Забав у Дениски прибавилось. Раньше в его жизни были мама, папа и бабушка. Потом он открыл для себя кота. Потом завёлся поросёнок, он был даже лучше кота и почти как бабушка. А потом папа принёс красивый ящик и привёл дядю, с которым сел в денискиной комнате. Это было так увлекательно, что Дениска присоединился к ним. Папа взял его на руки и помог трогать ящик, а дядя что-то говорил, и голос у него был тёплый.

– Оба-на! Где такой надыбал? – добродушно гудел Шаболдин.

– С дела, – сказал Лабуткин.

Он приподнял под мышки Дениску, чтобы тот мог дотянуться до приёмника.

– Ништяк прибор, – Шаболдин разглядывал ящик с восторгом, как дитя.

– Разбираешься?

– Только в магазине видел, зато в журнале читал, – авторитетно заявил Шаболдин.

– И чего пишут?

Лабуткину самому стало интересно, что он такое диковинное украл.

– Это новейший советский радиоприёмник! Экранированный. Четырёхламповый. Сетевой, третья модель, – торжественно произнёс Шаболдин. – Его в прошлом году начал выпускать московский электромеханический завод имени Серго Орджоникидзе. Их ещё мало продают, и стоят они, как я не знаю что.

Лабуткин загордился. «А подельники-то ушами прохлопали», – обрадовался он и решил Зелёному ничего о ценном приёмнике не говорить.

– Давай, заводи шарманку, – сказал он.

– Так не услышим ничего. К нему репродуктор нужен. Я у тебя где-то видел.

– Есть такой. Над окном возьми.

В избе Лабуткиных была радиоточка, но чёрная тарелка прекратила издавать звуки и висела над столом сборником пыли. Оживить атмосферу в доме музыкой и новостями показалось таким заманчивым, что Лабуткин сгрёб радиоприёмник в мешок, запоминая, какие провода куда подсоединяются.

Шаболдин сходил и вернулся с репродуктором.

– Я в розетку потыкал, что-то он у тебя не фурычит. Или это радиоточка сломана?

Лабуткин помнил, что репродуктор хрипел, а потом замолк, хотя оставался воткнутым в радиорозетку.

– Чёрт его разберёт. А что в нём может поломаться?

– Контакт какой-нибудь отошёл.

Шаболдин повертел в руках чёрную тарелку и кивнул сам себе крупною своей головою вверх-вниз в знак согласия с самим собою.

– Ну вот. Проволочка отошла. – Шаболдин достал складной нож со множеством инструментов, подцепил ногтём плоскую отвёрточку. – Хорошо, что на виду, а не где-нибудь перегнулась в середине провода. Ищи её там свищи.

Лабуткин подкинул сынишку на коленке.

– Провод. Скажи «провод».

– Повод, – обрадовался Дениска. – Повод. Повот!

– Быстро схватывает, – одобрил Шаболдин.

– А у тебя что там с этим самым Бригадмилом? – как бы невзначай спросил Лабуткин. – Митька говорит, ты до начальника поднялся.

– Митька – трепло, – смутился Шаболдин, он был скромный. – Но да, повысили при единогласном голосовании членов нашей Пороховской ячейки до бригадира.

– Вы сами там выбираете?

– Ну, как… Начальство предлагает, братва голосует, менты издают приказ.

– Сам выдвинулся?

– Да не, меня заметили. Знают на производстве, доверяют как передовику. – Развинтив крепления, Шаболдин шустро орудовал ножиком.

– И чё там слышно в ментовской? – приняв сынишку на правую руку, левой он быстро смахнул со скатерти отгрызки проволоки, пока Дениска не утащил в рот. В этом Лабуткин был попроворней Маши.

– Ездили недавно шпану ловить на Охту, – с гордостью поведал Шаболдин. – За один вечер приняли всех, только успевай в кузов укладывать и по адресам кататься.

– С оружием? – ревниво поинтересовался Лабуткин.

– А то! Наганы выдали, чтобы, значит, криминальный элемент ощутил всю серьёзность положения. Хотя какие там хулиганы – голимая пацанва, никто в армии не служил.

– По какому поводу облава была?

– Ловят тут… – Шаболдин охотно выдавал другу служебные тайны. – Всё за убийства в лесах. В начале декабря ещё двоих крестьян хлопнули, мужа и жену. Кто-то убивает всё время семейных и исключительно выстрелом в голову. С первого раза наповал.

Вот уголовный розыск и хватает всех подряд.

– И как тебе пришлось это дело? – спросил убийца семи человек, покачивая на коленях сына.

– Интересное занятие. Не тяготит. – Шаболдин привинтил провода, сходил с репродуктором на кухню. В доме заговорил диктор. Мать обрадовалась, Маша заворчала насчёт казённого рупора, но беззлобно – где рупор, там и граммофон, а без музыки последнее время было скучновато.

Вернулся.

– Дело добровольное, а фактически как мент.

– Фактически… – с ностальгией обронил Лабуткин. – Помнишь, был токарь Давыдов, он всё говорил – «фактически».

– Был. Морячок с нашего Балтийского флота. Помню его.

– Потом отъехал куда-то на целину и сгинул там.

– А этого не помню. Помню, что пропал с завода, – пожал плечами Шаболдин. – Сгинул Максим, да чёрт с ним.

– Семён, – уточнил за токаря Лабуткин и подкинул Дениску: – Скажи: «Чёрт с ним».

– Не учи малόго брани! – крикнула из кухни Маша.

– Вот видишь, запрещают, – пожаловался сыну Лабуткин, а Дениска подпрыгнул и ясно сказал:

– Чёлт.

– Научил, – упрекнула Маша.

Лабуткин покачал сына на коленке.

– Скажи: «Четыре чёрненьких чумазеньких чертёнка чертили чёрными чернилами чертёж».

Но это было свыше денискиных сил. Зато он обрадовался новому слову и принялся громко повторять:

– Чёлт, чёлт, чёлт!

– Тьфу! – отпугивая нечистого, сказала мама.

– Повод чёлт, – сообщил Дениска.

– В натуре, – ухмыльнулся Шаболдин, приконтачив пару от репродуктора к радиоприёмнику.

Он вставил вилку в электрическую розетку, прислушался. ЭЧС-3 не оживал. Покрутил ручки – ничего.

– Лампы не работают, – сказал он, вынимая вилку.

– Новый же.

– Посмотрим, что у него внутри. – Шаболдин снова взялся за нож. – Ерунда. Сейчас наладим.

Он быстро открутил винты на задней стороне ящика и снял перфорированную стенку.

Там лежали две перетянутые шпагатиком пачки банкнот достоинством по три червонца. Шесть тысяч рублей.

Сливочное масло на рынке стоило 46 рублей за килограмм, белый хлеб – 4 рубля, яйца – 14 рублей за десяток.

– Достаток небольшой, но приятный, – одну пачку Лабуткин шлёпнул перед Шаболдиным, другую придвинул себе.

– В цвет, – деловым и серьёзным тоном сказал Шаболдин, убирая пачку во внутренний карман пиджака. – Теперь и жениться можно.

Поделили по-пацански – друг с другом поровну, непричастным – ничего.

Шаболдин ещё долго шарился в потрохах приёмника, вывинчивая лампы и снова ввинчивая их, что-то нюхал, но ЭЧС-3 так и не заиграл. Впрочем, музыки от него теперь и не хотелось. Мысли у подельников были только о деньгах.

– Не завинчивай, – сказал Лабуткин. – Я в него наган буду класть. Должен этот ящик хоть на что-то сгодиться.

Дениска засмеялся.

Мир разворачивался во всю более занимательную ширь.

На дорожку мать завернула в газетку Шаболдину пирожков.