После этого случая в его душе не осталось ничего светлого.

У Маши и не было.

Он ей, разумеется, не сказал, но она поняла. Если ушёл с Зелёным, а вернулся с пустыми глазами и Зелёный куда-то подевался, исход наподобие сцены с Хейфецем представлялся ей наиболее вероятным.

Маша была учёна и помалкивала в тряпочку.

Она слегка жалела Зелёного – он был весёлым и щедрым, но мало ли на свете хороших мужиков, чтобы горевать и плакать об одном из многих? Кобелей на её век хватит.

Мужа-убийцу она не боялась. Он стал стремительно стареть, и она презирала его, будучи уверенной, что ничего плохого он ей не сделает. Лабуткин никогда не поднимал на неё руку. Он даже бранил её редко. Что уж теперь его бояться – замкнувшегося в себе, дряхлого?

Так они прожили месяц, всё меньше разговаривая друг с другом и не проявляя больше нежных чувств.

18 марта, в выходной, когда все нормальные трудящиеся похмеляются после загула в последний рабочий день шестидневки, Лабуткин мрачно шарился по дому, трезвый как дурак. Вечером надо было заступать на смену, а сейчас он не знал, как убить время.

– Заняться нечем? – Пассивность мужа взбесила Машу.

– Тебе что?

– Под ногами путаешься. Займись чем-нибудь. Сидишь тут сиднем.

– Чего ты опять с утра пораньше, пила двуручная? – огрызнулся он.

– Тебя не пнёшь, ты не мявкнешь. Так и будешь до вечера молчать, пентюх.

– Да пошла ты…

– И пойду! Ещё как пойду. Не веришь? Узнаешь.

Она завелась и не могла остановиться. Краем сознания Маша понимала, что поступает неправильно, что говорит гнусности, но слова лились потоком сами по себе.

Лабуткин надел пальто, зашёл в комнату, снял заднюю крышку радиоприёмника, которая теперь всё время держалась на одном болте, сунул револьвер в карман, толкнул дверь в сени.

– Поросёнка купи, – через плечо бросил он.

– На какие шиши?

– На последние.

Он вышел из дома и побрёл со двора.

«Я даже с ней не попрощался, – думал он. – Почему?».

Ноги сами привели его к соседу.

– Саша! – обрадовался Никифор Иванович. – Рад видеть. Ты мрачный. Случилось чего?

– Да не. Да так, зашёл… вот, – Лабуткин комкал шапку в руке, не зная, что сказать.

– Ты раздевайся, присаживайся. – захлопотал Трофимов, видя, что с Александром творится неладное. – Как дома?

– Всё в порядке. С Машей вот поругался.

– Да ты что? А она что?

– Пилит. Пилит и пилит.

– А с чего?

– Шлея под хвост попала. Надолго что-то застряла только… – Он тяжело вздохнул.

– А мать что?

– Ничего. Молчит. Не лезет в наше.

– Хочешь, я с ней поговорю?

– Спасибо, Никифор Иваныч. Поздно уже.

– Да ладно, стерпится-слюбится.

– Не слюбится. Терпишь, а только хуже. Так всегда и бывает. Сначала вежливо отвечаешь. Потом уступаешь дорогу. А потом тебя спихивают в канаву. Не надо было начинать терпеть. Надо сразу слать подальше.

– Ох, Саша, Саша…

– Пойду я, Никифор Иванович. – Лабуткин поднялся, стесняясь накатившей сентиментальности.

Никифор Иванович опасливо посмотрел, но побоялся спросить, куда он идёт. Что-то остановило старика в последний момент. Наверное, боялся услышать честный ответ. И что делать потом? Ничего не сделаешь.

– Бывай, Никифор Иваныч, – криво улыбнулся Лабуткин.

– Береги тебя Господь, Саша, – прошептал старик.

Лабуткин подмигнул и ушёл.

Он шагал по улице Коммуны, поглядывая по сторонам, здороваясь с прохожими, которых знал всех. Дом Зелёного миновал, отвернувшись. Не хотел встречаться с родителями, не хотел, чтобы они узнали его. Лабуткину было стыдно. Он даже не мог указать им, где искать тело сына. Труп унесло течением и, возможно, он был в Финском заливе, если только не зацепился за корягу по пути. Но где? Всё равно не отыщешь.

На дворе у Шаболдина никого не оказалось. Значит, не судьба.

Миновал Химкомбинат, кинув на него беглый взгляд.

Долго стоял у «Краснознаменца», оглядывая завод. Столько с ним было связано!

Повернул направо и пошёл в лес, периодически оглядываясь на родные корпуса и трубы.

Он шёл, шёл, шёл, ни о чём не думая. Стоял безветренный весенний день, сияло солнце, и было даже тепло. Натоптанная тропа через Пундоловский лес должна была вывести к Колтушскому шоссе. По ней ходили, чтобы срезать путь от завода, и по случаю выходного дня она пустовала.

Этим воспользовались.

Лабуткин сначала не расслышал, потом не заметил, и только вывернув из-за кустов, узрел.

Какой-то мужик в длинной шубе драл молодую бабу, прислонив к сосне.

Парочка не особо таилась, то ли будучи уверенной, что лес пуст, то ли охваченная страстью до такой степени, что стало всё равно.

Лабуткин остановился. «Шуба барская, как у нэпмана», – подумал он и скабрезно заржал – до того несуразная была сцена.

Его заметили.

Мужик встрепенулся. Оторвался, торопливо поддёрнул брюки.

Лабуткин стоял как столб. Ему было весело.

– Чего смотришь? – буркнул мужчина. – Проваливай.

– Хочу и смотрю. – Впервые за долгое время поднялось настроение, и Лабуткин не собирался прекращать этот цирк. – У тебя здесь не куплено.

– Говорю, уйди, – мужчина справился со штанами и двинулся к нему с насупленным видом.

Было ему лет пятьдесят. Ухоженная городская наружность. Короткие усики, слегка восточная внешность. Хорошая одежда, меховая шапка-пирожок. Откуда он взялся? Другого места не нашлось?

Баба торопливо одёргивала юбку. Она тоже была городская и совсем не русская, но не восточная, а северная. Даже не определишь, шведка или чухонка. Молодая, некрасивая. Наверное, всё вместе и, скорее всего, проститутка.

– Пшёл! Слышал меня? – мужчина пёр буром на безобидного, хотя и рослого дурачка вдвое моложе себя.

Ему казалось, что он имеет перед ним преимущество – в возрасте, в характере, в своём праве.

Лабуткин широко улыбнулся ему в лицо, вытащил из кармана револьвер и самовзводом выстрелил в лоб грозному герою-любовнику.

Женщина завизжала.

Мужчина рухнул навзничь. Пластом. Полы шубы распахнулись как крылья. Это было красиво.

– Заткнись, дурёха, – поигрывая наганом, Лабуткин подошёл к ней.

Она послушно смолкла.

Лабуткин убрал оружие и, продолжая улыбаться, погладил её по щеке.

Женщина вздрогнула.

– Погуляем, красавица?

– Не надо.

– А куда ты денешься?

Она замерла и молчала, не пытаясь сопротивляться.

– Давай обратно к дереву… Хотя… Стоп.

Лабуткину пришла в голову отличная мысль насладиться любовью с комфортом.

Он перевернул убитого, содрал с трупа шубу, расстелил на снегу.

– Во как я хорошо придумал.

Потом, отдуваясь, он встал и спросил:

– Где работаешь, красавица?

– В ресторане «Европа».

Лабуткин ожидал услышать что-нибудь наподобие «на бану», «на пятаке» или «в Катькином саду», но и «Европа» его не удивила.

– Почём берёшь?

– Я администратором работаю. – Она встала и приводила себя в порядок, уже не торопясь, а деловито.

«Администратором тоже можно», – философски рассудил Лабуткин, заправляясь.

– А Файзулла у нас официантом в ресторане был… – растерянно добавила она.

– Тебя как зовут? – дружелюбно поинтересовался Лабуткин. – Меня – Саша.

– Аня, – представилась она, глядя на убийцу маленькими голубыми глазами.

– Знаешь что, Аня? Давай ещё раз встретимся, – Лабуткин подошёл к ней. – Понравилась ты мне. Оставь телефон, по которому тебя можно найти, я позвоню.

Он снял с неё золотые серёжки. Аня не сопротивлялась.

– Верну в следующий раз, – пообещал он. – Чтобы ты не сбежала. Хорошо?

– Хорошо.

Их прощальный поцелуй был долгим.

В следующий раз Лабуткин увидел её через два месяца.