Больше Первая бригада налётчиками с Вяземской лавры не занималась, только Панова иногда вызывали для дачи показаний, чтобы опровергнуть враньё Старолинского.

Голый Барин сидел в кабинете начальника Седьмой бригады, нагло развалясь на стуле и засунув руки в карманы полушубка. Панов начал подозревать, что никаких браунингов там не водилось, а оружие Старолинскому выдал бы Хвыля перед тем, как отправиться на дело. Доказать Вася ничего не мог, в том числе – наличие плана ограбления кассиров «Красного Путиловца». Пресловутая бумажка со схемой исчезла, даже карандаш не нашли. Обвинение держалось только на васиных показаниях и голословных признаниях жиганов. Другой авторитет – Хвыля – молчал. С момента задержания он говорил очень коротко, исключительно на темы сна, еды и отправления естественных надобностей. На нём висело вооружённое сопротивление сотрудникам уголовного розыска, но признательными показаниями Хвыля не надеялся смягчить приговор суда, будучи уверенным, что это не поможет.

Зато Голый Барин был разговорчив.

– Я в этом шухере ни при чём. Зашёл к друзьям, сели, выпили, – он кивал на Васю, – и вдруг этот чудик начинает из пистолета палить. Знаете, какжутко? Пули свистят, лампа вдребезги.

Меня чуть заживо не спалило. А в довесок он ведро с керосином бросил. Добить пытался по злобе лютой. Что я ему сделал? – он выкатывал на Панова безумные шары. – Что, Вася?!

Панов сдерживался, молчал, но не как на малине, понуро, а смотрел в глаза Старолинскому с вызовом, и уголовник, понимая, что его трюк не возымеет действия, быстро успокаивался и менял тактику поведения.

– Наговаривают на меня, – вежливо и почти без фени отвечал на вопрос Бодунова о налёте на инкассаторов. – Сами невесть чего мели по пьяному делу, а теперь на меня валят. Всю жизнь мою тяжкую такая беда. При царском режиме угнетали малолеточку безоветную, и после революции не давали житья – то лавра, то шкида, то ссылка в сельхоз.

– Вас, Владимир Николаевич, родители сдали в детский дом как ветошь старьёвщику, потому что не могли сносить ваши выходки, – напоминал начальник Седьмой бригады.

– Злые они, – соглашался Старолинский. – Так и стал я приютскою крысой.

От жалости к себе он едва не плакал.

Иван Васильевич не говорил с ним строго. Знал, что на прожжённого шпаргонца это не возымеет действия. Мягким тоном он убеждал:

– Уголовный розыск к вам со всем пониманием, но и вы поймите, что жизнь вашу горькую и судьбу дальнейшую облегчить пытаемся, спасти гражданина изо всех сил. Опишите нам картину подготовки дела на «Красном Путиловце». Кто такой знающий дал весь расклад по перевозке денег, времени, маршруту и охране кассиров? Он же не из людей, а чертила какая-нибудь конторская. Заложить его честному урке не западло, а суд учтёт, Владимир Николаевич, и смягчит приговор.

– Я не знаю ничего, гражданин начальник. Были пьяные базары, но я не запомнил, да и переволновался, сами понимаете. Выдуло из головы ветром смертельной опасности.

– Лучше бы этому ветру обратно вдуть, – рассудительно уговаривал Бодунов. – Потому что, если эта крыса канцелярская, что на «Красном Путиловце» завелась, других налётчиков соблазнит, вся пролитая кровь советских рабочих и служащих на вас ляжет.

– Не знаю с Путиловского никого, – продолжал отнекиваться Старолинский, на что-то надеясь. – Я на «Красном треугольнике» вкалывал, а с путиловцами не сталкивался никогда.

– Крысу мы обязательно найдём, никуда она от нас не денется. Просеем всю контору через мелкое сито, и выявим. Но не приведи Господь, если что случится…

– А что вы мне сделаете, соли на хвост насыплете? Давайте, сыпьте. Вы это можете, я знаю.

– Соли мы вам всем насыпем, – раскрывал перспективы перед бандитом Иван Васильевич Бодунов. – А народный суд отмерит вам сейчас, Владимир Николаевич, новый срок на полную катушку как социально опасному элементу. Поедете вы на Соловки комаров кормить и камень дробить. Вы там ещё не бывали, но вам понравится, гарантирую, задержитесь на Севере надолго. Может быть, на всю жизнь. В Ленинграде дышать легче станет.

Но Старолинский продолжал кривляться, а Сёма, Ощип и Коробок рассказать о наводчике ничего не могли.

* * *

В другой раз Панов оказался в кабинете оперативников Седьмой бригады на очной ставке с Виталием Захаровым.

Накануне Колодей предупредил его:

– Бодуновские сейчас будут Захарова и всю его шпану брать под стражу и с ними работать. Может быть, те расскажут что-нибудь про стрелка из Пундоловского леса. В любом случае, хватит им на воле разгуливать. Сейчас не возьмём, лови потом этих губошлёпов.

Гоп-компанию Захара переловили без участия главка. Справился участковый, который знал всех указанных в Васином рапорте. К задержанию участковый привлёк Бригадмил и в один прекрасный вечер схватил шайку.

Они сидели в доме предварительного заключения на Шпалерной, куда так мечтали попасть, но теперь почему-то не радовались. Каждый день их возили на допросы в здание бывшего Главного штаба. Следствие по многочисленным эпизодам уверенно вело гоп-компанию к этапированию в Кресты.

«Войдёшь туда ребёнком, а выйдешь стариком», – была первая мысль Панова, когда он увидел Штакета.

С их последней встречи в пивной на углу Константиновской и Исаковской улиц прошло не так много времени, но парнишка разительно изменился. Он сидел на табуретке, сгорбившись и повесив руки между колен. Лицо, и ранее некрасивое, выглядело помятым, с жёлтыми пятнами сходящих синяков. Штакет производил впечатление человека, поправляющегося после тяжёлой болезни, которому до выздоровления далеко.

На правилке рьяные пацаны, должно быть, изрядно отшибли своему корешу внутренности.

– Оперуполномоченный Панов Василий Васильевич, – бесстрастным тоном представился Вася, чтобы надавить на подследственного, но Штакету это не требовалось.

Он узнал Переплётчика. В мозгу его не то чтобы сложилась головоломка, а подтвердилась догадка о том, кто сдал всех пацанов. И, обрадовавшись прояснению жизни, он ринулся навстречу сыщикам.

– Я буду сотрудничать, я всё сделаю, – горячо заверил Штакет. – Я знаю, где купить маслят.

«Сука, – подумал Вася. – На хрена мне твои боевые патроны?».

Однако возразить было нечего. Штакет барабанил как мартовский заяц. Следователь не успевал записывать.

В шайке Захара не запирался никто, но и про лесного стрелка могли пересказать одни лишь мутные слухи. Они родились в дремучем воображении охтинских баб и ценности не представляли.

Сам главшпан оказался настропалённым наукой блатарей и, в силу характера, способен был вести себя дерзко.

Они сидели с опером Соболевым и следователем Пшеничным в маленькой тесной комнате, где помещались только стол, сейф и стулья. Это было какое-то хозяйственное помещение штаба, без окна и без вентиляции. Там было невыносимо, но Вася и не собирался задерживаться.

Зато Виталик в душной компании следователя и Соболева просидел долго.

Он был немного уныл, но вскинулся, когда зашёл Панов.

– Виталий, вопросов больше нет между нами? – сразу от дверей спросил его оперативник Панов.

И с подхода добавил:

– Кто в лесу стреляет, ты знаешь! Говори, ты в курсе этой пальбы. Я лавру сжёг и Барина забрал. Давай и ты колись, пока не поздно! Где и зачем в лесу стреляли в лоб?

Виталий, ошалев, моргал и не знал, в чём признаваться.

– Кто? – давил на него Панов. – Кто стрелял? Выпущу. Мы тебя сразу выпустим, если укажешь. Кто?

После выезда на место преступления в лесу у Василия Панова были очень субъективные воззрения на методы обращения с задержанным.

Следователь не возражал.

Опер Соболев наблюдал за работой молодого оперативника Первой бригады, чтобы рассказать в коллективе своей Седьмой. Порадовать.

Опытного Соболева это развлекало в присутствии следователя прокуратуры. Есть кому доказать в соседней инстанции, если возникнут сомнения у товарищей.

А Вася знал о намерениях Соболева и наигрывал:

– Ты мне расскажешь? – тихо шептал на ухо Захарову.

Тот изобразил молчаливое внимание.

– Я выйду, – сказал следователь.

Опер метнул вопросительный взгляд.

– Угу, – тихо попросил Вася.

Соболев вышел.

Вася пододвинул табуретку, сел напротив Захарова и сказал:

– Мы сейчас с тобой по-хорошему говорим. Ответь на один вопрос. Он даже тебя не касается. Ты знаешь кого-нибудь на «Красном Путиловце»? Ты знаешь, о ком я – про Голого Барина.

– Не знаю я никакого голого, – отвернулся Захар.

– А Коробка? Коробка знаешь? – продолжил Вася допрос. – Он что тебе говорил про инкассаторов?

– Ничего я не слышал ни про каких коробков, – брезгливо выплюнул Захар. – Коробок спичек у меня в кармане найди.

Оперуполномоченный Панов передохнул. Тут было непросто.

– Виталик, – впервые он попытался по-настоящему проникнуть в душу мужчине, как его не учили раньше в милиции. – Мы же вместе. Мы друзья. Зачем тебе ломать судьбу? Ты знаешь, что про все твои дела рассказали кореша? Они означили, они и подтвердили. Договори сейчас про смычки и поступки. А суд учтёт в последний раз. Выйдешь сейчас на свободу под условным сроком.

Отвечаю тебе!

– Жизнью? Матерью клянёшься? – брызнул по-пацански в лицо Захар.

– Клянусь, – сказал оперуполномоченный Панов.

Виталий Захаров отвёл взгляд на стену и долго молчал. Потом обернул к Панову лицо своё и произнёс обдуманное:

– Вот кто нас сдавал. Зря мы Штакета трюмили.

Вася немедленно возмутился:

– А Коробок знаешь сколько про тебя наговорил?

– Коробок – мелкий, с нами был, при мне начинал и на бабкиных сундуках поднялся.

Панов выслушал.

– Ни за хвост собачий, – прибавил Виталик. – Сам на общак отнёс долю жирную, и воры его поставили над нами.

– За родную? – спросил Вася.

– За родную.

– И пацанам поровну – родная была бабка или нет?

– Да всем тут поровну, кто с ворами ходит. Кто в сторону шаг, с того сразу спросят. Сам же видел.

Василий Панов помолчал.

– Вам действительно хотелось Штакета забить?

Захаров мотнул головой.

– Нет, страшно было. Мне и сейчас страшно. Перед тобой.

– А ведь так хорошо сидели, на дровах, – напомнил Панов.

Он хотел дать ему закурить, но понял, что момент профукан, и только вынул портсигар.

Вася забрал его из комнаты вещдоков для лучшего общения с гопниками, а потом забыл о нём.

– Хочешь курить? – спросил он.

– Давай, – сказал Виталик.

Вася со скрипом раскрыл незнакомый портсигар и предоставил небольшой запас «Братишки», который сам не успел скурить до допроса.

Они сунули по мундштуку в зубы. Вася пошарил в кармане коробок, но Захар мигом выудил пару спичек.

– Угощайся, мент.

Чиркнул о подмётку, прикурили.

– Ты действительно в переплётном цехе работал?

– Нет. Для отвода глаз тебя завёл. Чтобы блатные поверили.

– Жаль, – сказал Захар и длинно затянулся. – Я бы хотел работать у тебя. В подвале. Среди бумаги и клея. Мне так там понравилось!

Вася почему-то вспомнил о Королеве Марго и захотел убежать отсюда.

– Жил бы, – сказал Вася, затягиваясь папиросой. – Семью бы завёл.

В комнатке царила тишина.

– Захар, давай, – взмолился опер Панов. – Кто был со Старолинским в сламе? Скажи, и ты тотчас же уйдёшь отсюда домой, и к тебе не будет больше никаких претензий. Выложи на протокол, следователь тебе поверит. Я обещаю. Смягчишь приговор и получишь условный!

Захаров горько усмехнулся и плюнул на пол длинной горючей, тягучей струёй.

Оперуполномоченный Панов молчал, знал, что в коридоре поджидают его результата следователь прокуратуры и хозяин кабинета Соболев.

Почти не дыша, твёрдый как гранит, подследственный выпрямился.

Панов такое уже видал.

– Не успел я в армию убраться, – проронил Виталик, и атмосфера в комнате переменилась. – Мне перед арестом повестка пришла.

– Значит, не судьба, – сказал опер Панов. – Будешь сидеть в тюрьме. Если бы не косорезил, бегал бы в армии. Ты на месяц раньше не мог родиться, или подождать с гопничеством малость?

– Предатель, – процедил сквозь зубы Захар.

– А ты думал, поговорка «Сегодня кент, а завтра мент» на пустом месте выросла?

– Сука ты. Легавый.

Виталий Захаров отвернулся и приугрюмился. Говорить с ним стало не о чем. Опер Соболев вошёл и молча наблюдал за ними.

Вася покинул помещение.

* * *

После работы Вася не поехал домой. И к Виолетте не пошёл. Когда заводчане потянулись по норам, Вася сел на трамвай и отправился на Правый берег. С пересадкой он добрался до Зиновьевской улицы, заскочил в рюмочную и нашёл там контингент, который завернул со смены опрокинуть стопарик сердитого, прежде чем предстать пред очи дражайшей супруги, тёщи и сопляков-троечников. За стойкой ворочался толстый буфетчик в белой рубашке и чёрном фартуке. В клетках скакали канарейка и щегол. Слоями висел синий дым. Мерно гудели работяги.

Оперуполномоченный Панов давно их не видел и очень им обрадовался. Сейчас он желал побыть в уютной прокуренной атмосфере и выпить. В брючном кармане грелся маузер, а в пиджаке – удостоверение. Без них, по настоянию Колодея, Панов теперь не ходил.

С порога он узрел знакомую личность. Личность скучала за столиком в притягательном одиночестве.

«Не арестовали? – удивился Вася. – Какая удача».

Он заказал рюмку водки и две кружки пива. Усатый буфетчик отсчитал сдачу. Вася взял посуду и принёс к столу.

– Не занято?

– Малой? – Мутный Глаз ждал его, тоже заметив с порога.

– Здорово. Как сам?

– Всё путём, как видишь. С работы?

– Ага, отработали на славу, – Вася двинул ему крухан. – Угощайся.

– А водку? – немедленно спросил Мутный Глаз.

– Водку я сам.

Вася открыл пасть, опрокинул в неё сотку, проглотил, как на малине, подождал, чтобы водяра устаканилась, и только потом выдохнул.

– Ты где так пить научился, малой? Раньше за тобой не примечал.

– Работа научила, – сипло изрёк Вася и заполировал пивом.

Мутный Глаз покивал и, к васиному удивлению, не спросил, почему работа в переплётной мастерской может быстро изменить человека.

Зато Вася настроился поболтать. После разговора с Виталиком ему было о чём спросить у Мутного Глаза.

– Как тут, на раёне? Что слышно?

– Соскучился?

– Заехал проведать.

– Вона как, – протянул Мутный Глаз. – Вязы тут у нас.

– В смысле?

– Пацанов повязали, с которыми ты куролесил. Слыхал?

– Про Захара – да, – честно признался Вася.

– А про пожар на Сенной?

– А то! Об этом весь город знает. – Вася взялся за ручку, Мутный Глаз тоже, они стукнулись круханами и отхлебнули, будто отмечали значительное событие. – Про убитых в лесу знаешь?

– С «Промета» которые?

– Не, деревенские. На той неделе, второго числа, грохнули. Мужа и жену, – перед мысленным взором возникло окровавленное лицо с мертвенной кожей. Васю замутило, и он поспешно добавил: – Вечером со станции шли. В лоб пальнули. Как тогда, в сентябре. Говорят, один в один.

– Про этих не слышал, – заинтересовался Мутный Глаз. – Что ещё говорят?

– Говорят, что какой-то охотник завёлся. Истребляет людей почём зря.

– Ты патронов-то раздобыл?

– Не сподобился. Можешь помочь?

– Не имею такой возможности, – поводил подбородком Мутный Глаз. – Сейчас легавые трясут все рынки, не слышал?

– Не интересовался, – проронил Вася и подумал: «Должны ведь нахлобучивать подпольный сбыт. Странно, что распоряжение до нас не довели. Или не было никакого распоряжения?».

А пьяница ему вешает лапшу на уши.

– Значит, не судьба покамест дырки в людях сверлить, – и Вася зловеще оскалился. – Потом уляжется, займусь делом.

Мутный Глаз многозначительно покивал и отвесил:

– Так тебя и запомнят – Переплётчик со шпалером.

– Некому запоминать, – усмехнулся Вася в кружку. – Все на кичу заехали.

– У тебя шпалер на кармане?

– На кармане, – легко признался Вася.

– Боишься?

– Опасаюсь.

– Всех?

– Всех.

– Эх ты, марал…

– Кто?

– Благородный олень.

Вася уставился на дно, где ещё немного оставалось.

– Может, и олень, – он почему-то вспомнил Соньку, – но благородный.

И враз допил.

– Тогда – удачи, малой. Береги себя. Я не всегда буду рядом, чтобы поддержку кинуть.

– Постараюсь, – вяло улыбнулся опер Панов. – И тебе здоровья.

Так Вася понял, что впервые познакомился с чужим, нераскрытым осведомителем уголовного розыска.