Зелёный прибежал сам не свой. Лабуткин его таким видел в школе, когда их гоняли старшие хулиганы. Он принёс дурные вести к вечеру первого дня декабря, Лабуткин уже отоспался со смены, пообедал и копошился по хозяйству.

– Ты какой-то зашуганный, – свойски заметила Маша, протягивая руку. – Что случилось?

– Не было печали – черти накачали, – бросил Зелёный, бледно улыбнувшись для сохранения приличий. – Как я зол, как я зол!

– Что за муха тебя укусила?

– Алевтина, дрянь…

– Сердечные страдания? – ехидно спросила Маша.

– Да что б ты знала… – заметно было, что он еле сдерживается, дабы не вывалить прямо в доме весь короб распиравших его треволнений.

– Что бы я знала – о чём?

– Такое дело надо перекурить, – степенным тоном унял его Лабуткин и осадил компанейскую жену. – Мы поговорим?

Маша насупилась, но кивнула, понимая, что дело у мужиков требует женского отсутствия.

Накинул отцовский кожух, сунул ноги в старые валенки, плюхнул на голову облезлый треух. Вышли на крыльцо. Шёл снег. Подкрашенный спирт на старорежимном термометре Реомюра, приколоченном возле двери, опустился на четыре деления ниже нулевой отметки.

– Лёха, гад, вконец оборзел, – торопливо заговорил Зелёный, как только Лабуткин затворил дверь в сени. – У них от нашего шмотья трататули попутались. Алевтина мне такого наговорила… Грозится нас всех легавым сдать.

– Хорош моросить, – помрачнев, осадил его Лабуткин. – Похряли в штаб.

В сарае на дворе у Зелёного было не теплее, но уютнее. Место, привычное с детства, берегло подельников от чужих глаз и родных ушей – Маша и мама тайком не подслушают. Обсуждать дела и заботы лучше всего было здесь.

Друзья уселись на скамейках и закурили. Лабуткин молча дымил. Держал паузу, чтобы успокоиться и выслушать все, даже самые плохие вести сосредоточенно.

– Что за Лёха? – спросил он, когда папироса сгорела наполовину.

– Перов. Помнишь мужичка с телегой, который спирт развозил?

– Колхозника-то? – прищурившись, глянул на Зелёного. – Которому ты кротовские манатки на хранение закинул? Что за Алевтина?

– Лёхина жена.

Лабуткин поёжился.

– Что они говорят?

– Они нас послали подальше, – объявил Зелёный. – Я только что от них. Собирался завтра к барыге съездить, а Алевтина мне с порога и выдаёт: дескать, хрен тебе на всё рыло, можешь быть свободен. Я ей: ах ты, здрасьте, а она – кукиш мне под нос.

– Кто она такая?

– Жена его, Перова.

– Это я понял. Не понял, откуда столько борзости. Что за человек?

– Ты Алевтину не знаешь. Она Лёху вот где держит, – Зелёный поднёс к груди крепко сжатый кулак.

– А он что?

– Он с ней соглашается, – обиженным тоном пояснил Зелёный. – Ладно бы молчал. Я бы потом зашёл и без неё всё утряс. Так нет. Лёха тоже на дыбы. Меня взашей, короче, вытолкали. Прямо вот натурально, по-деревенски.

– С чего это они? Смелой воды напились?

– Да не, трезвые были. Просто решили нас на все четыре стороны послать. Они реально – красная беднота, наглые, как…

– Зелёный захлебнулся ядом и подавился, а потом продолжил: – Раньше Перовы, в натуре, были голытьбой самой настоящей – босиком ходили. Мне Лёха сам рассказывал. А потом советская власть поднялась, и они тоже поднялись. Особенно когда стал краденое возить. Он даже ссуды под проценты начал выдавать, но ему быстро на вид поставили. Так что формально Перовы – красная беднота, а по сути – самая что ни на есть быдлота.

– Какая же беднота, если у него лошадь с телегой? Я себе бедноту безлошадною представлял, – сказал Лабуткин.

– Лошадь не его, а колхозная, и телега тоже. Своего у Перовых, чтобы фининспектору показать, – шиш да кумыш, я их давно знаю.

– Тихарятся, молодцы, – одобрил Лабуткин.

– Только сейчас жирка накопили, а по натуре своей нищеброды. И тут этой голытьбе мы привозим чемоданы козырной одёжки. Вот они и решили, что ухватили бога за бороду. Деньги-то водятся, а привыкли по жизни, что кроме лаптей ничего не носили. Этого теперь не выбьешь. Лёху ты видел, такой дядя-сарай, а на самом деле ушлый. Только всё молчком, себе на уме. Алевтина ещё чище – за копейку удавится, а до барахла так и вовсе сама не своя. Знаю их как облупленных. Голытьба, но хуже кулаков. Хорошо, что я меха в первый же день барыге отнёс.

Зелёный садил папиросу за папиросой, прикуривая от хабарика, и всё никак не мог накуриться.

– А дети? – спросил Лабуткин. – Есть у них дети? – Как будто наличие у Перовых детей могло удержать его.

– Нет. Алевтина их на дух не переносит.

Лабуткин взял у него «казбечину», размял в пальцах, достал подаренную Никифором Иванычем зажигалку, чиркнул, запалил табак, закрыл колпачок, убрал зажигалку в карман, раскурил как следует папиросину, выдул дым и только потом сказал:

– Что ж, пойдём вместе, потолкуем. Базар им нужен – будет базар по существу. Главное, чтобы соседи не видели.

– Не сейчас, я знаю, когда лучше, – торопливо зашептал Зелёный. – Ты ведь завтра свободен?

По графику у легкотрудника впереди были ещё целые сутки для восстановления сил.

* * *

В то время в Ленинграде было сорок три рынка, базаров и мелких толкучих рядов. Формально их работа регламентировалась указом Совета народных комиссаров от 20 мая 1932 года «О порядке производства торговли колхозов, колхозников и трудящихся единоличных крестьян». На крупных площадках за продовольственными товарами, лежащими на прилавках, осуществляли санитарный контроль. Что же касается «стоячей» торговли с рук, то каждый мог прийти и продать, что ему вздумается: ношеное, краденое, а из-под полы – и оружие. Главное – не попадаться.

Толкучка на Горушечной улице, сразу за трамвайными путями от Большеохтинского проспекта до Пороховской, предоставляла крестьянам возможность поделиться с горожанами плодами своего труда по рыночным расценкам, а горожанам – порадовать крестьян результатами лихой удачи по цене, являющейся результатом добровольного согласия сторон.

Зелёный с Лабуткиным протискивались между плеч и задниц сограждан, придерживаясь за карманы, не всегда свои. Они старались не отдаляться, чтобы можно было просигналить друг другу, если возникнет такая необходимость, и наконец увидели, кого хотели.

Перовы встали торговать с рук шикарным платьем и туфлями. Вещи попроще, главным образом, мужские, вероятно, оставили себе или распродали соседям и в окрестных деревнях.

– Видал? – шепнул Зелёный. – Стоят, псины.

Лабуткин прежде всего узнал наряды мадам Кротовой, потом опознал мужика (только теперь он был без телеги), а лишь затем обратил внимание на женщину рядом с ним.

Это была невысокая крепенькая бабёнка, лупоглазая, с белёсыми бровями. На первый взгляд Алевтина выглядела старше мужа, но так, наверное, и было принято у красной бедноты. Не вылезавший из рабочего предместья Лабуткин плохо в ней разбирался.

– Заметил, – сказал он.

– Вырядилась, овца.

– Оба ходят в краденом, – рассматривая супругов, Лабуткин припоминал одежду, которой набивал чемоданы в переулке Карла и Эмилии. – Палево же. Где ты откопал таких редкостных дятлов?

Зелёный только вздохнул. Не дождавшись ответа, Лабуткин спросил:

– Подойдём?

– Не на людях, – зашептал Зелёный. – Пускай стоят. Я знаю, на каком паровозе они поедут. Расписание на той ветке бедняцкое.

* * *

Дачный поезд остановился у деревянного вокзальчика, и на маленький дощатый перрон сошли несколько пассажиров. Отсюда им предстояло разойтись к ближайшим деревням – к родным избам, хлеву и скотине. В сумраке зимнего вечера они скоро исчезли из виду.

С Пороховых через Охтинское опытное лесничество пролегала наезженная дорога в Колтуши. Налево от неё, неподалёку от станции, уходил просёлок в деревню Большое Калькино, где жили супруги Перовы.

Подельники ждали на опушке леса за поворотом, чтобы не было видно с Колтушского шоссе. Грелись куревом. И хотя ноги были обёрнуты тёплыми портянками, Лабуткин начал приплясывать на месте и постукивать сапогом о сапог.

Поезда ходили редко. Ждать пришлось долго. В другом разе плюнул бы и ушёл, но сегодня в деле участвовал Зелёный, и выглядел он как потерпевшая сторона. И друга не бросишь, и наказать обнаглевшее транспортное средство, возомнившее о себе как о полноправном собственнике, требовалось по всем понятиям.

– Замёрз как цуцик, – пожаловался Лабуткин.

– Та же беда.

Зелёный, казавшийся непомерно толстым в старой, не по размеру, солдатской шинели, под которую было надето тёплое бельё, явно не бедствовал, но соглашался. Вдруг он встрепенулся.

– Вот они.

Ещё не совсем стемнело. Были видны фигуры, мужская и женская, бредущие со станции. Когда они приблизились, стали узнаваемы лица. Перовы тоже увидели, кто их встречает.

Алексей встал как вкопанный. Алевтина по инерции сделала пару шагов и тоже остановилась.

Лабуткин с Зелёным неторопливо подошли.

– Добрый вечер, – с издевательской вежливостью поприветствовал Зелёный. – Как поторговали нашим барахлишком? – Чутьё на деньги у служащего планово-экономического отдела было отменное. – Позвольте поинтересоваться, велика ли выручка? – развязно обратился он к Алевтине.

Алексей Перов угрюмо молчал. Зато вступила его жена, которая была бойкая и, по всей видимости, гнусная баба.

– Ты, ворюга, мало получил? Добавки хочешь? – понесла она, ощущая вину и страх, и злобой пытаясь заглушить испуг. – Пришли вдвоём, решили, всё можно? Короеды вонючие. Я вас в милицию сдам. Прямо завтра пойду и сдам. Думали, я не знаю, что ворованное? А вот я не боюсь! Сядете все.

– И Лёша? – спросил Зелёный. – Благоверного под статью подведёшь?

– А чего ему будет? Ничего ему не будет! – В запальчивости Алевтина не соображала, что несёт. – За признание условный дадут или вовсе ничего не дадут. А если дадут – сядет, посидит, ну и что? Всё равно недолго.

– Хорош базлать, – попытался оборвать её Лабуткин и шагнул к Перовым, вытащив руки из карманов, чтобы с размаху зарядить ей по морде.

Алевтина перепугалась и заорала ещё громче:

– Лёшка, бей их! Бей давай! Что они тебе сделают? Они – рохля и однорукий. Лёшка, пробей им по сопатке, так, чтобы юшкой умылись! Дай им, родненький! Они оба калечные.

Лабуткин рассвирепел и выхватил из кармана наган.

Перов замер.

Алевтина на миг замолчала, а потом спросила:

– Из-за тряпок убьёшь?

Говорила она едким тоном, стараясь уязвить, но не свирепо, как раньше.

Лабуткин ледяным тоном ответил:

– Теперь из принципа.

– Крыс, которые у своих воруют, надо истреблять, – сделав неприличный упор на последний слог, добавил Зелёный.

Алевтина всё поняла и окрысилась.

– А вот не убьёшь! А вот не убьёшь! Не убьёшь, обмудок дрипаный. Кишка тонка. Все вы, городские, малахольные. Лёшка, да не стой ты истуканом! У него в револьвере ничего нету, для отвода глаз оно, как всё у малахольных. Обмудок! Калека! Дрянь!

Лабуткин взвёл курок, твёрдой рукой целясь ей в голову.

Алексей Перов, наконец, решился и двинулся к нему.

Лабуткин всадил заряд Алевтине между глаз. Переносица словно провалилась в дырку. Алевтина рефлекторно моргнула от влетевшей в глаза пороховой гари. Потом из дырки плеснула струя чёрной в темноте крови. Выражение глаз никак не поменялось – они остались тупыми и пустыми. Исчезать в них было нечему.

Она упала с открытыми глазами и испустила дух без единого звука. Вряд ли она поняла, что случилось.

Алексей встал, посмотрел на труп жены, потом на подельников.

– Слава богу, – спокойно сказал он и перекрестился.

Перов недвижно смотрел на них, опустив плечи, но с достоинством выпрямив спину, и не было на его лице ни тревоги, ни сомнения. Взор был спокоен и чист.

Лабуткин самовзводом выстрелил ему в лоб.

Перов рухнул на снег.

– Дурак, – сказал ему Лабуткин. – Угораздило тебя на такой сквалыжнице жениться.

– Почему ты с покойником разговариваешь? – с опаской спросил Зелёный.

– Хотел ему этот вопрос задать. У живого спрашивать не надо, когда ты его под стволом держишь. Вдруг он передумает и убежит или на тебя кинется? Прицелился в человека – стреляй. Поговорить можно потом. Лично мне всё равно, что бы он ответил.

Зелёный стоял, подавленный, и больше ни о чём не спрашивал, пока у друга, которого он теперь боялся всё сильнее, не появились вопросы и к нему.

– Давай посмотрим, что у них в мешке, – предложил Зелёному Лабуткин, чтобы расшевелить подельника. – Пошмонай у них по карманам.

В карманах у Перова нашёлся складной ножик, кисет с самосадом, трубка и коробок спичек. У Алевтины обнаружились четыре билета, горсть подсолнуховых семечек, тряпица и кошелёк с пачечкой разных купюр, пересчитывать которые было недосуг.

В пустом заплечном мешке Перова хранился нарядный платок.

– Наторговались, – Лабуткин бросил сидор на снег разверзнутым устьем кверху, одной рукой неловко принялся стаскивать с ноги трупа валенок.

– Ты чего? – обалдел Зелёный.

– Обставляемся. Пусть легавые думают, что грабёж. Не стой, разувай дуру. Брать, так с обоих.

Они пришли на станцию аккурат к приходу поезда. Вечером в город отсюда мало кто ездил.