Туманный день погрузил столицу в непроницаемую пелену, как ёлочную игрушку в коробку с ватой. Хоронили Филиппова. Толпа скорбящих собралась на Новодевичьем кладбище, чтобы, раз уж не отстояли панихиду в Воскресенском соборе, то хотя бы присутствовать, когда будут выносить гроб.

Анненский в штатском платье стоял в охранении на краю людского скопления. Наблюдал подозрительных и готов был к решительному вмешательству, если бы кто-то в его секторе ответственности повёл себя агрессивно при приближении высоких лиц. Сейчас все великие люди находились в соборе, окружённые надёжными людьми и переодетыми жандармами. Александр Павлович позволил себе отвлечься и смотрел, как с увядшего дерева время от времени падает жёлтый лист осенний прямо на снующих по булыжнику голубей. Голуби клевали брошенное чьей-то щедрой рукой пшено и не волновались. Захотелось разбежаться и врезать по ним с ноги. Анненский даже услышал и почувствовал, столь велика была грёза: пинок, хлопок, полетели перья. Попал!

Когда жандарм вынырнул из сладких грёз, к удивлению своему обнаружил практически рядом знакомую сутулую фигуру. Нерон Иваныч в ватном картузе, тёплом пальтишке нараспашку, из-под которого выглядывала новёхонькая кубовая рубаха с жар-птицами, пестрядевых портах и залихватских сапожках гармошкой, наряженный как на праздник, но всё же не ярко, пробирался с пролетарской деликатностью к своему куратору. Протиснулся, кряхтя, протянул окостенелую от иглы и дратвы ладонь.

– Почто заявился? – негромко выцедил Анненский. – Тебя кто сюда звал?

– Такого жирного фазана угрохали, грешно не посмотреть, – заявил Нерон Иваныч, будто хвастался добычей. – Мне баба газеты читает, когда я не стукаю, а тихонько подшиваю и не пьян. Вот, зашёл глянуть, как оно на самом деле.

Сапожник был весёлый, но не навеселе. Он совершенно открыто воспринимал похороны начальника сыскной полиции с ликованием. И для многих простолюдинов, понял ротмистр, это тоже не похороны, а парад.

– Как же вы нас любите, – сквозь зубы сказал он.

– Чего-сь? – прикинулся глухим сапожник, чтобы не было последствий.

– Что в городе говорят вот обо всём вот этом?

– Баба слухи с базара принесла, – поделился Нерон Иваныч. – Объявился давеча инсургент-еретик Азарий Шкляев. Из Вятки приехал. Потаённое орудие террорной борьбы всех жидов и сицилистов. Так вот, он умеет проходить через стены совершенно особым, ему одному только свойственным образом. Дьявольским разумением он выискивает щели в стенах и протискивается скрозь них, как вода. Поди-ка поймай такого. Его и кандалами не удержишь.

– О чём ещё на базаре говорят?

– Говорят, что это он убил, – сапожник кивнул на Воскресенский собор. – Филиппова-то.

– Если так, кто следующий? – вслух задал себе вопрос Анненский, озирая поверх голов врата собора. На собеседника он не оборачивался, и на них никто не обращал внимания. – Ты двигай отсюда, не пались. Увидят знакомые, не обоснуешь потом, о чём со мной тёр.

Толпа зашевелилась. Движение её, распространяющееся от храма вовне, показывало, что понесли гроб.

– Расход, – приказал Анненский. – Держись от меня поодаль.

Высшие чины, окружённые офицерами Отдельного корпуса жандармов в форме и при оружии, демонстрирующие всем возможным террористам присутствие силы, потянулись к яме. Всего же людей с погонами было необычайно много. Оно и неудивительно – провожали в последний путь крупного полицейского начальника. Едва ли какому анархисту достало бы отваги заявиться на Новодевичье кладбище с револьверами, чтобы изловчиться упромыслить министра внутренних дел или градоначальника.

Процессия пошла. И действительно, из дверей Воскресенского собора выплыл на плечах словно облитый чёрной глазурью лакированный гроб, столь аппетитно выглядящий, что от него хотелось откусить изрядный кусок. Влекомый толпою и оставаясь с краю её, Анненский побрёл к могиле.

Воскурялся ладан, возносилась к небу молитва.

– Об упокое-еении раба Божия Владии-имира, – голосил дьякон.

Толпа выдыхала, погружённая в скорбь и любопытство.

– Какой же он раб божий, ежели он статский советник? – рассудил себе под нос приютившийся возле Анненского плюгавенький мужичонка в армяке, подпоясанном вервием. – Оно ж по всем понятиям высокородие…

– Молчи, Каляев, – прошипел жандарм. – Почему не в ссылке? Посажу.

Мужичок от великой стеснительности комкал в руке шапку. В волосах его застряла солома и овсяные ости, будто спал на конюшне.

– На кладбище хватать? Побойтесь Бога! – тихохонько, чтобы не слышал народ, возмутился беглый при понятиях. – Я зашёл проявить уважение.

– Вот и стой смирно, раз пришёл. Где твой друг Савинков? Бежали вместе?

– А бес его знает, – простодушно отозвался мужичок. – Столько времени утекло… Теперь, наверное, в Женеве.

– В Озерках он, а не в Женеве. Встретишь, скажи, чтобы пришёл и сдался, пока не затянули черти в омут. Сам тоже явись. Отбудешь ссылку, да начнёшь новую жизнь с чистой совестью. Что ты как извозчик, ты же корректором работал? Образованный человек, а выглядишь как хам. Одумайтесь! Пропадёте оба, дураки.

– Скажу, – пообещал Каляев и растворился в толпе.

Служба шла. На своём месте в оцеплении ротмистр углядывал всё больше такого, отчего мрачнел и поскрипывал жвалами. Праздношатающиеся слишком близко подвалили к вельможам, перейдя границу допустимого правилами внутренней охраны. Вот-вот жди покушения. В средних рядах суетливо мелькала мятая осенняя шляпа, из-под полей которой торчали большие уши и клочковатый затылок. Подскакивая, журналист пробирался вперёд, чтобы записать в книжку поминальные речи друзей и сослуживцев покойного, а также свои ехидные впечатления. Удивительно было, почему его не перехватывают другие, ответственные за тот участок жандармы.

Анненский исправил положение сам. Быстро пробрался вперёд, схватил стрюцкого за ухо, выкрутил и потянул кверху.

– Ай, за что? – всхлипнул Ежов.

– Жизнь к дуракам жестока, привыкай.

Не разжимая пальцев, Анненский потащил репортёра в задние ряды, а тот только слабо взвизгивал:

– В чём я провинился?

– Сейчас узнаешь, косячный дьявол, – приговаривал жандарм, и, только достигнув своего места, отпустил Ежова, поставил пред собою и сварливо осведомился: – Совсем разум потерял? Хочешь ради торжества словоблудия погубить не только свою жизнь, но и моё дело? Зачем дал в газету отчёт об ограблении ювелира, не посоветовавшись со мной?

– Не знал, что вы…

– Даже если бы не я, а полиция, ты преступникам козыри в руки сдаёшь. Выношу тебе открытое предупреждение. В следующий раз посажу за пособничество и Савинкова закрою вместе с тобой. Он с подельниками до сих пор думает, что их продал Михаил Гурович. Не разочаровывай камрадов.

Стрюцкий заметно приуныл, но жандарм не дал ему завянуть. Накануне он посетил в узилище Радиана Радионовича, заметно оклемавшегося рассудком без побоев и зверского пресса, расспросил по убийству купца Галашникова. Как и предполагал Порфирий Петрович, Раскольников был свидетелем преступления, никоим боком в нём не участвуя. Он видел человека, нанёсшего роковой удар топором в темя. Легендарный Раскольник оказался высоким чухонцем средних лет. С ним был кряжистый подельник, похожий на разночинца, который вымогал у купца наличность, упирая на старые знакомства и какие-то родственные связи.

Только исключительная занятость не позволила сыщику самому посетить дачу графини Полли, и он воспользовался случаем побеседовать с осведомителем, лично знакомым с подозреваемыми.

– Как камрады твои в Озерках поживают? Что поделывают?

– Пьют, – стрюцкий вздохнул с облегчением от того, что экзекуция кончилась. – Немчика привезли паровую машину обслуживать. Зовут его Михель Кунц. Он безвредный. Кажется, по-русски совсем не шурупит, если вообще не дурак.

– А Юсси, что он? – как бы невзначай спросил Анненский.

– Он всё по хозяйству. Слова из него не вытянешь. Чухна, она чухна и есть.

– А этот Воглев?

– Он бородат, безумен и опасен, как Достоевский с бритвою в руке, – Ежов угодливо захихикал.

Анненский выдержал многозначительную паузу. Долго выглядывал в толпе потенциальную угрозу, занимался насущной работой. Ежов ждал и с каждым мигом всё более стращался. Наконец, ротмистр медленно выговорил:

– Сходи в Озерки, не медли. Выдумай предлог. Узнай, нет ли каких новостей. Всё мне потом доложишь. Да не куце, а в развёрнутом виде, как в своём сортирном листке!

Стрюцкий мелко-мелко закивал, прозревая, что на том нарекания за его корреспонденцию исчерпаны. Анненский отпустил его, и журналист поскакал к воротам монастырского подворья.

Похороны завершились. Толпа потянулась на выход, а высокие лица – в трапезную, где всё было накрыто для достойных поминок. Внешнее оцепление сняли.

Улучив момент, когда все стояли к нему спиной и, следовательно, его не видели, Александр Павлович подкрался и с размаху пнул носком сапога в самую гущу голубей.

Совещание, на которое пригласили Анненского, было посвящено подготовке встречи Государя с британским посланником. Возникли опасения, что террористы постараются использовать его визит для совершения резонансного преступления. Расширенный состав встречи был обусловлен не только активизацией радикального подполья, но и последними данными, полученными Министерством иностранных дел в Европе и Великобритании.

Вячеслав Константинович фон Плеве открыл совещание и предоставил слово чиновнику из МИДа – белому, гладкому господину с напомаженными усами. Он был весь какой-то без недостатков и шероховатостей, словно мастер по полировке человеков навёл на него глянец и покрыл лаком, так что дипломат утратил признаки людского в угоду внешнему совершенству, отчего возбуждал в собеседнике чувство менее выгодное, нежели рассчитывал изначально.

– Как вам известно, господа, через два дня, в среду, семнадцатого сентября в Санкт-Петербург прибывает с частным визитом подданный британской короны Витольд Плешнер, – доложил дипломат хорошо отрепетированным масляным тоном.

Анненский не поверил своим ушам.

– Витольд Плешнер состоит в ложе «Древних» Объединённой Великой Ложи франкмасонов Англии и является мастером высшей степени посвящения. Прошлое его весьма туманно и двусмысленно. Доподлинно известно, что он является отцом братьев Плешнеров, задержанных нашей тайной полицией за ведение антиправительственной деятельности и в данный момент находящихся под стражей. Сам Витольд Плешнер выпустил в Лондоне под псевдонимом Джин Шарп ряд подрывных брошюр, в частности, «Освободительная борьба» и «От тирании к народовластию». Они нелегально переведены на русский и распространяются подпольно среди анархистов и социалистов-революционеров. Официальной целью визита британского посланника является перевод на собственные средства и распространение в России с благотворительными целями странной книги «Некрономикон» оккультного характера.

– Это возмутительно! – не стерпел начальник охранного отделения Сазонов.

– Возможно, следует направить Его Величеству просьбу отказаться от встречи со столь сомнительным посланником, – обратился к министру Лопухин.

– Едва ли это будет принято благосклонно, – сдержанно отозвался фон Плеве. – Ведь рекомендовал его принц Уэльский Георг, с которым Плешнер находится в тесной дружеской связи. Кого Государь послушает – меня или двоюродного брата? Впрочем, вопрос риторический, господа. Нашей задачей является обеспечить безопасность британского посланника до конца его пребывания на нашей земле. Сергей Петрович, прошу вас, продолжайте.

Чиновник МИДа с достоинством кивнул своею холёною головою в знак признательности и продолжил с прежней маслянистой учтивостью:

– После того, как нас поставили в известность о готовящемся визите и предложили согласовать детали встречи с Государем, мы досконально выяснили подробности биографии, о которых умолчал Foreign Office[31]. Точная дата и место рождения Витольда Плешнера неизвестны. Ранее проживал в Будапеште под именем Дьордя Шороша, однако есть сведения, что в Европу прибыл из Нового Света как торговец колониальными товарами Джозеф Карвен из Провиденса. Очевидно, ему требовалось время, чтобы приспособиться и замести под ковёр своё прошлое. В ярком свете общественного внимания делового Лондона Витольд Плешнер известен как создатель сети благотворительных организаций, работных домов, ночлежек и платных общественных уборных. В тысяча девятьсот первом году посетил Вену для изучения оккультной деятельности. Известно, что в июне девятьсот второго года родился его незаконный сын, получивший имя Карл Раймунд Поппер, с которым Витольд Плешнер не видится, но опекает.

– Сколько же ему лет? – прервал дипломата фон Плеве.

– Это может прозвучать странно, однако, с учётом салемского периода биографии Джозефа Карвена, около двухсот пятидесяти.

В кабинете зашелестели шепотки.

– Люди столько не живут.

– Кто сказал, что Дьордь Шорош человек? – вопросом на вопрос ответил почтенному совещанию чиновник иностранных дел.