В конце июня наступил звёздный час Чемберлена. С октября поросёнок вымахал в хорошего борова. Дальше его не было смысла кормить, потому что прирост веса упал, а мясо было молодое и сочное.

Да и запасы за весну подъели. Самим бы до нового урожая картошки хватило, не то что свинье скармливать.

В последний день четвёртой шестидневки всё было готово. Ножи наточены, люди собрались, в печи и на костерке во дворе кипятилась вода. За огнём следил Никифор Иванович, также он был горазд осмаливать тушу. Он принёс охапки сосновых веток, потому что соломы в заводском посёлке было не сыскать. Также на дело явились Кутылёв и Шаболдин. Шаболдин недавно женился. На свадьбе гуляла вся улица – широко зашёл с трёх тысяч, а сейчас лучился довольством: он был падок на свежее мясо. Только Зелёный не показался – его воротило от вида крови.

Лабуткин умел забивать свиней ножом в горло, отец научил. Так он всегда и делал, но вот с одной рукой почувствовал себя неуверенно.

Он одинаково хорошо действовал обеими руками и мог нанести точный удар в шею левой, но при этом другой рукой надо было держаться за свинью, чтобы приналечь на нож и всадить длинный и широкий клинок разом. А теперь держаться стало нечем.

Шаболдин отказался.

– Давай я лучше ружьё принесу, застрелим как кабана.

– Нет! – Лабуткину категорически претило стрелять посреди домов.

– Пуля в лоб – и вся недолга, – продолжал уговаривать Шаболдин.

– Мозги испортишь, – заметил Никифор Иванович и с тоской добавил: – А они у свиней сладкие.

По уговору Трофимову доставалась свиная голова.

Забойщики переглянулись. Что делать?

– Давайте Митьку научим, – предложил Лабуткин.

– Браток, ты как на это смотришь?

– Я научу, – заверил Никифор Иванович.

Митька подумал и согласился.

– Надо же когда-то начинать, – сказал он.

И все на дворе признали – да, пора.

Никифор Иванович поднялся, выбрал из букета наточенных им ножей самый узкий и длинный, с клинком сантиметров тридцать уработанный косарь, который валялся у Лабуткиных без дела, но теперь был приведён усилиями Трофимова в рабочий вид, – и протянул его Кутылёву.

– Вот твоё орудие. Бить будем в сердце.

Молодые забойщики переглянулись. В сердце так в сердце, пусть наставник решает, коли никакой другой способ не годится. А Никифор Иванович принялся разъяснять диспозицию:

– В хлеву мы не развернёмся. Надо выгнать его, а потом на дворе валить. Саша, ты ложись ему на задние ноги, всем телом держи. Ты, Витёк, – сказал он Шаболдину, – держи голову и правую переднюю ногу, прижимай их к земле. Я отвожу за левое копыто, чтобы грудь открыть. Митя, суй ножик между третьим и четвёртым ребром. Я тебе пальцем покажу, куда. Свинья мало чем от человека отличается и орёт противно, но ты её не бойся. Главное, не лупи с наскока, а примерься и тыкай со всей силы. Нож я наточил, зайдёт как в масло. Дави до самой ручки. Когда в сердце войдёт, ты почувствуешь, как инструмент дёргается. Потом, главное, не спешить. Подержим борова чуток, он и затихнет.

Но затихли все пацаны, которые с детства знали, что Трофимов ушёл с завода на Первую мировую, оттуда вернулся на завод и больше никуда из города не выезжал. Да и живности в его хозяйстве не водилось, даже кур.

– Никифор Иваныч, – осторожно проговорил Шаболдин. – А что ты на войне делал?

– Телефонную связь прокладывал.

– По полю боя?

– Как прикажут.

– И под огнём?

– Всякое случалось. Бывало, ночью ползёшь с катушкой, а навстречу ползут такие же германцы.

– И… чего?

– Стрелять-то нельзя, – пожал плечами Никифор Иванович. – По нам с обеих сторон огонь откроют и всех положат. Ночью на позициях разбираться не будут – чай, не в собесе.

– И чего?

– Порешаем промеж собой, остальные дальше поползут.

– Да ну к чёрту, – Лабуткина слегка замутило. – Митька, готов?

– Даёшь Чемберлена!

Боров Чемберлен был не дурак. С утра к нему проявили странную заботу – отмыли тёплой водой, чесали за ушком, то и дело заглядывали в хлев, говорили ласковые слова и притом не кормили. Тут кто угодно заподозрит подвох.

Потом во дворе собрались мужчины и, возбуждённо переговариваясь, начали греть воду на костре. Пахло горелым деревом и предательством.

Боров догадался, что праздник в его честь.

Когда дверь открылась и зашли мужики с огромным свинорезом, Чемберлен понял всё.

И выказал категорическое недоверие.

– Дави империализма гиену, могучий рабочий класс! – орал Митька.

– Машка, мы упустили Чемберлена! – докладывал, едва переступая ногами от хохота, Лабуткин.

Боров Чемберлен вырвался из свинарника, пронзительно визжа, и метался по двору, грозя убежать на улицу Коммуны.

– Давай, ребята, загоняй его! – Никифор Иванович отсекал свинью от калитки, тыча в рыло пустым ведром.

Ведро было как пасть и надёжно отпугивало.

– А это Джозеф или Невилл Чемберлен? – явил политическую подкованность Митька.

– А мы кому ответ давали? – Лабуткин махал метлой, но помогала она слабо.

– Министру иностранных дел и лауреату Нобелевской премии мира Джозефу Остину Чемберлену, – быстро ответил Кутылёв, который со скуки в транспортном цеху повадился ходить на лекции и овладел политической грамотой.

– Его и ловим, – Шаболдин прыгнул как тигр, сбил борова на землю. – Чемберлена на перо!

Лабуткин кинулся на ноги. Они напали, как условились, даже ухитрившись не порезать друг друга. Над улицей Коммуны взлетел истошный всхрюк. Нож глубоко утонул в сердце борова.

– Привет Кантону! – пыхтел Митька. – Вот наш ответ Чемберлену!

– Машка, тащи таз! – крикнул Лабуткин, прижимая лягающиеся задние ноги.

Боров утратил силы, только шумно дышал. А потом затих. Тушу подвесили вниз головой за притолоку сарая. Лабуткин вскрыл жилу. Бурля и булькая, хлынула пенящаяся свиная кровь.

– Не изгваздались, – с удивлением отметил он. – Чище, чем в шею забивать.

– Вот! – сказал Никифор Иванович. – Учись.

– Кровяной колбасы наделаем, – заверил Лабуткин.

– Как Бог даст, – говорил Никифор Иванович, который за годы советской власти отвык хорошо питаться и утратил радость к жизни. – А теперь не грех и остограммиться.

Маша выставила на доски к костерку бутылки и жестяные кружки. Плеснули водки.

– С почином!

Кружки звякнули краями.

– Ух!.. – Лабуткин занюхал рукавом, в глазах зажглись огоньки. – Митька, тебе по первому забою положено причаститься.

– Чем?

– Кружкой свиной крови.

Шаболдин гнусно ухмыльнулся.

– Ты это серьёзно?

– А ты с лица сбледнул, что ли? – подначил Лабуткин.

Маша захихикала. Тогда Кутылёв распрямил плечи и гордо сказал:

– Давай!

Зачерпнули из таза парящейся свиной крови. Митька нехотя принял липкий крухан, долго играл желваками, потом собрался с духом, разжал челюсти и в несколько глотков усадил содержимое.

– Во-от! – сказал Шаболдин.

– Попил кровушки Чемберлена? – спросил участливо Лабуткин.

Митька проглотил вставший из нутра ком и заодно остатки причастия.

– Как тебе? – Никифор Иванович достал портсигар, закурили.

– Редкая дрянь. – Митька утянул папиросу в три затяга, ему малость полегчало. – А вы все, что ли… причащались?

– Что мы – дураки?

– Ну, вы сволочи…

– А ты – кровопийца, натуральный вампир.

– Все видели.

Тушу опустили на землю и потащили к костру, где ждали своей очереди хвойные ветки. Осмаливали лапником долго. Ещё дольше бока скребли и мыли, пока они не приобрели гладкий розовый вид. Потом Никифор Иванович сунул руку по локоть в зад свиньи и выгреб пригоршню навоза.

– Вот и премия мира, – сказал Шаболдин.

Митька позеленел.

На визг и вопли подгрёб участковый. Заглянул через забор, поводил жалом.

– Здравия желаю. Кого убиваете?

– Чемберлена, – Лабуткин подошёл, поздоровался.

– Понятно. Ну, зовите на колбасу. – Мент знал, что они держат свиней, и не удивлялся.

– Заходите к вечеру, мы супчику с потрошками наварим.

– В другой раз, – участковый вежливо попрощался и отчалил. Следом за ним – дедок в пиджачке и не в пару к нему полосатых портках, которого Лабуткин почти не заметил, но обратил внимание в последний момент. Старый хмырь подошёл погреть уши. Он был незнакомый. Взгляд у него был цепкий, колючий.

«Что этому чертиле надо?» – мелькнула мысль, но Лабуткин сразу выбросил её из головы и вернулся к товарищам. Работы было завались.

В авральном режиме потрошили, резали, мыли, чистили. К вечеру пришли соседи – разросшаяся семья Шаболдиных, родители Кутылёва и даже отец с матерью Зелёного. Сам Зелёный побрезговал. Во дворе воняло кровью и свежатиной. Мать наварила похлёбки с картошкой и кислой капустой, а туша отвисала под крышей сарая и ждала разделки.

Митька Кутылёв после кружек водки оклемался и с аппетитом наворачивал горячее хлёбово.

«Как есть вампир», – думал Лабуткин.

– Никифор Иванович, а где ты свиней научился забивать? – спросил он, улучив момент.

– На войне. После ранения бегать особо не мог, так меня в тыловые части на свинарник определили, – засмеялся Никифор Иванович. – А ты думал, в рукопашных боях?

Так Лабуткин понял, что для того, чтобы получать правильные ответы, нужно задавать правильные вопросы.