноты метнулись две тени.

Я еще не успел выхватить пистолет, как слева от меня прозвучали выстрелы, два сдвоенных залпа, и тени бесшумно легли на асфальт. Я повернул голову и увидел, что Боб, прикрыл Нема-ладо своим телом, а Кадул стоит с пистолетами в руках. Реакция у этого парня была просто чудовищной.

– Боб, давайте в машину! – крикнул Кадул. – Я посмотрю, что это были за типы. Алекс, прикрой мне тыл.

Боб, достав пистолет, быстро направился к машине. Немала-до двигался вплотную за ним.

Кадул шагнул вперед и склонился над телами.

– Латинос, с автоматами, – негромко пробормотал он и выпрямился. – Надо сматываться.

Некоторое время мы ехали молча, потом Немаладо спросил:

– Кадул, это ты выключил в холле свет?

– Да. Если бы свет горел, мы были бы хорошими мишенями и по нам стреляли бы издалека. А так нападавшим пришлось выйти из укрытия. Пистолеты я достал еще в холле.

– Откуда ты мог знать, что на нас нападут?

– Они обманули Джеба, сказав, что забастовка будет позже. Вот я и подумал, к чему бы это?. Они рассчитывали, что если Джеб будет на месте, то ты непременно заявишься к нему.

– Старею! – после некоторого молчания произнес. Нема-ладо. – А мне следовало сразу сообразить, что к чему. Нет, они явно сумасшедшие, столько лет прошло. Я бы давно забыл… а может быть, и нет. Все-таки два миллиона долларов, это глубокая рана. Но почему не сразу, а через столько лет?

Немаладо открыл окно, достал из бара бутылку с виски и приложился к ней.

– А у этих ребят есть мозги, – заметил он. – И они не успокоятся. К тому же они хорошо осведомлены о моих делах, а я об этих парнях ничего не знаю. Вот что, в бар мы не поедем. Я так понимаю, что этих ребят нахрапом не взять. Возможно, они и там приготовили нам сюрпризы. Здесь нужна более тонкая работа.

– Надо внедрить Алекса, – вдруг предложил Кадул.

Немаладо, казалось, не слышал его, но через какое-то время он сказал:

– Об этом стоит подумать. Его пока никто не знает, и он русский. Это уменьшит подозрение. Ты как, Алекс?

Я пожал плечами.

– Не скажу, что горю желанием, но если надо…

– Вот и хорошо, – сказал Немаладо и опять приложился к бутылке. – Послушай, Алекс, откуда тебе известно, что за дерьмо булькает внутри этих ребят? – вдруг спросил он.

– Каких?

– Ну, Джеба и его подружки. Ты же в Америке недавно.

– Такого дерьма и у в России хватает. У меня там был друг, Сева. Он любил показывать мне жизнь с разных сторон. Так что я много такого видел.

– Странно, – произнес Немаладо. – Значит, мы в чем-то одинаковы.

– Дерьмо, оно везде одинаковое, – глубокомысленно вставил Боб.

* * *

– Красивая женщина отличается от вещи тем, что ее нельзя купить всю, до конца и навсегда, – говорил мне Бред Бич, изысканно держа давно немытой лапой стакан с дешевым бренди. – Это мужики думают, что ее можно купить. Какая глупость. Нет, ее нужно покупать каждый день заново и не только деньгами. Один человек сказал про свою дорогую яхту, что это дыра в океане, в которую постоянно проваливаются ваши деньги. Так вот, то же самое можно сказать про красивую женщину, – Бред вздохнул и сделал глоток из стакана. – Но красота должна присутствовать в этом мире. Это самое дорогое, что есть у людей. Когда человек говорит, что ему важней нечто другое – он врет или просто глуп.

Я слушал Бреда и незаметно рассматривал публику в зале. Это я делал уже почти неделю, и всю неделю мне приходилось слушать болтовню бывшего актера-трагика. Судя по его словам, и по тому, как с ним здоровались актеры, заходящие сюда время от времени, в прошлом он был весьма известным человеком.

За стойкой в баре стоял латиноамериканец. Кроме него здесь время от времени появлялись другие латинос. Разные. Кампаниями и поодиночке.

– Эй, Алекс, ты совсем не слушаешь, что я говорю, – потянул меня за рукав Бред.

– Бред, ты мне лучше расскажи об этих смуглых типах. Почему они облюбовали этот бар.

Бред сделал еще глоток бренди и внимательно посмотрел на меня.

– Почему тебя интересуют эти подонки? Я рассказываю тебе о прекрасном. О женщине.

Я вздохнул. О женщине и об отношениях между мужчиной и женщиной Бред рассказывал мне каждый день и при этом умудрялся никогда не повторяться. Но все это он проделывал лишь в пьяном виде.

Мы с Бобом нашли этого типа недалеко отсюда, когда он пристраивал к вытяжке из пекарни огромный картонный ящик. Это было по-своему гениальное решение. Ящик, прижимаясь вплотную к стенам пекарни, полностью улавливал в себя идущий из вытяжки теплый воздух. Благодаря такому отоплению в нем вполне комфортно можно было провести ночь.

– Давай! – сказал мне Боб и растворился в темноте.

Я не спеша приблизился к бродяге.

– Послушайте мистер, я нуждаюсь в ночлеге.

– Вали отсюда! – ответил он, забираясь в ящик. – Много кто нуждается. Откуда я знаю, может, ты грабитель или гомик. Вас только пусти.

– У меня есть выпивка.

Бродяга шмыгнул носом за картонной стенкой ящика, но ничего не сказал.

– У меня целый литр отличного бурбона, – произнес я.

– Покажи, – бродяга высунул голову в щель.

Я достал из-за пазухи бутылку. Виски было не из дешевых.

Бродяга крякнул и облизнулся.

– Ну что же, это меняет дело. Входи.

Щель увеличилась, и я протиснулся в нее.

В ящике было тепло, пахло выпечкой, а пол, застеленный дощатым щитом, позволял расположиться почти с комфортом.

– Ну, за знакомство, – предложил я, наливая виски в пластиковые стаканы. – Меня зовут Алекс.

– Бред Бич, – представился он.

За неделю общество Бреда и его ящик мне осточертели, но деваться было некуда. Бродяга служил мне отличной маскировкой. К тому же он был завсегдатаем бара, а заходившие туда время от времени актеры часто выставляли бывшему коллеге выпивку. Так что мы выбрали Бреда не зря. Я очень естественно обозначился, появившись в баре в кампании Бреда. Правда, дело на этом и остановилось.

– Бред, – сказал я, – нельзя все время рассказывать о прекрасном.

– Почему?

– Потому что тогда оно превращается в дребедень. Иногда надо рассказывать о чем-то паршивом, так, для контраста.

Бред задержал стакан у рта и озадаченно посмотрел на меня.

– Мне как-то не приходило это в голову. Ну и о чем же тебе рассказать для контраста?

– Хотя бы об этих латиноамериканцах.

– Об этих? – Бред указал глазами в сторону кампании, сидевшей в противоположном конце бара.

– Ну, хотя бы.

– Что о них рассказывать, это настоящие подонки и убийцы.

– Неужели?

– Именно! – Бред с сожалением поставил на стол пустой стакан. – Я однажды видел, как они прикончили тут двух японцев. Те и глазом не успели моргнуть, как им перерезали горло.

– Что, прямо на глазах у публики?

– Да нет. В баре уже никого не было, дело шло к закрытию. Только я и дремал в углу.

– Почему они не прикончили тебя?

– Хотели. Только я спящим прикинулся. Они и решили, что я ничего не видел. Да с моей тушей и возни бы было немало, а японцы легкие. Они их тут же в полиэтилен завернули и на улицу выволокли через черный ход. А с меня знаешь сколько крови бы натекло.

– Скорее, бренди, – сказал я.

– Кстати, насчет бренди. Нельзя ли еще порцию? – Бред повертел в руках пустой стакан.

– Я бы тоже с удовольствием пропустил еще рюмку, – сказал я. – Но ничего не выйдет. Денег нет. Может, ты попросишь у бармена в долг. Он ведь тебя знает.

– Этот в долг никогда не дает.

– Ну, тогда, может, у тех, – я кивнул головой в сторону латиноамериканцев.

– С ума сошел. Это же головорезы!

– Головорезы иногда бывают щедрыми. Давай, Бред, очень выпить хочется. Если ты мне сегодня выставишь, я тебя всю неделю поить буду. Завтра у меня появятся деньги. Ты подумай, Бред. Целую неделю никаких забот. Целую неделю ты не будешь нуждаться ни в чьих подачках.

– Знаешь, это дело нешуточное, могут и голову оторвать, – нерешительно произнес Бред.

– А что тебе терять в этой жизни, старина. Свой картонный ящик?

Похоже, я задел Бреда за живое. Он стиснул руками стакан и насупился. Теперь ему еще сильней хотелось выпить.

– Иди, Бред. Если ты мне сегодня выставишь, то завтра уже будешь пить настоящий бурбон, а не это пойло.

Бред встал.

– Алекс, если меня будут бить, ты не дрейфь, я вытерплю. Но завтра ты все равно поставишь мне выпивку, даже если кроме тумаков мне ничего не обломится.

– Идет! – сказал я.

Бред не спеша приблизился к компании латинос, оперся рукой об их стол и изложил свою просьбу. Латиноамериканцы с удивлением уставились на него. Потом кто-то из них плеснул ему в лицо из своего стакана.

– Пошел вон!

В Бреде, несмотря на его унизительное существование, непостижимым образом сохранилось самолюбие. Более того, оно было у него болезненным. И теперь оно сработало, скорее всего, помимо его воли.

– Ах вы, отребье человеческого рода! – рявкнул он и стукнул кулаком по столу.

Дальше события стали разворачиваться по сценарию, которого я и добивался. Латинос вскочили и набросились на Бреда. Пришло время моего выхода.

В два прыжка оказавшись рядом, я уложил всех троих в течение нескольких секунд. Латинос были худосочными и легкими, словно набитыми соломой.

Бармен смотрел на меня с отвисшей челюстью. Я подошел к нему и спросил:

– Ну и как я их уделал?

Бармен, которому я уже пару раз предлагал себя в качестве вышибалы, молчал, а его рука медленно ползла под стойку.

Я схватил его одновременно за руку и за горло.

– Легавым звонить собрался? Если ты не заметил – я тебе тут драку предотвратил. А ну-ка, Бред, забери у него телефон.

Бред прошел за стойку и извлек из-под нее телефон и пистолет.

– Оружием пользоваться умеешь? – спросил я.

– Конечно! – Бред потянул на себя затворную раму пистолета.

– Держи этого кретина на мушке, а я свяжу тех.

Бред действовал, как настоящий бандит. Он схватил бармена за шиворот, ткнул его лицом в стойку и приставил к затылку пистолет.

– Только попробуй шевельнуться! Я из твоей башки дуршлаг сделаю!

Троицу в зале я вязал скотчем. В карманах двоих оказались ножи. Другого оружия при них не было.

– Звони своему шефу, – приказал я бармену. – Скажешь, что у тебя происшествие, и что я помог тебе справиться с тремя бандитами. Видишь, у них были ножи, но они даже не успели их достать.

Бармен взялся за телефон и набрал номер.

– Говори по-английски. – предупредил я его. – Бред, если он станет болтать что-то не то, нажимай на курок.

– Алло, мистер Родригес? – произнес бармен в трубку. – Тут у нас… даже и не знаю, как сказать. В общем, вам лучше приехать. Тут у нас какой-то странный тип… Что хочет? Работать в баре. Но он уложил троих ребят в одно мгновение, и его человек держит меня на мушке. Приезжайте, – бармен положил трубку на место и посмотрел на меня. – Я все сделал, как надо. Скажи своему дружку, пусть уберет пистолет.

– Дай сюда пушку Бред, – сказал я. – И налей себе, что ты хочешь. По-моему, мы заслужили этого.

Бред выбрал «Холодную Канаду», сорок долларов за бутылку, если брать в магазине, и налил себе полный стакан.

– Когда появится твой босс? – спросил я у бармена.

– Скоро, – ответил тот. – И ему не понравится, что кое-кто лакает его виски.

– Это ничего, – сказал Бред, припадая к стакану. – Ему так же не понравится, что его человек, имея под рукой пистолет, допустил такое. Что скажешь?

Бармен промолчал. Сказать ему было нечего.

Я усмехнулся, глядя на его физиономию, и подумал о том, что мозги у Бреда еще работают, особенно когда дело касается спиртного.

Между тем в зале пришли в себя связанные латинос. На меня посыпались угрозы и предложения развязать их по-хорошему. Я вышел из-за стойки, пнул ближайшего ко мне бандита и сказал:

– Вы, свиньи, хотели устроить драку в приличном заведении и вдобавок чуть не избили моего приятеля. Молчите и ждите мистера Родригеса. Он решит, что с вами делать.

– Да, уж он-то решит, но только с тобой одним, – сказал один из них, парень с длинными до плеч волосами, и вся троица заухмылялась.

Когда виски в стакане Бреда осталось на пару глотков, дверь распахнулась и на пороге бара появился человек. Из-за его спины выглядывали еще двое. Они вошли в бар следом за ним.

Мистер Родригес оказался молодым и элегантным. Он остановился посреди бара, сунул руки в карманы и уставился на троицу, которая сидела на полу. Потом его взгляд переместился на бармена, затем на Бреда, который стоял рядом с барменом и держал в руке стакан и, наконец, на меня.

– Что здесь происходит? – спросил он.

– Мистер Родригес! – я направился к латиноамериканцу, размахивая руками. В одной из них был пистолет.

Родригес словно не замечал его, зато два типа, которые были с ним, встали по обе стороны своего босса и вытащили оружие.

– Положи пушку!

– Извините! – сказал я и бросил пистолет на пол.

Пистолет неожиданно выстрелил, дополняя абсурдность момента. Бред при этом вздрогнул и выронил стакан.

– Понимаете, мистер Родригес, – продолжил я как ни в чем ни бывало. – Эти трое хотели устроить в вашем заведении драку. Я кстати, хожу сюда уже целую неделю со своим другом, и оно мне нравится. Вот я и решил не допустить этого.

– Чего? – холодным тоном уточнил Родригес.

– Драки! Мне пришлось связать эту троицу. А ваш болван бармен, вместо того, чтобы мне помочь, стал звонить в полицию. А зачем в полицию? Полиция здесь не нужна. Правильно я говорю?

– Вот это уж точно, – согласился со мной Родригес и повернулся к бармену.

– Ты что, и вправду собрался звонить в полицию?

– Нет, конечно, – ответил тот. – Я всего лишь хотел достать пистолет.

– И что помешало тебе это сделать?

– Этот тип, – бармен кивнул на меня.

– Чего же вы все стоите, если с вами расправился какой-то дилетант.

– Я не дилетант! Советская Армия. Спецподразделение.

– Так ты русский? – в голосе Родригеса прозвучало удивление.

– Да! Я, кстати, дважды уже предлагал свои услуги в качестве швейцара вашему бармену.

– Хесус, развяжи их, – велел Родригес одному из своих людей и кивнул на связанную троицу.

– Так это ваши люди! – сделал я удивленное лицо.

– К сожалению, да! – ответил Родригес.

– Извините, мистер Родригес.

– Не стоит, – махнул тот рукой.

Хесус развязал ремни, и троица стала приближаться ко мне. Я принял стойку.

– Прекратите! – негромко приказал Родригес и посмотрел на меня. – Так ты хотел работать в баре вышибалой?

– Ну да!

– Сколько ты хочешь?

Я пожал плечами.

– Я живу вместе с Бредом в ящике. Там тесновато для двоих. Нужно снять какой-то угол.

– Что ты можешь еще? – спросил Родригес.

– Я бы уделал шестерых и поздоровей.

Родригес задумчиво потрогал кончик носа и произнес:

– Я тебя беру, плачу две тысячи. Вот аванс, – он достал бумажник и отсчитал мне пятьсот долларов. – Приступай к работе.

Через пять минут Родригес уехал, забрав всех своих людей. Мы с барменом стояли по разные стороны стойки и смотрели друг на друга. Все произошло так неожиданно быстро, что ни он, ни я еще не успели до конца осмыслить происшедшего. Дело поправил Бред.

– Это надо отметить, – заявил он и хозяйским жестом поставил на стойку три стакана. – Алекс угощает, – предупредил он возмущенную реплику бармена.

Время давно перевалило за полночь, и в баре почти не осталось посетителей. Недалеко от стойки торчали за столиком двое пожилых собутыльников, холостяков, если судить по запущенному виду, кроме них в самом углу сидела пожилая парочка и держала друг друга за руки. Кофе, стоящий перед ними, давно остыл, но им не было до него никакого дела. Им вообще не было ни до чего дела. Я покачал головой и подошел к стойке.

– Гарсиа, завари мне чашечку покрепче. В сон тянет. Все никак не могу привыкнуть.

Гарсиа – так звали бармена – сварил мне двойной кофе и поставил на стойку. Я взял чашку и вышел на улицу. Вдали сиял огнями Бродвей, пролившаяся во тьму река электрического света. В том месте, где стоял бар, она иссякала, здесь находилась окраина Бродвея.

Коллеги Бреда заходили в этот бар потому, что цены в нем были гораздо ниже, чем там, где переливалась и сверкала огнями роскошная улица. Они были простыми актерами, рабочими сцены, весьма ограниченными в средствах.

Напившись и выйдя из бара, Бред часто грозил кулаком этой манящей и блистающей реке и проклинал ее, виня во всех своих бедах. Когда-то Бред тоже лавировал в ней, и это у него неплохо получалось, пока не угораздило влюбиться. Но избранница Бреда предпочла актеру режиссера. И не мудрено, ведь она была актрисой. Бред говорил, что теперь она очень известная личность на Бродвее.

Он перенес этот удар, но через пять лет опять влюбился, и все сперва складывалось хорошо, но на одной вечеринке с марихуаной, проснувшись среди ночи, он застал свою девушку в постели с какими-то двумя ублюдками. Причем девица была невменяема, и они делали с ней все, что только хотели.

Второго удара судьбы Бред не выдержал, запил и пошел ко дну.

Я, глядя в сторону огней, отхлебнул кофе.

Бред ушел час назад, бережно держа под пиджаком литровую бутылку виски. Он был пьян, ему было хорошо, и я не имел ничего против того, что Бред пьет. Он предпочел бы, чтобы ему отрезали голову, чем иметь ее трезвой больше десяти часов в сутки. Трезвому Бреду было невыносимо жить.

Допив кофе, я вернулся в бар и чуть посторонился, уступая дорогу пожилым слегка пошатывающимся джентльменам. Они, наконец, покидали бар. Минут через десять ушла и пожилая парочка. Их кофе так и остался нетронутым.

Бред, наверное, позавидовал бы им. Бедняге в этой жизни не досталось настоящей любви.

– Запри дверь, – сказал мне Гарсиа. – Закрываемся.

Я захлопнул дверь на защелку, задвинул массивный металлический засов и, кивнув Гарсиа, вышел на улицу через черный ход.

Кончился пятый день моей работы в баре. За это время мне удалось узнать немногое, но я полагал, что Родригес не зря взял меня на работу. У него на меня имелись какие-то виды. Родригес, скорее всего, был одним из бригадиров и навряд ли мог самостоятельно организовать охоту на Немаладо. К тому же он слишком молод. В те времена, когда Немаладо отбил у латинос кокаин, Родригес, в лучшем случае, учился стоять, придерживаясь за спинку детской кроватки, и его интересы никак не могли пострадать от этого события.

Я обошел бар и не спеша направился к норе, которую сняли мы с Бредом. Иначе ее трудно было назвать. Узкая комната с душевой кабинкой, санузлом и крохотной кухней, располагалась в полуподвале старого дома. Зато она обошлась нам довольно дешево и находилась недалеко от бара, что устраивало и меня и Бреда, которому не нужно было далеко таскаться за дармовой выпивкой.

Улица была пуста. Мимо лишь время от времени проносились редкие машины.

Я брел и прикидывал, сколько еще мне придется торчать в этом баре. Неделю, месяц или больше? Все-таки в «Ноевом ковчеге» было веселей, хоть и хлопотней, и время там летело гораздо быстрее.

Если Родригес взял меня не только в качестве вышибалы, то интересно, когда он решит воспользоваться моими услугами и что при этом потребует? Перерезать кому-то горло, как тем двум японцам, о которых рассказывал Бред? Родригеса, конечно, можно было выкрасть и допросить с пристрастием. Но вопрос – много ли он знает? К тому же его исчезновение насторожило бы остальных. Немаладо сказал, что в Нью-Йорке существуют несколько латиноамериканских группировок, но ни одна из них не имеет никакого отношения к событиям тридцатилетней давности. Это уже новые люди.

У меня было паршивое настроение. Вчера я позвонил Славе. Он сказал, что ни Валерии, ни Виолет нет в городе. Похоже, мы с Леркой потеряли друг друга.

Я резко вдохнул, наполнил легкие сырым нью-йоркским воздухом и, ускорив шаг, переключил мысли на другое.

Я думал о том, что если дела пойдут так же и дальше, то мне придется обретаться в этом баре еще черт знает сколько, а латинос за это время могут запросто ухлопать Немаладо. Значит, надо как-то ускорить события.

Перед домом, в котором была наша квартира, я остановился и нащупал в кармане ключи.

Бред спал, слегка похрапывая и вздрагивая во сне. На столе стояла опустошенная ровно на половину бутылка виски. Эта порция предназначалось мне. В том, что касалось выпивки, Бред был очень щепетилен, поскольку алкоголь казался ему единственной и самой ценной вещью в жизни. Алкоголь и женщины, вернее, любовь.

Неужели он настолько нуждался в ней? Мне вдруг представилось дородное тело Бреда все сплошь утыканное стрелами амура. Я хмыкнул и принялся разбирать постель.

Проснулся я к обеду. Бреда в кровати не было, а из кухни доносился запах кофе.

Бродяга появился через минуту с двумя чашками и кофейником в руках.

– С добрым утром, Алекс. Я сегодня подумал, что мы давно не пили хорошего кофе, и прикупил немножко.

– Бред, ты никогда не пытался устроиться на какую-нибудь несложную работу? Ты бы мог тогда снимать себе угол и не жить в ящике. И тебе вполне хватало бы на спиртное.

– Я пытался и несколько раз даже работал.

– Ну, так в чем же дело?

Бред молча налил в чашки кофе и сказал:

– Тоска не спрашивает, можно ли тебе в данный момент пить. Она накатит, и все. Тогда ничто не свято, и ты тянешься к бутылке. Я конченый человек, Алекс.

– Не конченый, раз так говоришь. Ты еще не опустился до скотообразного состояния.

– Я жду, когда оно придет. Когда алкоголь окончательно выжжет мозги, тебе уже не страшна тоска. Тебе страшно без спиртного, но его можно достать.

– А любовь в лавке не продается, – сказал я.

– Вот именно!

* * *

Ближе к вечеру я пошел в бар.

Слегка пахло выхлопными газами, а небо над Нью-Йорком было чистым и голубым.

Через десять минут я был уже на месте. Гарсиа процедил что-то сквозь зубы в ответ на мое приветствие и отвернулся.

Я прошелся по бару, в котором торчали немногочисленные клиенты и сел на облюбованное место – в темный угол у стены, противоположной входу.

Время медленно текло час за часом. Бар несколько раз битком наполнялся посетителями и снова пустел.

Я вышел на воздух.

На улице стояла стандартная городская американская ночь – пустынная улица, мерцание реклам вдали и жидкий поток машин на дороге, который вскоре иссякнет совсем.

Стандартная американская скука.

Я сплюнул в темноту, сунул руки в карманы и привалился спиной к стене. Внезапно перед баром затормозила машина, и я узнал «Мустанг» Родригеса.

Он появился из машины первым, а за ним, хихикая, возникли две молодых черноволосых особы.

– Извини, Алекс, ты, наверное, заждался, – вдруг ни с того ни с сего произнес Родригес, подходя ко мне и протягивая руку.

– Да, немного, – ответил я после некоторой заминки.

– Познакомься, это Люсия, а это Анна, – продолжал Родригес.

Я галантно поклонился.

– Алекс!

Они были ничего, особенно Анна.

– Со мной две девушки, но мне нужна только одна, – прошептал мне на ухо Родригес.

– Я должен оттянуть одну на себя?

– Соображаешь!

– Но как я это сделаю? В мою нору приличную девушку вести стыдно. Вдобавок, там спит пьяный Бред.

Родригес достал несколько купюр из бумажника и сунул их мне в руку.

– Снимешь номер на ночь. Тут недалеко есть недорогой отель. Давай, подыграй, будто ты мой приятель.

– Хорошо! – я сунул деньги в карман.

Мы вчетвером прошли в бар, сели за столик и заказали выпивку.

Родригес при этом смеялся и хлопал меня по плечу, а у Гарсиа лезли на лоб глаза.

Я понял, что мне предназначалась Анна. Интересно, где Родригес подцепил этих девушек? Скорее всего, недалеко отсюда, возле бродвейских подмостков. Они, наверное, незадавшиеся актрисы. Приятная внешность, но не настолько, чтобы посредством ее прибрать к рукам режиссера. Есть и некоторые артистические задатки, но не столь яркие, чтобы кто-то обратил на них внимание.

Родригес, Люси и Анна пили португальское вино. Причем все трое сошлись на одной марке. Люси пила быстро и много болтала, в отличие от своей подруги. Анна говорила немного, пила медленно, но по мере опустошения бутылки ее язык стал развязываться.

– Вы актриса? – спросил я ее.

Она небрежно махнула рукой в ответ.

– Так, ничего особенного. Третьи роли. А вы русский?

– Да! – ответил я.

– А чем вы занимались у себя в России?

– Да так, ничего особенного, – сказал я. – Тоже третьи роли.

– Для такой большой страны третья роль – это вовсе неплохо, – Анна ближе придвинулась ко мне. – Так чем же вы конкретно занимались?

– Служил в Советской Армии.

– А, так вот кем меня пугали в детстве, – Анна откинула голову и посмотрела меня преувеличенно внимательным взглядом. – Совсем не страшно и даже наоборот, – она положила мне руку на плечо, и я понял, что пора приступать к делу.

– Может, прогуляемся немного?

– Тогда еще по глотку и идем. Пусть эти зануды сидят тут вдвоем, – Анна кивнула на прильнувших друг к другу Родригеса и Люси.

Через пару минут мы вышли на улицу, и я тут же вспомнил, что не спросил у Родригеса, где находится тот отель.

Помня, что Родригес стоял тогда лицом к бару и махнул рукой в левую сторону, я повел девушку туда.

Несколько минут мы шли молча, потом Анна спросила:

– Как тебе в Америке?

– Все время тошнит, – ответил я.

– В Америке плохая пища? – удивленно взглянула на меня девушка.

– Нет. Америка – плохая пища, – ответил я.

Мы опять пошли молча. Через некоторое время Анна, прижавшись ко мне, шепнула:

– Милый, мы уже прошли отель.

Я выругался на русском, а затем мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Эх, русский-русский, какой же ты увалень. Мы бы так могли шагать всю ночь, – произнесла Анна.

Мы подошли к трехэтажному строению с едва заметной неоновой надписью «Отель».

Номер оказался вполне приличным.

Анна села на широкую кровать и попрыгала на ней. Ее юбка при этом задралась выше краев ажурных резинок на чулках, обнажая загорелую кожу ног.

Я почувствовал желание.

– А почему ты не пригласил меня к себе домой? – спросила Анна.

– У меня нет дома.

– Странные вы типы, ты и Родригес. У него тоже нет дома, и он, так же, как и ты, приглашал нас с Люси всегда в подобные места.

– Ты спала с ним?

– Мы спали с ним вместе с Люси.

«Тогда какого черта он хотел отделаться от тебя сегодня? Если у вас такие отношения, то ты ему не помеха», – подумал я и сел возле Анны. Мои руки скользнули по ее чулкам, добрались до голого тела, а затем поползли выше, освобождая женщину из упаковки.

– А ты ничего! – заметила Анна, когда мы через час оторвались друг от друга.

Я промолчал.

За окном стояла глубокая ночь, рядом лежала хорошенькая голая женщина.

Я положил руку на живот Анны и она, перекатившись по широкой кровати, прижалась ко мне.

– Почему бы вам с Родригесом не купить квартиры? – неожиданно спросила она. – Мне непонятно, как вы обходитесь без них.

– Значит, так надо.

– Кому?

– Боссу, – ответил я первое, что пришло в голову.

– Ты имеешь в виду Родригеса?

– Нет, того, кто над ним.

– Послушай, над Родригесом никого нет, – произнесла Анна, медленно закидывая свою ногу на мою, и мы все начали сначала.

Кровать мягко пружинила под нами.

Когда я вошел в нашу нору» Бред уже не спал. Он сидел за столом с мокрыми волосами – наверное, только что принял душ – и, чуть склонив голову, рассматривал рюмку с виски, которого было явно мало, чтобы стать альтернативой женщине.

Я подмигнул Бреду и поставил на стол бутылку, которую купил по пути сюда. Эта была единственное, чем я мог ему помочь.

Бред потянулся к ней и сказал:

– Я вот думаю, Алекс, какой же я был дурак, что поначалу не хотел пускать тебя в ящик.

* * *

Вечером в баре Гарсиа поставил передо мной две рюмки и, наполнив их до краев виски, произнес:

– Давай выпьем, Алекс, и забудем прошлое, нам ведь с тобой еще работать и работать.

Я согласно кивнул и взял в руки рюмку.

Родригес появился в баре через два дня. С ним были еще два типа. Разные по комплекции, они походили друг на друга безразличным выражением лиц.

Родригес сел за столик, сделал знак Гарсиа, чтобы тот принес ему выпить, и жестом подозвал меня.

– Садись, Алекс, – предложил он, когда я подошел к столу.

Я сел.

Родригес дождался, когда Гарсиа принесет виски с содовой, сделал глоток из стакана и спросил:

– Алекс, почему ты стараешься выглядеть глупее, чем ты есть?

Я молчал, уставясь на стакан в его руках.

– Анна мне сказала, что ты очень даже не глуп. Тогда зачем же в тот день, когда ты избил моих людей, ты состроил из себя конченого идиота? Даже Гарсиа и тот сказал мне, что ты кретин.

«Анна, – подумал я. – Так вот зачем ты подложил ее под меня».

– Чтобы не пристрелили под горячую руку, – сказал я. – С дурака взятки гладки.

– Допустим, – Родригес отпил еще глоток из стакана. – А зачем ты устроил эту драку в баре? Тебе что, действительно нужна была работа, и ты хотел таким образом ее получить?

– Да, мне нужна была работа, но вначале я вовсе не собирался устраивать дебош. Твои люди плохо обошлись с Бредом и хотели его избить. Я заступился, а потом мне пришла в голову мысль, что если Гарсиа не хочет меня слушать, когда я говорю о работе, то есть смысл напрямую обратиться к его боссу, раз уж подвернулся такой случай.

Родригес задумчиво поболтал виски в стакане.

– Знаешь, у меня есть другая работа, – неожиданно сказал он. – Парню с такими способностями, как у тебя, негоже околачиваться в баре. Эта работа очень хорошо оплачивается, но она опасна. Ты как насчет этого?

– Сколько там платят? – спросил я.

– Две тысячи в неделю.

– Совсем неплохо!

– Но ты даже не спросил, каков характер работы.

– Мне все равно. За такие деньги…

– Ну, хорошо. Ты слышал когда-нибудь такое имя – Анжело Немаладо?

Мне стоило немалых усилий сохранить равнодушие на лице.

– Кажется, это какой-то гангстер, – сказал я на всякий случай.

– Да, ты не ошибся, – Родригес закурил сигарету и, прищурившись, посмотрел на меня. – Так вот, тебе надо будет придти к нему, представиться моим человеком и кое-что сказать. Кроме того, тебе придется некоторое время побыть в роли заложника, чтобы убедить Немаладо в искренности моих намерений.

– Две тысячи в неделю – это мало для такого дела, – сказал я, немного подумав.

– Хорошо – три, – предложил Родригес.

– Идет! – согласился я. – Как мне его найти?

– Он часто появляется в одном баре на Сорок первой улице. Как только он там окажется, за тобой приедет человек и подвезет тебя туда.

– Какой из себя этот Немаладо?

– Ты просто зайдешь в бар и спросишь мистера Немаладо. Пока он не прячется от закона, так что тебе его покажут.

На другой день, перед тем как идти в бар, я попрощался с Бредом.

– Так получается, Бред, – сказал я ему. – Возможно, я уже и не вернусь. Тебе придется жить одному. Квартиру я оплатил на три месяца вперед, и еще вот что. Помнишь ту лавку, в которой ты покупал кофе?

Бред кивнул.

– В течение трех месяцев раз в неделю тебе будут выдавать там бутылку бренди.

Бред долго жал мне руку, и в его глазах читалось плохо скрытое отчаяние.

* * *

Я проторчал в баре до девяти вечера, когда в него вошел худой тип в кожаной куртке и обратился ко мне:

– Ты Алекс?

Я кивнул и поднялся со стула.

– Пошли, – сказал человек и направился к выходу.

На улице стояло такси. Он сел на место шофера и сказал:

– Что стоишь? Садись.

Я сел рядом с ним.

Ехали мы молча.

Через некоторое время такси остановилось возле бара. Его название, горящее в темноте лиловым неоновым светом, ничего мне не говорило – при мне Немаладо никогда не заезжал в это место.

– Тебе сюда, – сказал водитель.

Не говоря ни слова, я вышел из машины и, войдя в бар, сразу наткнулся взглядом на Боба. Он сидел спиной к стойке, справа от Немаладо и держал в руках бутылку пива.

Глаза Боба слегка округлились. Глядя на меня, он что-то произнес, а потом тронул за рукав Немаладо. Тот обернулся и тоже увидел меня.

Я направился прямо к нему, на ходу окидывая взглядом публику в баре. Помимо Кадула и Боба здесь присутствовало еще несколько знакомых мне лиц.

– Алекс, ты очумел! Тебе нельзя здесь появляться, – заявил Немаладо, когда я остановился рядом.

– Можно, – сказал я.

– Объясни мне это, только поправдоподобней, – глаза у Немаладо вдруг стали непроницаемо черными.

Он взял со стойки стакан и стал пить виски мелкими неторопливыми глотками.

Я попросил у бармена кофе и сказал:

– Родригес заслал меня к вам как своего агента.

– Что?! – Немаладо, едва не поперхнувшись, отставил стакан в сторону и начал багроветь лицом, а потом внезапно разразился хохотом на весь бар.

Через несколько секунд ржало все окружение Немаладо, даже невозмутимый Кадул.

Боб, обессилев от смеха, сполз с банкетки и показывал на меня пальцем, все порываясь что-то сказать, но ему каждый раз мешал новый приступ смеха. Паоло просто рыдал, а Риджи, его телохранитель, как-то длинно охал и переходил на повизгивание.

Эти ребята умели веселиться.

Бобу, наконец, удалось произнести:

– Смотрите, латинос завербовали нашего парня. Наверное, это было для них нелегко.

– Фу! Больше не могу! – стонал, навалившись грудью на стойку, Немаладо. – Двойной агент. Способный, однако, парень! Едва начал работать, а уже умудрился выступить в двух командах одновременно. Учитесь.

Когда смех стих, Немаладо вытер со щек слезы и указал мне на банкетку.

– Садись. Кто такой Родригес и что он хочет?

– Родригес – один из приближенных людей босса их шайки. Посылая меня сюда, он убивает сразу двух зайцев. Во-первых, у него будет здесь свой человек, во-вторых, оставаясь у вас в качестве залога, пока вы сообща не обтяпаете дельце, я буду гарантией, подтверждающей искренность его намерений.

– И в чем же состоит это дельце? – поинтересовался Немаладо?

– Оно состоит в следующем. Его шеф хочет убить тебя, а он, то есть Родригес, желает убрать своего шефа, чтобы встать на его место. Он предлагает объединить усилия.

– А почему он послал именно тебя?

– Возможно, он не доверяет остальным.

– А почему он должен доверять тебе, можно сказать, первому встречному?

– Я новый человек и не могу симпатизировать его боссу уже потому, что не знаю его, а если Родригес уберет его и сам станет боссом, то я тоже окажусь не последним лицом в шайке.

– И как он видит наше сотрудничество?

– Он предлагает устроить ловушку для своего босса. Вы должны стать приманкой.

– Значит, мне предлагают в этом деле роль живца, – Немаладо не спеша сделал глоток из стакана и опять задумался. – Ну что же, все не так уж и плохо. Если этот самый Родригес заинтересован в смерти своего босса, то ему, конечно, удобней сделать это чужими руками, то есть моими. Но этих рук он может лишиться гораздо раньше, чем они сделают для него это грязное дело. Значит, он должен будет заботиться о целости моей персоны и информировать, когда его босс замыслит против меня очередную пакость. Что же, это неплохо, – еще раз произнес Немаладо и поднял на меня глаза. – Выпьешь с нами, Алекс? Говорят, у русских ни одна встреча и ни одно знакомство без этого не обходится, даже деловое. Почему так?

Я взял в руки стакан с виски, который поставил передо мной бармен, и сказал:

– Это не просто объяснить. Мы очень разные.

– В чем же наша разница, Алекс? Я вот смотрю на тебя и абсолютно этого не вижу.

«В чем разница? – подумал я. – Наверное, в величине души. Все прочие разницы второстепенны, они ее следствия. Сева как-то сказал, что чем больше души, тем хуже. Такая душа хочет несбыточного, от этого в ней много горечи. Чтобы ее смыть, зачастую одной бутылки бывает мало.

– Я сейчас тебе объясню, Анжело! – сказал я после короткого молчания.

Затем залпом выпил порцию виски и потребовал налить полный стакан.

У Немаладо в глазах появилось удивление.

– Вот это, – я кивнул на стакан, который до краев наполнил бармен. – Это отличие номер раз. Оно в том, как мы пьем, – я поднес стакан ко рту, залпом осушил его и поставил на стойку. Пусть повторит!

Когда бармен снова наполнил стакан, я произнес:

– А теперь отличие номер два!

И опять до дна опустошил посудину. После попойки с Джорджем Севедой я знал свою силу.

Удивления в глазах Немаладо стало еще больше.

Я вытер губы и сказал:

– Отличие номер два состоит в том, сколько мы пьем.

В баре стояла тишина. Все гангстеры с молчаливым любопытством смотрели на меня. Между тем два стакана виски, которые я влил в себя, медленно, но неотвратимо поднимались огненными струями из моего желудка к голове.

– А еще, Анжело, – сказал я, – вы оплодотворяетесь…

– Ну и что? – пожал плечами Немаладо. – Вы тоже.

– Мы?! – я медленно набрал в себя воздух и так же медленно выпустил его. – А ну-ка, еще стаканчик!

– Может, хватит, Алекс? – спросил Немаладо.

– Нет, я еще не все сказал. Сейчас я вам все объясню, всю разницу, до самого дна, – говорил я, пока бармен наливал мне виски.

После третьего стакана я решил, что пора растолковать этим америкосам, что к чему.

– Так, говоришь, мы тоже оплодотворяемся? – посмотрел я Немаладо в глаза.

– Ну да, – ответил тот.

– Шалишь! – сказал я на русском и снова перешел на английский: – Мы трахаемся! Понимаешь? В постели, в подъезде, на сене, в лифте, где только можно. Потому что это желание неодолимо. И от такого желания рождаются бешеные детки, такие сукины сыны, как я. Потому что они зачаты силой страсти, а не желанием размножиться. А у вас рождаются клерки, дауны и суки с переизбытком мужских гормонов, которых можно пользовать только ради размножения. Я тут на днях прогулялся по улице. Это какой-то толстожопый мир… У нас на похоронах сначала пьют и плачут, а потом поют и пляшут. Не по традиции, а по интуиции. Тогда покойнику легче. А при деловых знакомствах мы пьем потому, что нам прежде нужно душами наружу вывернуться и этими вывернутыми душами соприкоснуться. Нам нужно обоюдную близость почувствовать, прежде чем дело делать.

Четвертый стакан виски бармен мне не дал. Ему запретил Немаладо.

– Не надо больше пить, Алекс, – сказал он. – Я все понял про вас.

– Нет, ничего ты не понял, Немаладо. Понимаешь, Родина наша – сука последняя, но мы почему-то ее любим. Это необъяснимо, как… как…

– Как сама любовь, – закончил за меня Немаладо и как-то странно посмотрел на меня.

– Вы кое-что понимаете в жизни, Анжело, – сказал я.

– Еще бы, – Немаладо усмехнулся и повернулся лицом к Бобу, перед которым бармен поставил полный стакан виски.

– Эй, Боб, ты что, спятил?

– Вовсе нет, – Боб нерешительно погонял стакан по стойке. – Я тоже хочу попробовать.

– Знаешь, Боб, у тебя на лице я вижу маску обреченности. Подобная была у нашего общего приятеля на ринге, перед тем как его уделал Алекс, – заметил ему Немаладо.

– Даю фору в один стакан, – сказал я.

Боб был здоровым парнем, заметно превышающим меня по массе, но пил он всегда немного. Кроме того, у него отсутствовали навыки в распитии спиртного стаканами. Две таких дозы подряд, и старина Боб будет чувствовать себя так, словно попал на планету с ослабленной гравитацией.

Боб поднес стакан к губам и неумело, мелкими глотками стал пить виски. По мере того, как стакан пустел, на лице моего противника появлялась гримаса.

Вокруг нас гангстеры заключали пари.

Боб, наконец, допил стакан, с трудом убрал гримасу с лица и сказал:

– Ничего особенного.

Кадул, который сидел рядом с ним усмехнулся и обронил:

– Тогда, может, еще стаканчик, Боб?

– Конечно! – согласился тот, но в его голосе не было энтузиазма.

Бармен наполнил стакан и с интересом посмотрел на Боба.

Тот принял небрежную позу и принялся за виски.

Бедняга совершено не умел пить залпом, он опустошал стакан мучительно долго, и опять на его лице была гримаса. Постепенно она появлялась и у тех, кто на него смотрел.

Я подождал, когда второй стакан окончательно вольется в утробу Боба и предложил состязание – присесть пять раз пистолетиком.

– Как это? – не понял Немаладо.

– На одной ноге, – пояснил я. – Вторая при этом должна быть вытянута параллельно полу.

Немаладо посмотрел на Боба.

– Ну как ты, Боб, готов такое сделать?

– Конечно! – преувеличенно бодрым голосом ответил тот.

Немаладо опять, уже более внимательно, посмотрел на него и решительно сказал:

– Ставлю на Алекса.

– Обижаешь, босс, – произнес Боб и, вытянув одну ногу вперед, стал приседать. Это удалось ему сделать. Но едва он стал подниматься, как тут же потерял равновесие и завалился на бок.

– Теперь, Алекс, ты, – сказал Немаладо.

Я присел пять раз.

Немаладо сочувственно похлопал Боба по спине и сказал:

– Надо было внимательно слушать, что говорил здесь Алекс про разницу между нами и русскими. Ты же иногда куришь травку, Боб?

– Ну, бывает.

– При этом ты чувствуешь, как мир становится немного ярче, звуки чище и прочее?

– Ну, допустим.

– И тебе при этом хорошо?

– Бывает, – Боб непонимающее смотрел на Немаладо.

– А вот русские, они и без травки все остро чувствуют, всегда, понимаешь?

Боб кивнул, хотя ничего не понимал.

– Только им от этого не хорошо, как, допустим, тебе, а плохо, – продолжал Немаладо. – Первые два стакана виски у них уходят на то, чтобы приглушить это состояние, и только третий бьет им по мозгам.

– Ну, вот видишь, Анжело, ты сам уловил разницу, – сказал я.

– Да, Алекс, – произнес Немаладо. – Но что же делать с тобой? Я не могу сейчас взять тебя на прежнюю должность. Это будет подозрительно.

– Отправь его к Кандинскому, Анжело, – предложил Ка-дул. – А то в последнее время вокруг этого типа какие-то подозрительные личности вертятся, и он все чаще стал заглядывать в бутылку, а пьяный Кандинский очень болтлив. Вот Алекс и присмотрит за ним, заодно разгонит там всех и вроде как при деле будет.

– А что, это мысль. Так и сделаем, – Немаладо бросил на меня взгляд. – Сейчас и отвезем, пока ты подшофе. В таком виде тебе легче будет воспринимать этого типа. А потом ты к нему привыкнешь. Вообще-то, он парень ничего.

– Этот человек долго работал на нас и хорошо работал. Потом у него прорезался дар – он стал рисовать и довольно неплохо. Первые же картины попали на выставку и были раскуплены. Да что я тебе рассказываю, сейчас все сам увидишь и поймешь, – объяснял мне Немаладо, когда мы уже сидели в машине

* * *

Первое, что бросилось мне в глаза, когда мы подъехали к дому Кандинского, двухэтажному просторному коттеджу, так это забор, покрашенный яркой люминесцентной краской.

Когда мы поднялись на крыльцо, за дверями раздался выстрел и визг. Немаладо при этом вздохнул, а Кадул и Боб потянулись к пистолетам.

Потом двери неожиданно распахнулись, и перед нами предстали две девицы в чем мать родила, одна из них была с ног до головы вымазана краской.

Кадул наставил на них пистолет и заявил:

– Полиция! Назад в комнату. Что здесь происходит?

Девицы попятились назад, уступая нам дорогу, и мы вошли.

В просторном холле с большими, чуть ли не во всю стену окнами стоял коренастый человек и исподлобья глядел на нас, мелко при этом сплевывая, словно ему на язык попал волос, от которого он никак не может избавиться. В руке у него был пистолет.

– Чем это ты здесь занимаешься, Джекоб? – спокойно поинтересовался Немаладо.

– Разве не видишь, рисую.

Немаладо озадаченно хмыкнул, разглядывая большое полотно, находящееся под углом сорок пять градусов относительно пола. На нем пестрели разноцветные пятна и полосы, отпечаток ступни и руки.

– И как будет называться картина?

– «Испуг», – Кандинский продолжал смотреть на нас исподлобья, с таким выражением, словно знал о нас всех какие-то позорные факты, но предпочитал молчать, поскольку был человеком не скандальным.

– Один врач-психолог мне сказал, что когда человек очень пугается, его тело на миг принимает определенную позу, которую не удалось уловить еще ни одному художнику. То же самое происходит с цветком. Он сжимается, когда чувствует опасность. Нашим глазом это не уловить.

– И ты, конечно же, решил, что тебе это удастся.

– Да, – сказал Кандинский. – При помощи моих ассистенток, – он подошел к полотну и стал разглядывать его.

– Ну и какова техника? – с видом знатока поинтересовался Немаладо.

А Боб в это время негромко проговорил мне на ухо:

– С этим идиотом Кандинским всегда так. Как ни приедем, вечно какое-то представление. Не пойму, что с ним босс цацкается. Давно бы шлепнули и забыли.

– А зачем шлепать-то? – спросил я.

– Много знает, – ответил Боб.

– Когда измазанная в краске ассистентка с испуга падает на полотно, то на нем запечатлевается ее поза, та самая, о которой говорил мне психиатр, – уловил я последнюю фразу Кандинского.

– Ты это серьезно, Джекоб? – недоверчиво спросил Немаладо.

– Еще как!

– А как же ты вызвал испуг у этих девиц? Кстати, зачем тебе вторая?

– Я поставил их вместе и сказал, что хочу сфотографировать. Затем навел фотоаппарат, неожиданно заорал, что застрелю обоих, достал пистолет и выстрелил в них. Они отпрянули со страху назад и свалились прямо на полотно. У той, которая не в краске, я крупным планом снял испуганное лицо, а тело второй изобразило испуг при помощи краски, отпечатавшись на полотне.

– Знаешь, – сказал Немаладо, поглядывая на голых ассистенток Кандинского. – Я все никак не пойму, то ли ты псих, то ли, действительно, гений, или просто морочишь головы людям и мне заодно.

– Время покажет, – сказал Кандинский.

– Ладно, Джекоб, – Немаладо жестом подозвал меня. – Я тут привел одного парня, пусть он немного поживет у тебя.

– До каких пор?

– Пока не произойдут кое-какие события.

– Хорошо! – неожиданно безропотно согласился Кандинский.

– И помни, – произнес Немаладо, обернувшись уже у выхода. – Если окажется, что ты не гений, мы тебя точно пристрелим. В этом обществе психов и так достаточно.

* * *

– Ты думаешь, он шутит? – повернулся ко мне Кандинский, когда за Немаладо закрылась дверь. – Нет, он говорит правду. Джекоб! – Кандинский неожиданно протянул мне руку.

– Алекс! – подал я свою.

Рукопожатие Кандинского было сильным, а рука жесткой. Совсем не свойственной человеку искусства.

– Иди мойся, Магда, – обратился Кандинский к девушке в краске. – А ты, Долли, оденься. Видишь, у нас гости. Присаживайся! – снова повернулся ко мне Кандинский. – Кстати, зря ты связался с этими парнями. Немаладо, в общем-то, добра не забывает, но все равно гангстер есть гангстер.

– У меня не было особого выбора. – ответил я, разглядывая некий фрагмент женского тела в рамке над дверью, явно скопированный с Долли и увеличенный раз в пять.

– Вот и у меня тоже не было выбора.

– Твоя фамилия Кандинский. Ты случайно не родственник тому известному художнику?

– Родственник. Что-то вроде троюродного внука, – ответил Кандинский. – Ты располагайся, я пока дам выпровожу.

Я сел на диван и почувствовал, что хмель выветривается из моей головы.

Вернувшись, Кандинский распахнул огромный бар, битком набитый спиртным. Едва он это сделал, как над его головой автоматная очередь прошила длинный ряд бутылок. Во все стороны брызнуло крошево из стекла и спиртного. Мы почти одновременно упали на пол, а пули продолжали хлестать по бару.

Холл имел огромные окна, и, даже находясь на полу, я и Кандинский не были в безопасности.

Я перекатился к дивану, а Кандинский пополз на кухню. Через некоторое время там забухал дробовик.

– Алекс! – донеслось до меня в перерывах между выстрелами. – Ты жив?

– Жив пока! – ответил я.

– Послушай, в баре что-нибудь осталось?

– Треть в лучшем случае, – ответил я.

Потом опять зазвучали выстрелы, послышался звон лопающихся бутылок.

– Вот свиньи, так и выпивки не останется, – прорычал в кухне Кандинский и опять стал огрызаться из дробовика. – Алекс, наверху, в кабинете в столе есть пистолет.

Я дополз до лестницы и бросился вверх по ступеням.

Пистолет, здоровый «магнум», лежал в верхнем ящике стола вместе с двумя запасными обоймами. Я сгреб все это и распахнул окно. Какая-то тень метнулась от забора к дому. Я дважды выстрелил, отскочил от окна, и в это время вдалеке раздался вой полицейской сирены.

* * *

Когда приехали полицейские, я сидел в чердачном помещении и через небольшое оконце наблюдал, как блюстители закона обшаривают участок Кандинского. Трупов они не обнаружили и, наверное, поэтому уехали довольно быстро. Когда огни их машин затерялись в глубине улицы, я спустился вниз и застал там Кандинского, угрюмо рассматривающего разгромленный бар.

– Вот скоты, – ругался Кандинский. – Это уже второй раз. Надо бронированную плиту сюда поставить.

– Кто это был, Джекоб? – спросил я.

Кандинский вздохнул, достал из бара уцелевшую бутылку водки и ответил вдруг:

– Поклонники!

– Поклонники?! – я удивленно уставился на него.

– Да, поклонники, – Кандинский плеснул в стаканы водки.

– Они что, так выражают восхищение твоим искусством?

– Почти. Это смесь восхищения и протеста одновременно. Они вовсе не хотят меня убить, просто таким вот способом выплескивают переполнившие их чувства. У меня сейчас выставка на Манхеттене. Подозреваю, что они прямо с нее сюда и подкатили. Может, хотят таким образом подтолкнуть меня к еще более радикальному творчеству. Психи, что с них взять. Правильно сегодня сказал Немаладо: «В этом обществе и так достаточно психов».

«Каков талант, таковы и поклонники», – подумал я чуть позже, рассматривая картины Кандинского, развешанные по всему холлу – сплошь фрагменты женских тел. Моментами мне казалось, что они расчленены топором мясника, а не кистью художника. На некоторых картинах были нарисованы целые комбинации из одного туловища, трех рук и головы или, наоборот, из двух голов четырех ног и четырех рук – что-то похожее на паука. Все головы, изображенные на картинах, имели закрытые глаза. Полотна просто излучали какую-то болезненную привлекательность.

– В твоих работах есть достоверность, – вежливо заметил я.

Кандинский усмехнулся и небрежно махнул рукой.

– Это не искусство. Моя мазня просто удачно совпала с какими-то, даже мне неясными, скрытными и нездоровыми человеческими интересами. Мне поначалу было странно, за каким чертом ее так раскупают, а потом я понял. Человечество больное, оно не желает наблюдать мир в целом. Очевидно, это пугает людей, и они предпочитают видеть его фрагментами, как шизофреники. А искусство что, оно всего лишь отображает действительность, каким бы авангардным оно ни являлось, показывает не объективно существующую реальность, а именно ту, которая фиксируется в человеческой башке.

Кандинский продолжал болтать, потягивая водку из стакана. Я слушал его болтовню вполуха. Меня тянуло в сон. Наконец, мой собутыльник заметил это и произнес:

– Алекс, спальня наверху, налево.

Я молча кивнул, из вежливости сделал глоток из своего стакана и пошел к лестнице.

Наверху, перегнувшись через перила, я спросил:

– Слушай, а почему у тебя здесь одни женщины?

– Раньше были и мужчины и даже в основном мужчины, – как-то задумчиво ответил Кандинский, а потом, словно очнувшись, поднял на меня глаза. – Почему женщины? А потому что женщина, это, как бы получше объяснить… А вот представь, Алекс, что тебе шестнадцать лет, ты прибыл из какого-то глухого патриархального городка, и у тебя еще не было женщины, ты не выкурил ни одной сигареты и еще не выпил своей первой рюмки, ты еще нигде не был, не видел мир. Ты – существо без пороков. Не испорченный цивилизацией человек. И вот тебе предлагают на выбор что-то одно: дорогую сигару, коллекционный виски, шикарную машину, красивую женщину или путешествие в Рим. Что бы ты выбрал?

– Женщину! – ответил я.

– Вот! – поднял вверх палец Кандинский. – А почему?

Я пожал плечами.

– Да потому, что в обладании красивой женщиной кроется все одновременно: и виски, и быстрая езда на шикарном автомобиле, и путешествие в Рим, и много чего другого. Вот потому на стенах одни женщины.

«Но зачем же при этом их расчленять?» – хотелось спросить мне.

Оказавшись в спальне с огромной кроватью, я разделся и лег на нее, думая о том, что спать одному на таком аэродроме неуютно. Наверное, потому Кандинский и спит в холле на диване у своих картин, возле двухголовых и трехруких женщин. Все-таки почему они все с закрытыми глазами?

* * *

Проснувшись утром, я спустился вниз.

Кандинский еще спал.

Я пробежал глазами по залитому солнцем холлу, бару, полному битого стекла, картинам со следами пуль и Кандинскому, спящему в одежде на диване.

Потом я прошел на кухню и осмотрел ее. Повреждений от пуль здесь не было. Наверное, поклонники Кандинского покушались только на его бар и на картины.

Я нашел в шкафу кофе, залил его кипятком прямо в чашке и, присев в плетеное кресло, стал пить.

Когда я вернулся в холл, Кандинский все еще спал.

Я подошел к бару, осторожно вытянул из уцелевшего ряда бутылку шотландского виски, сунул ее под полу и вышел на улицу. Сегодня в час дня в норе Бреда меня будет ждать Родригес. Я посмотрел на часы – одиннадцать тридцать, как раз успею добраться до Бреда и перекинутся с ним парой слов до прихода Родригеса.

Такси довезло меня до Бродвея за час с небольшим.

Бред оказался дома. Он сидел в единственном кресле и читал газету.

– Привет! – поздоровался я с ним. – Не ждал?

– Ждал, – сказал Бред. – Тут вчера Родригес заезжал и сказал, что ты сегодня придешь, – взгляд бывшего актера с разочарованием скользнул по моим пустым рукам.

– Спокойно, Бред, у меня есть! – моя рука нырнула за пазуху и извлекла оттуда бутылку виски.

– Да, Алекс, – засуетился Бред. – Ты как нельзя вовремя. – Он убрал со стола черствые остатки гамбургера и принес из кухни два стакана.

– Пей сам, – сказал я. – Потом пойди немного погуляй. Мне надо будет поговорить с Родригесом.

Бред кивнул и налил себе полстакана. Едва он его осушил, как в квартире появился Родригес.

– Привет Алекс! – негромко обронил он и посмотрел на Бреда.

Тот молча поднялся, натянул пиджак и направился к двери.

– Рассказывай, Алекс, – сказал Родригес, когда Бред вышел.

– Да особо и нечего рассказывать. Немаладо принял твое предложение. Теперь он разрабатывает операцию и подыскивает подходящее место, куда можно будет заманить твоего босса.

– За тобой не могли следить, когда ты добирался сюда?

– Вряд ли, – ответил я. – Я пока птица вольная и живу у какого-то бывшего члена их банды. Я думаю, что когда дело дойдет до реализации вашего с Немаладо плана, вот тогда меня где-нибудь запрут. А пока, – я пожал плечами. – Они же знают, что я никуда не сбегу, если пришел сам.

– Ну, хорошо, – сказал Родригес. – Если будут какие-то изменения – позвонишь. Запомни номер телефона, – Родригес назвал ряд цифр. – Я выйду первый, потом ты.

Я подождал, когда Родригес покинет квартиру, и через несколько минут вышел из нее.

На улице от тротуара с пробуксовкой отчалила машина, и в ней мелькнуло лицо, очень напоминающее мне Паоло.

«Показалось», – решил я и, обогнав толстую негритянку с двумя огромными пакетами в руках, зашагал вдоль дороги, выискивая глазами такси.

Когда я подъехал к дому Кандинского, шел четвертый час дня. Солнце ярко светило, и на нешумной улице в его лучах мягко поблескивала молодая листва деревьев.

Кандинский рисовал с обнаженной натуры.

Я взглянул на трех разнокалиберных созданий лет по двадцать с небольшим. Если, по выражению Кандинского, красивая женщина – это и рюмка виски, и путешествие в Рим одновременно, то эти три, вместе взятые, тянули в лучшем случае на стакан свекольной сивухи и на экскурсию в город Череповец.

Кандинский был занят своей мазней и не обращал на меня никакого внимания.

– Джекоб! – окликнул я его, проходя мимо. – Почему они у тебя все… разные? – мне хотелось произнести словечко, которое более соответствовало действительности, но я сдержал себя из вежливости.

– Для разнообразия, – буркнул Кандинский, не оборачиваясь.

– Ты не боишься, что испишешься? – спросил я.

Кандинский как-то загадочно усмехнулся и махнул рукой. Дескать, это ему не грозит.

* * *

Вечером приехал Немаладо. Пока он разговаривал со мной, Боб сидел на диване, уставившись в одну точку, и жевал резинку. Кадул бродил по холлу от одной картины к другой.

– Послушай, Джекоб, – сказал он, когда мы с Немаладо закончили разговор. – Ты не можешь мне объяснить, зачем люди покупают эту… это…

– Дерьмо! – подсказал ему Кандинский с кривой улыбкой.

– Да нет, это не дерьмо, – задумчиво произнес Кадул, – Но действует оно уж слишком удручающе. От них воняет кровью и скотобойней.

Когда Немаладо ушел, Кандинский достал из бара бутылку и заявил:

– Боб – тупое животное, Кадул – умница. Недаром Паоло его недолюбливает. Чувствует конкурента.

– Конкурента?! – удивился я.

– Да. Ведь когда Немаладо отойдет от дел, на его место должен будет кто-то встать. Само собой напрашивается кандидатура Паоло, его племянника. Он, можно сказать, принц крови. Но Паоло недостаточно умен и ловок. У Кадула, в отличие от него, есть голова на плечах и отвага, но он чужак. Зато приближен к боссу, и тот всегда прислушивается к его советам.

– Почему ты называешь Кадула чужаком?

– Во-первых, он иммигрант и появился у нас неизвестно откуда, без всяких рекомендаций.

– Меня тоже взяли без рекомендаций, – сказал я.

– Говорят, ты спас Немаладо жизнь. Это самая лучшая рекомендация.

– Хорошо, а как же тогда взяли Кадула? – спросил я.

– Случайно. Мне Боб рассказывал. Немаладо с ребятами как-то занесло в Гарлем, вроде по делу надо было. Они там зашли в бар и увидели Кадула, который о чем-то спорил с двумя здоровыми неграми. Судя по виду всех троих, спор этот вот-вот должен был перерасти в драку. Ну, ребятам стало интересно, они взяли по бокалу пива и принялись за дальнейшим ходом событий. Кто-то из них, указав на Кадула, сказал, что это отчаянный парень, если не боится скандалить с черномазыми на их территории. Остальные согласились с ним, и кто-то еще добавил, что какой бы он отчаянный ни был, у него нет шансов, и этого парня, скорее всего, через пять минут вынесут отсюда ногами вперед.

«Посмотрим», – сказал на это произнес Немаладо.

Боб говорил, что в этот момент он взглянул на сощуренные глаза босса и понял, что у этого смуглого типа, который спорит с неграми, кажется, только что появился шанс.

Немаладо успел сделать пару глотков пива, как все началось. Один негр неожиданно схватил Кадула за грудки. Тот отреагировал моментально. Он обломал об стойку рюмку и распластал острым краем негру половину рожи. Его приятель выхватил нож, но не успел им воспользоваться, поскольку Кадул засадил ему ножку рюмки прямо в глаз. Боб говорил, что этот негр так орал, что позванивали бутылки в витрине. Потом Кадул двинулся к выходу, но ему преградил путь еще один черный верзила. Кадул схватил со столика чей-то бокал с пивом плеснул ему в рожу, и пока негр протирал свои зенки, пнул его в пах. Да, шел он красиво, ничего не скажешь, но у него все равно не было шансов, потому что у дверей его поджидала троица черномазых. Один с кастетом, второй с бейсбольной битой, третий поигрывал револьвером. Тогда Немаладо сказал своим ребятам: «Этот парень стоит того, чтобы влезть за него в драку!» – и достал свой пистолет. Остальные сделали то же самое. Когда на тебя смотрят одновременно четыре ствола, это не шутка, и неграм пришлось выпустить из бара и Кадула, и Немаладо с ребятами. С тех пор Кадул работает у Немаладо.

– А кто он такой вообще, этот пакистанец? – спросил я.

– Немаладо говорит, что он из какой-то знатной разорившейся семьи. Была какая-то история, и Кадулу пришлось бежать из Пакистана в Америку. Неплохой парень, но если вспылит, то никому мало не покажется.

Кандинский при этих словах посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Тебе до этого парня, как до луны».

– Спокойной ночи, Джекоб, – я встал и направился к лестнице.

Кандинский провожал меня каким-то странным взглядом.

* * *

Я проснулся оттого, что кто-то схватил меня руками за горло, открыл глаза и увидел над собой какую-то гнусную рожу с запавшим носом. Этот человек пытался душить меня. Слыша в стороне чей-то смех, я рывком подобрал под себя ноги, а затем резко выкинул их вперед. Человека сначала подбросило вверх, а затем он рухнул на пол. Смех резко смолк. Я вскочил с кровати, заметил Кандинского, который еще не усел стереть с лица улыбку, и все понял. Похоже, художник развлекался, устроив квартиранту приятное пробуждение. Во мне шевельнулось бешенство.

– Кто это? – спросил я, указывая на образину, пытавшуюся встать на карачки.

– Ничего особенного. Всего лишь прокаженный, – ответил Кандинский.

– Что?! – переспросил я, не поверив собственным ушам.

– Прокаженный. Мой приятель, – повторил Кандинский.

Прокаженный тем временем сумел встать на колени. Я схватил ублюдка за шиворот, подтащил к лестнице, дал пинка в зад, и он прогрохотал костями вниз по ступеням. Вслед за ним я отправил таким же путем и Кандинского, который только и успел проговорить:

– Это же была шутка, Алекс.

В следующий миг он покатился по лестнице и свалился прямо на своего приятеля.

Я быстро оделся и, сойдя вниз, остановился посреди холла, раздумывая, что делать дальше – пройтись по улице и немного остыть или остаться и намять бока этим двум идиотам. Внезапно боковым зрением я заметил Кандинского, который летел на меня со стулом в руках. Я ушел в сторону и выставил вперед ногу. Первым в бар вписался стул, а затем и сам Кандинский, прямо своей физиономией. Бутылки звякнули, в холле запахло их содержимым.

Я, больше не задерживаясь, вышел на улицу и через час вернулся обратно, но уже не один а в компании невысокого типа, одетого так, словно он только что шагнул из наших пятидесятых годов на современную улицу Нью-Йорка. На нем был синий бостоновый костюм с широкими брюками, заправленными в хромовые сапоги гармошкой, на голове красовалась кепка с пуговицей, на плечах – видавший виды аккордеон.

Я обнаружил его возле входа в ресторана. Рядом с ним стоял двухметровый верзила в униформе, загораживая собой стеклянную дверь заведения. Оба с отрешенными лицами тянули на два голоса: «Ой да мне малым-мало спалось, ой да во сне привиделось…»

Я замер напротив этого странного дуэта, а когда песня закончилась, бросил в футляр от аккордеона десятидолларовую бумажку. Верзила в униформе скрылся в ресторане, а тип в кепке поставил на асфальт инструмент и спросил:

– Русский?

– Русский.

Он протянул мне руку.

– Аркадий!

Его лицо было под стать прикиду – ярко-голубые круглые глаза и красные упругие щеки.

– Алекс! – ответил я и добавил: – Отметим знакомство?

– Можно, – кивнул аккордеонист.

– А это кто? – я кивнул в сторону входа в ресторан, куда только что подался верзила.

– Знакомый. Работает здесь. Выскочил на минуту. Он из Краснознаменного ансамбля песни и пляски.

– Куда идем? – спросил Аркадий.

– Неподалеку. Там дармовой выпивки полцистерны.

– Пошли, – Аркадий снова вскинул на плечи аккордеон.

– Где ты костюмчик такой раздобыл? – я помял пальцами бостон на рукаве его пиджака.

– Отцовский. Он по праздникам надевал. То еще было поколение. Фронтовики. Пьяницы и аскеты. Черные брюки, белая рубашка и костюм для особого торжества. Вот и весь гардероб. Когда отец умер, костюм нафталином пересыпали и сунули в сундук.

Аркадий окинул меня взглядом.

– Что-то вид у тебя не очень. Ладно, тоску мы сейчас разгоним. Пошли.

Он развернул аккордеон, блеснул на меня лазурью глаз, объявил:

– Фадо! Музыка улиц и переулков, – и развернул аккордеон.

Мы шагали по тротуару. Я нес чехол, а Аркадий рвал меха на аккордеоне и заливал улицу незнакомой мне мелодией. На нас оглядывались встречные. Музыка была чувственной и пробирающей до костей.

Окна в холле дома зияли пробоинами – следами ночного налета. Кандинский не удосужился вызвать мастеров. Я подошел к двери и нажал кнопку звонка. В ответ не раздалось ни звука.

– Кто здесь живет? – спросил Аркадий.

– Так, псих один, родственник Кандинского. Слышал о таком художнике?

– Слышал.

Я подергал дверь, но она оказалась закрытой. Мы влезли в дом через разбитое окно и сразу прошли к бару.

Кандинский появился, когда за окнами уже темнело.

Он встал возле дверей, послушал, как Аркадий поет «Отговорила роща золотая» и спросил, указывая пальцем на него:

– А этого тоже Немаладо прислал?

– Помалкивай! – сказал я ему. – Песню испортишь.

Аркадий, перестав играть, встал и повернулся к Кандинскому.

– Хау ду ю ду, мистер э… э…

– Американский говнюк! – закончил я за него.

– Алекс, он сейчас полицию вызовет, – сказал Аркадий.

– Садись, – я дернул музыканта за пиджак. – Не вызовет. Я его сегодня утром с лестницы спустил, он смирный теперь.

– Почему у него морда в порезах?

– В бар ею вошел. В отсек французских вин. Там стекло тонкое.

Аркадий удовлетворенно хмыкнул и заиграл «Варяга».

Кандинский некоторое время прислушивался, а потом прошел к бару, взял бутылку и исчез на кухне.

Ближе к ночи мы с Аркадием поднялись наверх.

– Спи, здесь места на пятерых хватит, – кивнул я на кровать.

* * *

Утром меня разбудили чьи-то шаги, потом сверху нависла тень. Я открыл глаза и, едва уйдя от кулака, летевшего мне точно в нос, перекатился по кровати, упал на пол и, подцепив щиколотку нападавшего левой ногой, ударил правой ему под колено. Человек рухнул на пол, и я кинулся на выручку Аркадию, которого обрабатывал кулаками невысокий тип индейской внешности, явно боксер-легковес, оказавшийся очень подвижным.

Он, поднырнув, ушел от моего кулака и, в свою очередь, попытался нанести мне удар по печени, но я успел заблокироваться левой рукой и выбросил вперед колено. Зубы боксера лязгнули об него, и он полетел на пол. «Нокаут», – подумал я и обернулся.

Мой первый противник уже стоял на ногах Он оказался здоровым толстым мужиком, на полголовы выше меня. Потом я увидел Кандинского, который торчал слева от лестницы.

– Сейчас, Джекоб, я его уделаю, – пообещал ему верзила и, пригнув голову, пошел на меня, выставив вперед руки.

«Борец», – понял я и боковым зрением заметил, как Аркадий выдернул из розетки шнур тяжелой медной лампы и вместе с ней медленно подбирается к моему противнику со спины.

Внезапно борец, низко пригнувшись, бросился на меня. Теперь он не размахивал кулаками, а попытался обхватить мою талию руками. Я успел схватить его рукой за горло, но он как-то умудрился сделать два шага вперед, отпустил меня, когда я сжал ему кадык, и опять принял борцовскую стойку.

Я сделал ложный выпад кулаком и почти одновременно с этим ударил его ногой в коленную чашечку так, что противник согнулся от боли. Я тут же ударил его коленом в ухо, а затем нанес еще один удар, ногой с разворота. Борца бросило к лестнице. Он оступился и внезапно ушел по ней спиной вниз так, что перила затрещали под тяжелым телом.

– Ну?.. – повернулся я к Кандинскому.

– Послушай, Алекс, – начал было он, но я прервал его ударом кулаком под дых, а потом развернул, дал хорошего пинка, и Кандинский исчез вслед за борцом в лестничном проеме.

– Этот звонче пошел, – заметил Аркадий.

– Потому что фигура посуше будет – сказал я.

Вслед за Кандинским мы спустили по лестнице индейца. Слушая, как грохочут по ступенькам его кости, Аркадий потрогал пальцем синяк и констатировал очевидное:

– Неплохо время проводим.

Потом мы подошли к лестнице и глянули вниз. Кандинский пытался подняться. На его лбу вырастала шишка. Борец тоже приходил в себя.

– Скажи этой падали, чтобы уматывал отсюда и забрал ирокеза, – сказал я художнику. – Даю ему минуту.

– Ричард, иди домой, – произнес Кандинский, когда борец сел на полу. – Спасибо. Твои услуги мне больше не нужны.

Ричард угрюмо усмехнулся, поднялся с пола и, бросив на меня быстрый взгляд, грузно побрел к выходу.

– Послушай Алекс… – начал было опять Кандинский.

– Заткнись! – сказал я, спустившись вниз. – Ты думал, что Немаладо клоуна тебе прислал?

– Алекс, мои картины… – начал было Кандинский, но я наотмашь ударил его кистью руки по лицу и угодил костяшкой в зуб.

– Твои картины годны для зажравшихся извращенцев, которые не знают, как еще разогреть остывающую кровь.

– Чем таким образом кровь разогревать, не проще ли сунуть озябшему бедолаге в одно известное место кипятильник, – подал голос Аркадий, рассматривая одну из картин, и добавил: – Пойду я.

У дверей он неожиданно обернулся и обратился к Кандинскому:

– А знаешь, что такое сверхтерпимость, художник? Это когда набирают в рот воды, садятся голым задом на печку и ждут, когда вода во рту закипит. Сможешь нарисовать сверхтерпимость? – Аркадий, толкнув ногой дверь, вышел.

Кандинский смотрел ему вслед, и в его глазах угадывался какой-то непонятный интерес.

Злость во мне понемногу утихала.

– Знаешь, Кандинский, – сказал я уже более миролюбиво. – Заканчивай ты с этой мазней, а то совсем свихнешься.

Кандинский исподлобья взглянул на меня, выплюнул в ладонь выбитый зуб и произнес:

– Я как раз и рисую, чтобы не свихнуться, – потом, помолчав, добавил: – Убить человека просто, но убрать потом это дерьмо гораздо сложнее. Мне хватало десяти минут, чтобы расфасовать тело по брикетам.

– Что? – уставился я на Кандинского.

– Я рисую, чтобы избавиться от того, что живет в этой башке, как опухоль, – Кандинский постучал пальцем по своей голове. – Я выплескиваю это дерьмо из себя на холст. Если я перестану рисовать, то сойду с ума. Я бы все равно рисовал, даже если эти картины не покупали бы. Ты как-то спросил, почему я так презрительно смотрю на людей. Да это так, но заметь, я так смотрю на всех, будь то безработный черный бродяга или владелец казино в Лас-Вегасе. Я видел, в какое дерьмо превращается человек после смерти. Вдобавок я обнаружил, что все это дерьмо одинаковое. Ну и как мне после этого смотреть на людей?

Я продолжал ошеломленно разглядывать Кандинского.

– Ты видел под лестницей два шикарных чемодана с колесиками? – спросил он. – Так вот, человек полностью помещается в них. По частям, конечно. Кое-что, чтобы облегчить переноску, можно оставить на месте. Например, выпустить в унитаз кровь. Кишки тоже незачем нести с собой. Они не подлежат опознанию. Кроме того, их можно легко засунуть в вентиляционный колодец. После этого, если тело весило килограммов восемьдесят, оно все вместе тянет примерно на шестьдесят. Это вполне приемлемая ноша. С ней я шел, почти не сутулясь.

Мой взгляд все сверлил Кандинского.

– Так ты был чистильщиком? – наконец, разжал я челюсти.

– Вот именно! У нашего общего друга Немаладо.

– Я думал, что такие профессии существуют только в кино, – сказал я.

Кандинский усмехнулся.

– Думал! Я тоже раньше много чего думал.

– Как же ты согласился на такую работу? – спросил я.

– А у меня был выбор? Нет, не было. Либо я убираю трупы, либо убирают меня самого.

– Немаладо?

– Да нет. Немаладо как раз и взялся защищать меня, если я, конечно, соглашусь на работу чистильщика. Пять лет! Пять лет, Алекс. И ты хочешь, чтобы я после этого не рисовал вот такие картины? – Кандинский, сильно прихрамывая, подошел к бару и достал из него бутылку рома. – Будешь?

– Пожалуй, – ответил я.

– А знаешь, ведь некоторые известные художники тоже были расчленителями, – произнес Кандинский, наливая в стаканы ром. – Ты не задумывался, почему некоторые рисуют пейзажи, портреты, а другие изображают только фрагменты, кусочки целого? Они тайные расчленители, но реализуют свой порок через живопись. И спасибо Богу за то, что Он наградил их талантом художника. Иначе они, чего доброго, стали бы расчленять живых людей. Они хотят этого. Живопись для них своего рода сублимация, а для меня – средство не сойти с ума. Между прочим, Сальвадор Дали – один из самых великих расчленителей. Только он искусно маскировал этот порок. Он расчленял и тут же комбинировал, но стоит к его картинам присмотреться понимающему человеку… Кстати, по отношению к своим друзьям и возлюбленным он тоже был, образно говоря, расчленителем, а еще проще говоря, скотиной.

Кандинский замолчал, уставившись в стакан, а потом вдруг спросил:

– Кто это был?

– Где? – не понял я.

– Человек с аккордеоном.

– Мой знакомый, русский.

– Красиво играл, – Кандинский принялся насвистывать мотив «Кумпарситы».

Я усмехнулся.

– И это тоже красивая вещь, – произнес Кандинский и голосом изобразил «Прощанье славянки».

– Да, Джекоб, – сказал я. – В тебе все-таки есть немного русской крови.

– Может быть, – согласился Кандинский и залил в себя все содержимое стакана. – Ты извини меня, Алекс, за эти выходками. Я думал, что Немаладо прислал очередную дешевку следить за мной. А ты парень что надо. Когда ты Ричарда с Пристли заделал, я понял, что передо мной мастер, человек, достойный уважения. Я хотел тебе тут же об этом сказать, но ты спустил меня вниз головой, – взгляд Кандинского задумчиво остановился на лестнице, из которой было выломано несколько стоек, поддерживающих перила. – Это Ричард своим задом. Как он вообще ее не проломил?

– Если не секрет, Джекоб, кому ты так перешел дорогу, что тебя собирались пристрелить?

– Это не секрет, многие знают, – произнес Кандинский и потянулся к бутылке. – Вообще-то, я врач по профессии, хирург, – Кандинский скривил губы.

– И что, тебя лишили лицензии?

– Нет, не лишили, – он немного помолчал, налил себе еще рома и принялся рассказывать.

* * *

– Это история началась далеко от Нью-Йорка, на самом юге Алабамы. Я, молодой врач, приехал в небольшой городок и устроился в местную муниципальную больницу. Городок, как я сказал, был небольшой… Ты когда-нибудь бывал в таких маленьких американских городках? Если нет, то тебе повезло. Жара и смертная скука. Высшее общество – мэр, владелец бензоколонки, владелец крохотной фабрики по производству медицинских изделий из резины, директор такого же игрушечного банка, шериф и вдова владельца трех местных магазинов. Все сплошь тупицы и снобы. Я давно заметил, что чем меньше городок, тем больше в его жителях снобизма, – Кандинский сделал большой глоток из стакана и продолжил: – Днем жара невыносимая, ночью духота. Кондиционер не выключается. В больнице пять пациентов. Двое сердечники, и не мудрено, жара невероятная, а на обоих по пятьдесят кило одного сала. Третий – диабетик, четвертая пациентка лежала со сломанной ногой – это событие, можно сказать, потрясло весь город, а пятый вообще лечился непонятно от чего. Скорее всего, он сбежал в больницу от жены. В общем, научную работу на таком материале не напишешь. Через неделю я познакомился с городским аптекарем. Это был знаток поэзии девятнадцатого века, чудак и бунтарь местного значения, правда, вышедший в отставку, поскольку пар из него уже весь вышел. А это уважительная причина, чтобы начать прикладываться к бутылке. Так что мы с ним сошлись. Филипп был не женат. А потом произошло нечто! Мы сидели вечером у него дома, перед распахнутым окном и пили вино. Я спросил, почему он не женился.

– На ком? – ответил он мне вопросом на вопрос.

– Разве никогда не подворачивалось подходящей кандидатуры? – удивился я.

– Вот смотри, – сказал тогда Филипп. – Мы находимся почти в центре городка. Справа – моя аптека и школа, слева – магазины, банк и почта. Почти все население городка проходит мимо моего дома за несколько дней. Ты сидишь со мной здесь уже почти две недели, а видел ли за это время какую-нибудь достойную кандидатуру?

И вот тогда произошла невероятная вещь. Я бы назвал это чудом. Едва он это произнес, как мимо окна в вечернем воздухе проплыло видение. Конечно, это была девушка во плоти и крови, но какая! Мы со стуком одновременно поставили свои стаканы и бросились на улицу, причем Филипп выпрыгнул в окно. Девушка еще была видна. Мы смотрели ей вслед, пока ее розовое платье не растворилось в душных сумерках.

– Ты тоже видел? – спросил, повернувшись ко мне, Филипп.

– Видел! – ответил я.

– Значит, не показалось.

– Ты ее не знаешь?

– Нет – ответил Филипп. – Но я узнаю.

– Не надо! – сказал я. – Сам узнаю.

Филипп странно посмотрел на меня и сказал:

– Нет! Эта девушка моя. Я, может быть, ждал ее всю жизнь, сидя вот здесь чуть ли не каждый день. И, может, поэтому никогда не уезжал из этого проклятого городка. Боялся, что когда она будет проходить мимо, меня не окажется на месте. Понимаешь, мы с Питом вывели свою теорию. Если все время сидеть на одном месте, тогда то, за чем другие сломя головы бросаются за тысячи миль, в один прекрасный момент само натолкнется на тебя. И вот это произошло.

– Что еще за Пит? – ошеломленно спросил я.

– Пит – мой друг. Единственный сумасшедший в нашем захолустье и лучший автомеханик. Мы оба сидели и ждали по вечерам, только у него было другое место. Потом Пит разбился на мотоцикле. Перед смертью он взял с меня клятву, что я, даже оставшись один, буду сидеть и ждать, пока не дождусь. И вот я дождался.

– Но ведь я тоже сидел здесь, – сказал я.

– Нет, Джекоб, – возразил мне Филипп. – Ты просто случайно оказался рядом со мной. Ты и в город-то приехал всего пару месяцев назад. Я же сидел на этом месте десять лет. Это моя девушка.

Мне нечего было возразить ему. Десять лет – гигантский срок. И если человек смог столько прождать, то несправедливо бы было пытаться отнять у него то, что послано самим Богом.

К Филиппу я больше не приходил, потому что он перестал сидеть по вечерам с бутылкой у открытого окна, дождался-таки своего счастья. Потом я не раз встречал эту девушку. Такая могла бы стать и моим счастьем, но встречалась с Филиппом. Она закончила медицинский колледж в Калифорнии и, перед тем как уехать работать в Бостон, решила пожить лето у родителей. Теперь я сидел по вечерам в своей квартире у открытого окна на пару с бутылкой и бессмысленно пялился в душную пустоту. Нет, вовсе не по той причине, что меня заразила теория Пита-Филиппа, а просто потому, что у меня не было здесь других приятелей. И еще мне нравилась Эдна, так звали эту девушку.

То, что произошло потом, тебе, может быть, покажется невероятным, но именно так оно и было. Не знаю, может, этот городок обладал какими-то мистическими свойствами, а может быть, во всех маленьких городках люди, которые оттуда не уезжают, рано или поздно дожидаются того, что им надо. Так вот, я тоже дождался того, чего ждал, и как раз тогда, когда вовсе об этом и не думал. Эдна пришла сама! – Кандинский опять потянулся к бутылке, в которой оставалось чуть больше половины.

– На улице моросило. Я, радуясь дождю, только присел у окна и едва успел налить себе виски, как ее силуэт, словно дразня меня, проплыл мимо окна, а затем неожиданно раздался стук в дверь. Это была она.

Потом мы вместе уехали из этого городка, но не в Бостон, куда она хотела, а в Нью-Йорк. До сих пор простить себе этого не могу. Если бы мы уехали в Бостон, у нас все было бы по-другому. Но я настоял на Нью-Йорке. Мы устроились в одну частную клинику, занимающуюся пластическими операциями, сняли небольшую квартиру и год прожили как в раю.

Но потом у нас появился один пациент, очень богатый и довольно наглый тип. Мне он сразу не понравился, но я не имел в клинике права голоса. Этот тип приезжал почему-то всегда поздно вечером и не снимал со своей гнусной физиономии черных очков. Кроме того, он положил глаз на Эдну. Но этот человек был выгодным пациентом, и наш шеф обхаживал его, словно свою невесту.

Мы сделали этому типу операцию. Я ассистировал шефу, а Эдна присутствовала в качестве медсестры. Потом его положили в отдельную палату, где за ним ухаживала только Эдна. Остальной медперсонал не подпускали туда и близко.

Через неделю после того, как этот тип выписался, на клинику было совершено вооруженное нападение. Было восемь вечера, и мы собирались уходить, когда зазвучали выстрелы. Меня ранило в голову, и я потерял сознание, а когда очнулся, увидел рядом убитого шефа. Эдны нигде не было.

Я добрался до телефона, позвонил в полицию и снова потерял сознание. Очнулся уже в больнице, потом снова впал в забытье, а когда пришел в себя, увидел рядом с кроватью человека. Это был полицейский детектив. Он сказал, что мой шеф, я и остальной персонал клиники – преступники, поскольку делали пластические операции лицам, скрывающимся от закона, и террористам.

Когда он ушел, я задумался. Да, в клинике платили так хорошо, что это поневоле наводило на разные мысли. Но мне нужны были деньги, и я гнал эти мысли подальше.

«Нужны были деньги» – хорошее оправдание перед судом. Я размышлял с час и решил, что пока мне не предъявили официального обвинения, надо делать ноги, но оказалось, что в коридоре меня охраняет полицейский. Мне пришлось спускаться во двор через балкон второго этажа. Потом я в больничной пижаме выбрался на улицу, остановил такси и поехал домой.

Привратник, увидев меня в таком одеянии, чуть не свалился со стула. Я спросил его о Эдне, он сказал, что она не появлялась. Тогда я попросил его выйти и рассчитаться с таксистом, сказав, что верну деньги через полчаса. Пожалуй, у меня в распоряжении больше времени и не было. Только полчаса. Потом полицейский в больнице может хватиться, что меня нет.

Квартиру мне открыл своим ключом привратник. Я переоделся, забрал все деньги, какие были, и вышел из дома. Стоял март, и ночь была холодной. Вокруг светились окна домов, мимо меня проносились машины и торопились редкие прохожие. Только мне некуда было торопиться.

Еще вчера я имел честное имя, квартиру, хорошую работу и любящую женщину. Теперь у меня ничего этого не осталось, зато появилась рана на черепе.

Я потрогал бинт на голове и побрел прочь от дома. Оставаться здесь было опасно. Ночь я провел в небольшой гостинице у автобусной станции, зарегистрировался под чужим именем и снял с головы повязку, прежде чем войти туда.

Ночью у меня разболелась голова, я проснулся и услышал, как кто-то осторожно вставляет ключ в замок. Убегать не было смысла, далеко все равно бы не ушел. Я окинул взглядом комнату, затем раскрыл окно и, сняв с кресла свои вещи, заполз вместе с ними под кровать.

Полицейский оказался всего один. Он быстро подошел к кровати, а затем бросился к распахнутому окну и перелез на улицу. Моя уловка сработала.

Через час я выполз из-под кровати, оделся и через окно покинул отель, а еще через час, на первом автобусе уехал из Нью-Йорка в Кливленд, к брату. Выслушав меня, он сказал, что в утренних теленовостях передали, что в больнице убит полицейский, а пациент исчез. Предполагается, что это он убил стража закона. Теперь мое положение оказалось еще более гнусным, чем прежде.

– Ты уверен, что в отеле у тебе в номере был именно полицейский? – поинтересовался брат.

– Почему ты это спрашиваешь? – уставился на него я.

– Потому что полицейские так не действуют, и они не ходят по одному.

– А кто же, по-твоему, это был? – спросил я, хотя догадка уже появилась в моей голове.

В тот момент я впервые за все время почувствовал настоящий страх. За мной охотилась полиция и неизвестный убийца. Впрочем, почему же неизвестный – это был наш пациент, который не хотел, чтобы кто-то узнал о его новой внешности, или нанятые им люди. Раньше мне приходилось слышать о подобных вещах, даже в газетах как-то писали о том, что пациент убил врача, который помог ему изменить внешность. Но мне казалось, что это происходит где-то совсем далеко, чуть ли не на другой планете, и что меня такое уж точно не коснется.

– Нью-Йорк – большой город, – сказал брат. – В нем несложно затеряться и ждать. Главное, знать нужных людей.

– Чего ждать? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Время несет с собой массу изменений. Тех, кто на тебя охотится, могут поймать или убить. Полицейские могут со временем выяснить, что это не ты убил их коллегу, и много чего другого может произойти. Время – твой союзник. Надо набраться терпения и ждать.

Тогда я вспомнил Филиппа, который ждал десять лет, и ожидаемое пришло к нему, хотя и ненадолго, но это уже благодаря мне.

Через несколько дней я встретился с Немаладо. Он выслушал меня и сказал:

– Хорошо. Я могу взять тебя к себе и обещаю, что тебя не отыщут ни копы, ни те, кто хочет тебя убить. Но что ты можешь делать?

– Все что угодно! – ответил я.

Немаладо усмехнулся и произнес:

– Все – это значит ничего. У меня есть вакансия чистильщика.

– Чистить обувь? – удивился я.

– Нет, – сказал Немаладо. – То, что я предлагаю, является более достойным занятием для мужчины. Надо убирать свежие трупы, вывозить, прятать их и так далее. Ты же сказал, что хирург по профессии, так что это дело для тебя не новое.

И вот почти пять лет я работал на Немаладо. В течение первого года выяснилось много интересного. Например, то, что никто не собирался обвинять меня в преступной деятельности, и детектив, который приходил ко мне, был подкуплен преступниками и сообщил мне ложную информацию именно для того, чтобы я покинул больницу. Я так и сделал, но не столь быстро, как рассчитывали убийцы. Кстати, я тогда был на волосок от гибели.

Немаладо по своим каналам удалось выяснить, что полицейского убили между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, а я ушел из больницы в одиннадцать тридцать, когда убийца или убийцы, видимо, потеряв надежду на то, что я покину больницу, решили сами пожаловать ко мне. Спустись я с балкона на пять минут раньше, они бы встретили меня внизу. Задержись на десять минут дольше в палате, они застали бы меня там. Я умудрился проскочить в этот узкий промежуток времени.

Да, многое всплыло и стало известно, но самого главного – куда делась Эдна? – выяснить не удалось. Мне очень хотелось думать, что ее не убили, а просто похитили, хотя это тоже мало утешало. Надо отдать должное Немаладо, по моей просьбе он пытался ее найти, но у него ничего не вышло. Он даже передал в полицию описание новой внешности того пациента, сделанное мной. Конечно, оно было не точным. Ведь одно дело видеть лицо на операционном столе и совсем другое, когда с него снимут повязки.

Потом я захотел уйти от Немаладо. Но он сказал:

– Друг мой, я так мало прошу за спасение твоей жизни, всего каких-нибудь пять лет. Отработаешь их и уходи. У тебя неплохо получается. Я же не заставляю тебя брать грех на душу – убивать людей. Ты лишь подтираешь следы. Перед законом ты, конечно, грешен, а перед Богом – нет.

Впрочем, он отпустил меня немного раньше, чем через пять лет. Дело в том, что трупов с каждым годом становилось все меньше, – Кандинский сделал глоток из своего стакана и на мгновение задумался. – Там, наверху спальня, – произнес он через некоторое время. – Но я ни разу не спал в ней. Я сижу вечерами, как и тогда, в том городке, перед окном, пока не засну. Вдруг что-то случится с реальностью, и Эдна вновь пройдет мимо окна, как в тот вечер у Филиппа. Я знаю, что судьба не повторяется, но если очень ждать, очень сильно ждать… – Кандинский вдруг замолчал и опустил голову.

– Я уже забываю ее образ, Алекс, но чувства живы, и я помню все, что было между нами. Как она пришла ко мне в тот вечер и сказала:

– Джекоб, несчастный дурачок, ты чего ждешь у этого окна?

На улице шел дождь, а она была без зонта, и ее мокрые волосы пахли дождем. Ведь это был не нью-йоркский дождь.

– Тебя! – сказал я ей тогда.

* * *

На другой день с утра в дом ввалился Боб.

– Привет, Алекс! – громко поздоровался он со мной и достал из кармана пластиковую карточку. – Держи, это водительские права. Подарок Немаладо.

– Спасибо, – сказал я. – Только на черта они мне нужны без машины?

Боб кивнул в ответ и произнес:

– Подожди, будет и машина. Немаладо велел спросить, есть ли какие новости?

– Пока нет, но сегодня будут. Через час я иду на встречу с Родригесом, – я налил себе кофе и спросил Боба: – Хочешь?..

– Давай, – сказал Боб. – Кстати, босс хотел бы сам встретиться с Родригесом.

Мы стояли в холле, смотрели сквозь простреленные окна на улицу и пили кофе.

– Скажи мне, Алекс, то, что тогда сказал босс, это правда? – спросил Боб.

– Что именно?

– Ну, то, что вы, русские, чувствуете все острей, чем американцы?

– Не знаю, Боб. Я не знаю, как чувствуете вы. Мне трудно сравнивать, но иногда наши чувства как нож.

– А что, художник перебрал вчера? – Боб кивнул на Кандинского, спящего на диване.

– У него был трудный день.

– Вижу, – Боб обвел взглядом пробитые пулями окна, а затем лестницу с выломанными стойками. – Странный парень, но работал он у нас безупречно, можно сказать, мастерски. Ни одного прокола за все время.

– Подвезешь меня, Боб?

– Нет проблем.

– Передай Немаладо, что я ближе к вечеру появлюсь в баре, – сказал я ему, когда он высадил меня на Бродвее.

Для начала я зашел в бар. Там сидел Бред с двумя актерами. Он поднялся и ткнул пальцем в мою сторону.

– Вот смотрите, это единственный человек в мире, не считая, конечно, торговцев винных лавок, который не говорит мне: «Не пей, Бред», а наоборот, выставляет при каждой встрече бутылку и говорит: «Хлебни, Бред, станет легче». Единственный человек, который понимает меня.

– Бред, – сказал я, когда мы отошли в сторонку. – Мне нужны ключи от твоей норы.

– Вот, пожалуйста, – Бред протянул ключи.

– Ты будешь здесь? – спросил я.

– Да, а что?

– Через час я тебе их верну.

– Опять встречаешься с Родригесом?

Я кивнул вышел из бара.

Бред, не в пример большинству пьяниц, был опрятным человеком. В квартире царил порядок.

Родригес явился вовремя. Протягивая мне руку, он спросил:

– Какие новости, Алекс?

– Никаких, – ответил я. – Все ждут твоих действий. Немаладо хочет встретиться с тобой лично.

– Это рискованно. Вдруг кто-нибудь увидит нас вместе. Кто может поручиться, что за мной не следят. Такое время – никому нельзя доверять. А что касается действий, у меня все готово, – Родригес достал из кармана лист бумаги и развернул его. – Видишь, это порт. Вот здесь заброшенные цементные склады. Вот тут контейнеры. Очень подходящее место. Я приведу своего босса сюда. Пусть Немаладо посмотрит и скажет, подходит ли ему это или нет. Если да, то ему надо съездить туда и на месте прикинуть, что к чему. Потом пусть сообщит, как он решил поступить.

– Каким образом ты заманишь своего босса на причал? – спросил я.

– Неважно. Например, мы приедем туда с ним, чтобы осмотреть место для засады на Немаладо. Я подведу его вот сюда, – Родригес ткнул пальцем в бумагу. – И вы сможете взять его живым, если захотите. Если Немаладо устроит мой план, то мы можем осуществить его хоть завтра. Зачем откладывать. Пусть он мне позвонит.

Уходя, Родригес спросил, имея в виду Бреда:

– А этот пьяница не болтлив?

– Можешь не беспокоиться, – сказал я, пряча в карман бумагу с планом.

Родригес кивнул и вышел в коридор. Я покинул квартиру Бреда почти следом за ним. Мне было видно, как отъехал автомобиль Родригеса, и тут же с противоположной стороны улицы вслед за ним тронулась темно-зеленая «Хонда».

«Сопровождение или слежка?» – я задумчиво проводил взглядом «Хонду» и направился к бару, чтобы отдать Бреду ключи.

* * *

До вечера оставалось много времени и я решил пройтись пешком.

День был облачным. Шагая по улице, я вдруг вспомнил капитана «Черной розы». Интересно, накопил ли он нужную сумму? И ждет ли его та девушка? Впрочем, дядя поручился за это. А ведь Севеда, не раздумывая, скрутит ему шею, если тот не сдержит слово.

Да, любовь! Севеда борется, Кандинский пассивно ждет, хотя надежда на счастье у него настолько призрачна, что почти не имеет шансов облечься во что-то реальное. Бред пьет и потихоньку идет ко дну. Что же касаемо меня, я тоже жду, хотя предпочел бы действовать. У нас с Кандинским примерно равные шансы, то есть один из ста, но у меня есть напутствие Морозника, хотя порой трудно верить тому, что он сказал. Но мне было совсем непонятно, из какого же источника питает свою надежду Кандинский.

Я продолжал неторопливо шагать, оставляя за спиной квартал за кварталом. В Нью-Йорке стояла поздняя весна. Вверх, к светящимся окнам небоскребов поднималась сизая пелена выхлопных газов и шум улицы.

Я подошел к бару на Сорок первой в первых сумерках. Рядом с ним стоял машина, в ней сидели два человека Немаладо. Они потягивали пиво из бутылок и следили за входом.

Я вошел в бар и увидел Паоло, который распивал виски на пару со своим телохранителем.

– О! Алекс, – увидев меня, произнес он. – Присаживайся.

Я окинул глазами бар. В нем кроме пары случайных посетителей больше никого не было.

– Садись, садись. – повторил приглашение Паоло. – Анжело будет с минуты на минуту.

Я подвинул стул и присел.

– Какие новости? – поинтересовался Паоло.

– Я неопределенно пожал плечами.

– Да ладно, не темни. Я знаю, что ты не зря пришел. Рассказывай.

Я молча смотрел в темные маслянистые глаза Паоло. Они понемногу щурились, и в них начинало угадываться плохо скрытое бешенство.

Мне было плевать на это. Паоло мне не нравился. В конце концов, я не настолько дорожил своей шкурой, чтобы заискивать перед разной сволочью. Я бы даже при необходимости мог заехать Паоло в зубы. А почему бы и не позволить себе такой роскоши? Ничего бы мне Паоло не сделал. Сейчас я был самым ценным человеком. От меня зависело, ухлопаем ли мы босса Родригеса и, значит, снимем угрозу для жизни Немаладо, или нет.

Паоло тоже понимал это. Он решил не ссориться и спросил:

– Выпьешь с нами?

Я отрицательно мотнул головой.

Паоло усмехнулся.

– После состязаний с Бобом больше не тянет?

– Отчего же, – сказал я. – Я и сейчас могу повторить этот номер, если мне хорошо заплатят.

– Сколько? – спросил Паоло.

– Тысячу баксов, – сказал я.

– Вот это ты хватил! – изумился такой наглости телохранитель Паоло, и в это время в баре появился Немаладо.

За ним вошли Боб, Кадул, Рафаэль и те двое парней, которые были с ним при разборке с Кропоткиным.

Рафаэль поздоровался со мной, как со старым знакомым. Его парни тоже протянули мне руки.

– Ну, что скажешь, Алекс? – спросил Немаладо, присаживаясь к нам за столик.

– Вот, – я достал из кармана бумагу. – Родригес передал. Это какой-то заброшенный причал.

Немаладо взял ее в руки и стал рассматривать.

– Позволь взглянуть, Анжело, – проговорил Рафаэль.

Немаладо протянул ему бумагу.

– Знакомое место, – отметил Рафаэль и обернулся к своим парням. – Помните Лео Портфеля?

– Еще бы, – сказал мулат. – Прежде чем сдохнуть, он чего только не высказал о нас. Даже обвинил в вульгарщине и отсутствии вкуса. Видите ли, замуровывать ноги в бидоны с цементом, по его мнению, старомодно. По-моему, он тогда от страха совсем лишился ума. Я сказал, что невелика он шишка, чтобы сидеть всю ночь и караулить возле топки, когда сгорят и превратятся в прах его кости, Цемент с добавкой застыл всего за полтора часа. Лео еще попросил тогда Дэвида, чтобы раствор замешали на горячей воде, чтобы ноги не стыли. Был холод собачий. Дэвид побежал искать горячую воду и даже нашел ее.

– Вот здесь склады. – продолжал рассматривать бумагу Рафаэль. – Это гараж, вот здесь контейнеры и портальный кран. Можно посадить туда двоих ребят с оптическим прицелом, а на крыше склада установить пулемет, на всякий случай.

– И подогнать пару танков к входу, – продолжил Паоло, но Немаладо, угрюмо взглянув на него, заявил:

– Пока что речь идет о моей жизни, так что оставь свое остроумие при себе.

Через полтора часа совещание было законченно.

– Когда Родригес может привести на причалы своего шефа? – спросил у меня Немаладо.

– Он сказал, что хоть завтра.

– Ну что же, – Немаладо окинул взглядом своих людей. – Пусть будет завтра. В двадцать тридцать.

– Тогда звоните ему, – сказал я. – Там есть номер телефона. И еще, что теперь делать мне?

Немаладо задумчиво посмотрел на меня и распорядился:

– А ты езжай к Кандинскому. Мы обтяпаем это дельце и заберем тебя.

– С собой не возьмете? – спросил я.

– Ты свое дело уже сделал, так что отдыхай.

– Я хочу съездить в «Ноев ковчег».

– Валяй. Рафаэль, подбрось его к бару. Потом поезжай сразу на причал. Мы будем там.

Рафаэль, выходя со мной из бара, сказал довольно:

– Ну так что я тебе говорил?! Если бы ты не послушал меня, то до сих пор протирал бы штаны на табурете в «Ноевом ковчеге» за пять тысяч, а здесь вон как неплохо начал. Моих ребят даже зависть берет. А они вовсе не рядовые в нашей организации. Если завтра дело выгорит, то с тобой начнут считаться все.

Я молчал. Когда Рафаэль остановил машину возле бара, я предложил ему:

– Можешь, зайдешь?

– Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз, – ответил Рафаэль.

Я взглянул на его безупречный профиль и спросил:

– Рафаэль, а почему ты не пошел в актеры?

– Была когда-то такая мысль, но отец сказал, что нужно быть настоящим мужчиной в жизни, а не играть его в кино.

– А кем был твой отец?

– Простым человеком, рыбаком. В юности он пробил голову сыну одного аристократа и бежал в Милан. Там он устроился официантом в бар, но его однажды случайно увидел человек из его поселка. Отец не был уверен, что он не проболтается, и уехал в Рим, а оттуда в Америку. Здесь он познакомился с Немаладо.

* * *

Я зашел в «Ноев ковчег» на час, а остался там на всю ночь.

В начале пятого из бара выскользнула последняя парочка. После нее осталась синяя пелена дыма и недопитая бутылка шампанского.

Перед самым восходом мы с Ильгамом, прихватив стаканы с виски, вышли на террасу и стали смотреть на океан. Утро, в отличие от ночи, было ветреным. Едва край солнца показался над горизонтом, как по воде от него в сторону берега протянулась розовая дорожка.

– Тебя домой не тянет? – спросил я.

– Когда денег скоплю, может, и потянет. Без денег, как без штанов, никуда не выйдешь, – Ильгам усмехнулся. – У нас на кафедре один профессор социологию преподавал, так он говорил, что человек без денег – это фантом, силуэт, который ты замечаешь лишь случайно. И только деньги способны материализовать его по-настоящему. Без денег человек может только дышать и видеть, ну, еще водички из-под крана попить. И больше ничего. Да, он еще может надеяться, но это занятие тоже не из лучших.

Когда солнце полностью оторвалось от горизонта, я поставил стакан и протянул руку Ильгаму.

– Мне пора. Удачи!

– Ты заходи почаще, Алекс. Ты же видел, как тебе все обрадовались.

Дверь в доме Кандинского была не заперта. Я вошел и с удивлением увидел аккордеон, стоящий посреди холла, а потом и Аркадия. Он спал на диване, возле столика с пустыми бутылками. Сам Кандинский сидел на полу, лицом к окну и, привалившись спиной к креслу, тоже спал. У стены стоял большой холст. Я окинул его взглядом, пытаясь понять, что изобразил там Кандинский, и стал подниматься по лестнице в спальню, пытаясь понять, как два этих типа поладили меж собой.

* * *

В пятом часу вечера меня разбудили звуки аккордеона. Я встал, спустился вниз и увидел Кандинского, который, стоя перед холстом, набрасывал на него мазки ярко-красной краски. Рядом на диване, сидел Аркадий и наигрывал «Вечерний звон».

Я кивнул ему и подошел к Кандинскому, который уже был изрядно пьян.

– Что это?

– Это? – Кандинский отступил от полотна и оценивающе окинул его взглядом. – «Сверхтерпение».

«Два пьяных идиота», – подумал я и отправился на кухню, еще раз бросив взгляд на холст. Было похоже, что у Кандинского то ли от тоски, то ли от спиртного окончательно съехали набекрень мозги, если он взялся изобразить концепцию сверхтерпения, изложенную Аркадием. Впрочем, эта тема близка Кандинскому. Ведь ожидание связанно с терпением, а порой и со сверхтерпением.

Сварив кофе, я налил его в большую кружку и стал пить мелкими глотками. «А может, оно и к лучшему, что он переключился от своих расчленений на другую тему», – пришла в голову мысль.

На улице ветер гнул макушки деревьев, по небу неслись низкие облака, а из холла доносились звуки чардаша.

Допив кофе, я вышел из дома на улицу и не спеша зашагал по ней. Она была не шумной. Прохладный ветер время от времени подталкивал меня в спину. Я шагал безо всякой цели.

На пути мне попался небольшой ресторан. Я зашел в него, решив поесть, и едва сел у стойки, как сзади хлопнула входная дверь и раздался знакомый голос:

– Алекс!

Я повернулся на банкетке и увидел Анну.

– Привет, Анна.

Анна махнула рукой и пошатнулась.

Я поддержал ее за талию и спросил:

– А почему ты не в театре?

– У нас кончился сезон.

– И ты решила отметить это дело?

– Нет, – Анна снова пошатнулась, и я усадил ее на банкетку.

– Рюмку ликера, – потребовала она.

– Может, не стоит?

– Знаешь, Алекс, иногда стоит! – Анна дождалась, когда бармен поставит перед ней рюмку с ликером, залпом выпила его и, закурив сигарету, сообщила: – Я вчера была у Родригеса дома.

– Ну и?.. – я невольно напрягся.

– Мы провели с ним ночь, а сегодня он сказал, что завтра навсегда уезжает из Америки. Мне стало горько. В этом проклятом городе у меня так мало друзей… Я зашла тут неподалеку в бар и пропустила пару рюмок.

– Ты же говорила, что у Родригеса нет дома.

– Оказывается, есть. Симпатичный такой домик. Он сказал, что снимает его.

– Где?

Анна наморщила лоб.

– Э… это Брэйтэбери сто восемнадцать.

– Послушай, а как же его босс? Он его отпускает?

– Какой босс, Алекс? Я же тебе говорила, что нет у него никакого босса.

– Ну, может, все-таки был? Допустим, когда-нибудь?

– Что ты привязался со своим боссом. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Не было у него никогда никакого босса, – очень медленно, слегка заплетающимся языком, произнесла Анна. – Я Родригеса знаю почти с первого дня, когда он приехал в Нью-Йорк, так что можешь мне доверять.

– А когда он приехал в Нью-Йорк? – спросил я.

– О, сейчас вспомню, – Анна положила мне руку на плечо и завела глаза под потолок. – Мы его встретили на улице. Тогда у нас только что закончилась премьера новой пьесы. Она прошла успешно, и мы собирались отпраздновать это событие. Вот тогда нас Родригес и подцепил.

– Когда это было?

– Ах да, когда… полгода назад, ровно полгода.

Я встал с банкетки. В голове у меня еще не все разложилось по полочкам, но я уже ясно понимал, что с Родригесом дело нечисто. Зачем ему уезжать из Америки, если сегодня убьют его босса и он станет на его место? Нет, похоже, что сегодня убьют не его босса, а моего. А если над Родригесом нет босса, значит, он и есть босс. Получается, что это он хочет убить Немаладо и убьет, если ему не помешать.

Мой взгляд остановился на настенных часах. Они показывали девятнадцать ноль-ноль. Я достал мобильный телефон и набрал номер Немаладо. Прозвучал первый гудок, потом второй… пятый – трубку никто не брал. Зная нелюбовь Немаладо к мобильным телефонам, этого вполне можно было ожидать. Он мог оставить его в машине или дома.

Я выругался, подождал пять минут и снова позвонил. Результат был тот же. Я сунул трубку в карман и подумал о том, какая мелочь порой может решить судьбу человека. Номера телефонов Кадула или Боба были мне неизвестны. Мы как-то не успели ими обменяться. Казалось, что это ни к чему. На работе мы были вместе и ночевали тоже под одной крышей. Потом мне пришла в голову мысль отыскать причал.

– Послушай, Анна, ты знаешь, где в Нью-Йорке есть заброшенные причалы?

– В Нью-Йорке их масса, мистер, – неожиданно вмешался в разговор бармен. – Вы мне назовите район, я бывший моряк.

– Спасибо, – поблагодарил я его, – Но я не знаю даже и этого. Там есть кран, склады, гараж и что-то еще.

– Все это имеется почти на всех причалах.

Я вдруг подумал, что номера телефонов ребят Немаладо, возможно, знает Кандинский. На худой конец, он должен знать про этот причал.

– Извини, Анна, – пробормотал я, вставая.

– Эй, Алекс, не оставляй меня одну в таком состоянии, – несся мне вслед голос Анны.

* * *

Я выскочил на улицу и побежал к дому Кандинского. Народ расступался на тротуаре, уступая мне дорогу. Бежать пришлось на удивление долго, оказывается, я ушел довольно далеко. Я добавил еще ходу и наконец справа мелькнул ресторан и солист Краснознаменного ансамбля с удивленным лицом. Еще через некоторое время показался забор дома Кандинского, крашеный люминесцентной краской.

Я ворвался в квартиру художника и застал там сцену, похожую на утреннюю. Только теперь аккордеон не стоял посредине холла, а лежал, растянув меха на груди своего хозяина, который храпел с раскрытым ртом на диване. Кандинский, вытянув ноги во всю длину, спал, сидя в кресле лицом к окну.

«Опять упились, как свиньи! – подумал я. – Картину пишут. Эти напишут! Такая при Сталине лет на двадцать лагерей без права переписки потянула бы».

– Джекоб! – я схватил Кандинского за грудки и стал трясти, но он даже не открыл глаз.

Я бросил его обратно в кресло и, зайдя в ванную, открыл кран с холодной водой. Пока она набиралась, я раздел Кандинского до трусов и потащил в ванную, потом, придерживая его в вертикальном положении, ждал, глядя на хлещущую из крана струю воды.

Когда ванна на две трети наполнилась, я бросил туда Кандинского. Эффект оказался поразительным. Джекоб сначала с головой ушел под воду, а потом с диким криком, выплескивая на пол чуть ли не полванны, взвился кверху. Только я не дал ему разгуляться и тут же низверг обратно, собираясь прижать к дну ванны. Но оказалось, что сила у художника была немалая, а оно и понятно. Таскать чемоданы со свежими трупами – неплохая физическая закалка. К тому же голое тело было скользким.

Вырвавшись, Кандинский, забился в угол ванны и заорал:

– Что тебе надо от меня, скотина?

– Телефон! – примерно на такой же тональности ответил я ему. – Телефон кого-нибудь из парней Немаладо. Боба или Кадула…

– Да пошел ты к такой – то матери! – неожиданно послал меня по-русски художник.

Похоже, он уже нахватался у Аркадия.

Как бы то ни было, но Кандинский протрезвел.

– Не знаю я их телефонов, и знать не желаю, – произнес он уже спокойно.

Я внимательно посмотрел на него и спросил:

– Джекоб, как ты относишься к Немаладо?

– Лучше, чем к любому другому гангстеру, – ответил Кандинский, вытирая рукой мокрое лицо.

– Ты не хочешь, чтобы его убили? – поинтересовался я.

– Нет, – после короткого размышления сказал Кандинский. – Если на его место встанет Паоло, то неизвестно, как он обойдется со мной.

– Ну, тогда скажи мне номер хоть кого-нибудь из его ребят.

– Да не знаю я!

– Черт, сборище кретинов! – выругался я. – Может, ты знаешь, где находится заброшенный причал, на котором укокошили этого… Портфеля?

– Ах, Лео!.. Конечно, знаю. Но тогда они обошлись без моих услуг.

– Очень хорошо. Одевайся скорей, и поехали туда. Если мы опоздаем, Немаладо хана.

– Что это – хана? – спросил Кандинский, выбираясь из ванны.

– Потом, Джекоб, потом. У тебя есть машина?

– Конечно, в гараже.

Мы опоздали на сорок пять минут. Причал был пуст, и никаких трупов на нем не наблюдалось. Скорее всего, тело Немаладо скинули вниз, или его увезли свои. Я бросил взгляд на воду, а затем огляделся по сторонам. Место было мрачное и глухое, но спешить теперь было некуда. Я сел прямо на причал.

– Что скажешь, Алекс? – пристроился возле меня Кандинский.

– А что тут говорить. Похоже, ухлопали нашего босса, а может, и не только его, – произнес я, глядя, как вдалеке, словно цветок, распустилась белыми парусами яхта и заскользила по вечерней воде, чуть окрашенной розовым светом. – Опоздали мы. Вот это и есть хана!

Джекоб молча повел плечами, словно ему было холодно.

– Не таким уж и плохим человеком был Немаладо.

– Но он же пять лет тебя на должности чистильщика гноил.

– Ну, не пять, поменьше. К тому же я сам на это согласился.

Мы помолчали. Художник пошарил в кармане, достал сигареты и закурил.

– Кажется, у нас есть еще одно дельце, – сказал я, когда Кандинский бросил окурок в воду. – Поехали, Джекоб.

– Куда? – спросил Кандинский, поднимаясь.

– У тебя дома оружие есть?

– Дробовик и пистолет. Не помнишь, что ли?!

– Да, совсем из головы вылетело, – сказал я, садясь в машину. – Надо заехать и взять его.

Кандинский немного помолчал, глядя через лобовое стекло на воду, набирающую под вечер синий цвет, потом произнес:

– Поехали, – и завел мотор.

Мы подъезжали к его дому, а на улицу, навстречу нам через его открытые окна во всю мощь неслась «Горная лаванда». Аркадий пел хрипловатым голосом и аккомпанировал себе на аккордеоне. Внезапно песня смолкла и секунд через десять зазвучала снова. Голос Аркадия был уже не таким хриплым.

«Горло промочил», – догадался я.

– О чем он поет? – спросил Кандинский.

– О том, как встречались двое, и он дарил ей горную лаванду, это такой цветок. Потом они расстались, но каждый помнил об этом и в глубине души сожалел. «Лаванда, горная лаванда, наших дней с тобой синие цветы», – перевел я, как мог, на английский.

На миг лицо Кандинского стало задумчивым.

– Красиво и трогательно! – сказал он и неожиданно добавил по-русски: – Сукин сын!

Я только усмехнулся.

Мы вошли в дом. Аркадий, заметив меня, перестал играть и спросил:

– А где Джекоб?

– Мы скоро приедем, – сказал ему Кандинский, вынося из кухни дробовик.

– Я подожду, – произнес Аркадий, косясь на оружие.

Перед тем как сесть в машину, я еще пару раз попытался позвонить Немаладо, но и эти попытки кончились ничем.

Кандинский, глядя на мои старания, усмехнулся и заметил:

– Если даже Анжело что-то забыл, то он никогда за этим не вернется. А мобильный он временами забывает. Есть за ним такой грех. Все это знают и тогда звонят Бобу.

– Может, он не отвечает потому, что с того света не говорят?

Кандинский промолчал.

* * *

Мы ехали около часа. Наконец Кандинский кивнул на один из стандартных двухэтажных домов, которыми был застроен целый кусок улицы.

– Вот, Брейтебери сто восемнадцать.

Он, не останавливаясь, проехал метров пятьдесят вперед, и только потом заглушил мотор. Художника не надо было учить бандитскому ремеслу.

Мы вышли из машины и подкрались к дому. Окна его были темны. Я бесшумно перемахнул через ограду и подошел к двери. Кандинский не отставал от меня. Он осторожно повернул ручку и нажал на дверь. Она неожиданно подалась.

– Плохой признак, – прошептал художник.

Я вошел первым, выставив перед собой пистолет, и, прижавшись к стенке, прислушался. В доме стояла полная тишина. Кандинский бесшумно скользнул за мной и, принюхавшись, прошептал:

– Кровью пахнет.

– Не сгущай краски, Джекоб, – ответил я ему и тоже потянул носом воздух, но ничего не почувствовал.

– Кровью пахнет, – опять прошептал Кандинский. – Уж я-то знаю. Только уже не свежей. Грохнули здесь кого-то несколько часов назад. Может, уйдем?

Я отрицательно покачал головой и стал красться вдоль стены. Кандинский, вскинув дробовик, замер на месте.

Гостиная была довольно просторной, но мне удалось обследовал ее всю, не произведя ни единого звука. Потом я обнаружил приоткрытую дверь и, боком протиснувшись в нее, оказался в другой комнате. Сделав шаг вперед, я вдруг различил на фоне окна неясный профиль человека, который сидел в кресле, откинув голову на его спинку. Я замер, а затем осторожно зашел человеку за спину, ухватил его за волосы и приставил к виску пистолет.

– Сиди смирно, Родригес.

Человек не издал ни звука и даже не вздрогнул, и только теперь я ощутил слабый сладковатый запах. Моя ладонь притронулась к щеке Родригеса. Она была холодна. В кресле сидел мертвец.

Я негромко позвал Кандинского, и он тут же бесшумно появился в комнате.

– Джекоб, ну-ка, посвети.

Кандинский чиркнул зажигалкой, и я увидел Родригеса с перерезанным горлом.

Кандинский присел, мазнул пальцем по луже крови на полу и сказал:

– Пять часов назад прикончили, это как минимум.

– Пошли отсюда, Джекоб.

– Ну и что ты скажешь на все это? – спросил Кандинский, когда мы отъехали от дома Родригеса.

– Загадок становится все больше, у меня от них голова идет кругом, но теперь есть надежда на то, что Немаладо жив. Давай-ка к нему в бар.

Кандинский молча вел машину. Я тоже молчал и пытался разобраться, что к чему. Когда я оставил Анну в баре, я был уверен в том, что Родригес и есть босс. Он каким-то образом догадался, что я человек Немаладо, и решил использовать меня, чтобы заманить его в ловушку. А вот теперь, после того, как Кандинский сказал, что Родригеса зарезали часов пять назад, я перестал что-либо понимать.

Может, покойничек все-таки не был боссом, а вот тот, кто им являлся, узнав о сговоре Родригеса и Немаладо, как раз и приказал перерезать своему подчиненному горло? Но Родригес был не такой дурак, чтобы так глупо попасться, тем более что о сговоре знали только он и я, ну и еще, конечно, Немаладо и его люди.

И его люди… – здесь я надолго задумался. Велась какая-то тройная игра. Только кто ее вел?

Я посмотрел на Кандинского. Он с бесстрастным, ничего не выражающим лицом вел машину и насвистывал мелодию из кинофильма «Белорусский вокзал».

– Тебе нравится эта мелодия?

– Да, – ответил Кандинский. – Мне нравится все, что играет Аркадий. Он теперь будет приходить ко мне два раза в неделю и играть. Мы договорились.

– Только не пейте столько.

– Нет, пить мы больше много не будем. Вот только картину закончим.

– Это что, помогает? – спросил я.

Кандинский снисходительно усмехнулся.

– А ты попробуй, напиши такое на трезвую голову.

– Вот именно, – согласился я, вспомнив ту мазню, которая стояла сейчас в холле.

У бара Кандинский, заглушив машину, посмотрел на меня и спросил:

– Мне с тобой идти или здесь подождать?

– Пошли со мной.

Перед входом я остановился, глубоко вздохнул и толкнул дверь.

Вся компания была в сборе, в том числе и Немаладо. Он сидел в одиночку за отдельным столиком и мрачно цедил неразбавленный виски. Кадул с Бобом, Рафаэль со своими парнями, Паоло с двумя телохранителями и еще какие-то незнакомые мне личности расположились неподалеку. В зале стояла гробовая тишина. Я всей своей шкурой почувствовал, что эта банда ждет именно меня.

– А вот и наш герой, – громко произнес Немаладо, отставив стакан в сторону, и я почувствовал на себе тяжелые взгляды.

– Смотрите-ка, он еще улыбается, – заметил Паоло.

– Да, мне очень весело, – сказал я. – Я безумно рад.

– Чему? – поинтересовался Немаладо.

– Тому, что вы, Анжело, сидите здесь и спокойно пьете виски.

– А что мне еще остается делать? Где этот чертов Родригес со своим боссом? Мы прождали полчаса на причале.

– Родригес убит. Вот Кандинский может это подтвердить. Он видел своими глазами.

– Джекоб?.. – спросил Немаладо, и все повернулись к Кандинскому.

– Да, Анжело, так оно и есть. Парню перерезали горло часов пять назад.

– И кто же это сделал? – спросил Немаладо, но его вопрос повис в воздухе. – Может, его босс, который каким-то образом узнал про наш сговор? – предположил тогда он сам.

– Босса, скорее всего, не существует, – сказал я.

– А кого же тогда Родригес хотел привести на причал?

– Никого. Он хотел, чтобы туда пришли вы, чтобы убить вас.

– Но тогда почему же он это не сделал?

– Потому что кто-то убил его раньше.

– Ах, ну да, – усмехнулся Немаладо. – Я и забыл. Чушь какая-то. У меня что, появился тайный доброжелатель? Или, может быть, это сделал кто-нибудь из наших? Знаешь, бывают такие скромные герои, убьют и молчат. Эй! – Немаладо повысил голос. – Парни, кто-нибудь из вас убивал Родригеса? Нет, никто не убивал. Тогда кто же? Как ты все это объяснишь, Алекс?

– Родригес и есть босс. Скорее всего, каким-то образом он догадался, что я работаю на вас, и решил использовать меня, чтобы устроить ловушку.

– Это мы уже поняли. Я чувствую, что нам теперь никогда не узнать, почему Родригес хотел убить меня и кто убил его, причем перед тем, как он должен был убить меня. Неизвестный поклонник и благодетель? Не так много я сделал людям добра, чтобы он у меня завелся. Да нынче и поклонники-то пошли… какие-то извращенцы. Вон у Джекоба то бар расстреляют, то изгородь выкрасят.

– Мне кажется, убийца Родригеса среди нас, – неожиданно сказал Кадул.

– Так чего же он молчит? – спросил Немаладо.

– Видимо, у него есть на то причины, – отозвался Кадул.

– Какие?

– Пока не пойму, – сказал Кадул и посмотрел на меня. – Как ты полагаешь, Алекс, может среди нас быть тот человек, который убил Родригеса?

– Вполне, – сказал я. – Если Родригес и есть босс, то он не мог убить сам себя за сговор с Немаладо. А если свои убить Родригеса не могли, значит, его могли убить только чужие, то есть мы.

– Выходит, кто-то из наших решил помешать Родригесу убить меня, так? – раздраженно произнес Немаладо.

– Но ведь никто из наших не знал, что Родригес хочет убить именно вас. Все думали, что он привезет своего босса, которого мы тут же прикончим.

Немаладо шумно выпустил из груди воздух, глотнул из стакана виски.

– Выходит, этот неизвестный убил Родригеса, чтобы тот не погубил своего несуществующего босса? Опять получается полная чушь! – еще раздраженней произнес он. – Зачем же пытаться сберечь то, что не существует?

– Но убийца не знал, что босса у Родригеса нет, – сказал я.

– Слушай, Алекс, прекрати морочить мне голову. Мы выяснили, что человек, который хотел меня убить – это Родригес? Выяснили. Мы теперь знаем, что Родригес убит? Знаем. Значит, для меня больше никакой опасности не существует. Вот и закончим на этом.

– Одну минутку, босс, – опять вмешался Кадул. – Давайте на мгновение представим себе, что человек, который убил Родригеса, находится среди нас. И допустим, что он не знал, что у Родригеса нет босса, и был уверен в том, что тот приведет его на причал. Какую цель преследовал этот человек, убивая Родригеса? Только одну – не дать погибнуть боссу Родригеса. А почему? Да потому, что этот несуществующий босс хотел, якобы, убить вас, Анжело. Значит, кто-то среди нас желает вашей гибели, и сейчас он кусает локти от досады, потому что спас вас от смерти, желая как раз обратного.

Когда Кадул закончил, все в баре долго молчали.

– Так вот почему наш скромный герой не признается, – наконец произнес Немаладо. – А не кажется ли тебе, Кадул, что ты слегка перегнул?

Пакистанец в ответ лишь молча пожал плечами.

У меня было такое чувство, что Кадул вовсе не перегнул.

Немаладо глубоко вздохнул и встал.

– Ладно, ребята, по домам. Подумайте как следует над всем этим. Алекс, завтра ко мне.

Я кивнул и направился к выходу. Кандинский пошел за мной следом.

* * *

– Ну и как тебе загадка? – спросил я у Кандинского уже в машине.

– По-моему, у нее нет ответа. Вернее, он есть, но Немаладо не удастся его найти.

– А мы с тобой попробуем. Вдруг повезет. Давай на Бродвей.

– Это около часа езды, – сказал Кандинский.

– Ничего. Зато мы, можем быть, кое-что выясним.

Кандинский пожал плечами и завел мотор.

Ночной Нью-Йорк был именно таким, каким я много раз видел его в кино. Нескончаемый поток фар, летящих навстречу, и море огней, разлившихся до самого горизонта.

– Красиво, – сказал я, кивая в окно.

– Да, – равнодушно произнес Кандинский.

Это зрелище его не трогало. Оно было для него привычным.

– Куда теперь? – спросил Кандинский, когда мы оказались на Бродвее.

– Давай в самый конец, – сказал я.

– Там самое начало.

– Ну, тогда в самое начало. Справа будет бар, незавидный такой. Там притормозишь.

Мы ехали в плотном потоке машин. Огни Бродвея мелькали по обе стороны машины.

– Ночью во все это можно поверить, – неожиданно сказал Кандинский. – Но на самом деле это тоже представление, как в театре. Трехгрошовая ночная пьеса, которую играют при помощи электрических огней. Но стоит им погаснуть, как наступит темнота и придет действительность.

Я вспомнил, как Бред говорил, что спектакль – это короткое забвение и для актера, и для зрителя. Вспышка, которая ослепляет, если это удачная пьеса, стакан виски, который оглушает. Потом огни гаснут, и в темноте проявляются черные угрюмые громады повседневности.

Когда показалось заведение Гарсиа, я попросил Кандинского остановиться и вышел. Бар оказался закрытым. Я сплюнул и вернулся в машину.

– Ну что? – спросил Кандинский.

– Похоже на то, что нам так и не удастся выяснить, кто убил Родригеса, – сказал я. – Давай-ка проедем немного вперед. Тут недалеко один человек живет, может, он что знает.

Кандинский тронул машину.

– Стоп, – сказал я, когда справа замаячил небольшой магазин. – Подожди пару минут.

Мне пришло в голову сделать Бреду прощальный сюрприз, поскольку вряд ли мы с ним еще встретимся. Десять бутылок виски вполне подходили для этой цели.

Продавец, когда я попросил ящик виски, посмотрел на меня с отвращением но, тем не менее, выполнил мою просьбу. Я небрежным жестом бросил купюры на прилавок и, не дожидаясь сдачи, понес виски в машину.

Кандинский покосился на ящик, но промолчал.

– Теперь направо, – сказал я, когда мы проехали квартал, и Кандинский повернул машину. – Теперь между этих двух домов. Все, стоп.

Войдя в дом, я поставил ящик возле двери и позвонил. В ответ не донеслось ни звука. Моя рука легла на дверную ручку, повернула ее, и дверь открылась. С ящиком в руках я вошел в квартиру и ткнул плечом выключатель. Свет вспыхнул и первое, что мне бросилось в глаза, так это ботинки Бреда с рыжими сбитыми носками. Я поднял глаза и увидел его. Он висел, чуть заметно покачиваясь, на черном шнуре, привязанном к крючку убогой люстры. Под самоубийцей не валялось опрокинутого стула. Очевидно, Бред стартовал в лучшую жизнь прямо с края стола.

– Ну что ж, счастливого пути, Бред. – негромко произнес я и поставил ящик на стол. – Это тебе на поминки.

Бутылки негромко звякнули сладостным, но уже недосягаемым для Бреда звоном.

Душа актера, наверное, еще витала где-то здесь и все видела. Я поднял глаза к потолку, где она, по моим понятиям, должна была находиться, и сказал:

– Зря ты так, – а потом сделал прощальный жест. – Прощай, старина.

Я вышел из квартиры.

Кандинский открыл окно машины. Он поймал по радио джаз и, негромко напевая себе под нос, рассматривал двух проституток, торгующихся с клиентом в черном «Мерседесе» на той стороне улицы.

– Поехали, – сказал я, садясь рядом с ним.

Кандинский покосился на меня и, тронув машину, покатил в сторону Риверсайд-драйв.

Я пустым взглядом смотрел на проносящиеся мимо огни и молчал. Самоубийство Бреда придавило мне мозги свинцовой плитой. В сущности, произошло то, что и должно было рано или поздно произойти, и в том не было ничего страшного. Бред – всего лишь слабовольный, сломавшийся тип. Он понял, что эта жизнь не для него и отправился в другое место.

Интересно, чем кончим мы?

Я покосился на Кандинского, думая о том, действительно ли у него еще есть надежда? Наверное, есть, если он, даже напившись в усмерть, садится лицом к окну и ждет – вдруг в нем однажды промелькнет родное лицо. Абсурд, конечно, но в этом абсурде было нечто такое, на что я уже не был способен.

– Джекоб, – сказал я, глядя на поднимающиеся справа и слева фасады домов. – Что ты плутаешь среди этих застенков. Здесь же дышать нечем. Давай на мост.

– На какой? – бросил на меня короткий взгляд Кандинский.

– Трайборо.

Кандинский молча развернул машину.

Через какое-то время, глядя с высоты моста на бирюзовую линию горизонта, неровную от светящихся небоскребов, и чувствуя, что полегчало, я подумал, что еще не все потеряно.

Кандинский тронул машину.

Я оглянулся назад, в темноту, из которой мы поднялись, и мне показалось, что мост – это рубеж, за которым начнется другая жизнь, а эта, нынешняя, сейчас навсегда останется в темноте, за спиной.

– Прощай! – произнес я и повернул лицо вперед.

И в меня неожиданно, полным – на четверть грамма – «белым вздохом» – вползла надежда на то, что едва мы переедем мост, горизонт моей жизни тоже окрасится вот так, как манхеттенский, бирюзовым цветом, и на нем будут сиять огни, а не дыры от пуль.