По случаю безвременной кончины полицейского начальника вино лилось рекой и где-то хаос шевелился. Завели граммофон. Исполняемое на бис «Боже, царя храни» из уст террориста звучало особенно зловеще.

Юсси не привык к пирам в столовой, а графиня не имела обыкновения пировать на кухне, поэтому Савинков и Воглев показали себя истинными либералами и мобильными космополитами. Перемещаясь туда, сюда и на двор, чтобы выпить с Михелем, они жрали в два горла и к середине дня наклюкались до положения риз. Когда пришла Ада Зальцберг, подпольщики утратили всяческую конспирацию. Усы Савинкова топорщились как у бешеного лиса, котелок сидел на голове криво – было заметно, что он неоднократно падал в грязь. Развалившись на скамейке под соснами, он держал в правой руке бутыль крымского хересу, левой же обхватил Воглева за плечи, притягивал его к себе и глумился:

– Я вас насквозь вижу, Антон Аркадьевич! Насквозь и ещё на сажень вглубь.

– И что же вы изволите видеть, позвольте вас спросить? – невнятно отвечал ему Воглев.

– Главным образом, кал!

Юрист не лгал и оказался в превосходной степени прав. Носоглотка, лёгкие и даже пищевод невидимки были наполнены табачным дымом, в животе бурлили переваривающаяся закусь и красное вино, ниже отлагались отходы. Успевшая подновиться кровь текла по жилам, закачивалась в сердце и выталкивалась наружу. И хотя она едва просвечивала розовым, было заметно, что в одних сосудах она светлее, а в других темнее. Больше всего её помещалось в печени, которая распростёрлась поперёк живота, словно тучный буревестник революции в утробе троглодита решил расправить крылья, но сумел совладать лишь с одним. Невидимые башмаки утратили право называться таковыми, будучи в слякоти. Да и прозрачный костюм извозюкался в пыли, на рубашку был пролит херес, в волосах отложились неаппетитные мелочи, словно воспоминания о партийной работе. Словом, нигилист, утративший человеческий облик, обрёл взамест него свинячью видимость. Кожа на роже была до туманности немытой, а трёхдневная щетина отрастала окрашенной пигментом, образованным из новых питательных веществ.

– Кого я вижу! – воскликнула Ада. – Господа, вы бы постеснялись.

– О-о, детка, – только и смог выдавить Савинков. Он хотел попросить разрешения поцеловать ручку прекрасной дамы, но не осилил.

– Камрадесса! – обрадовался Воглев.

– Что же вы, товарищ Ропшин, – язвительно продолжала Зальцберг, подходя к ним, – двери в лавочку не закрываете?

Савинков уловил, куда направлен бесстыжий взгляд барышни из Питера, стащил руку с плеча Воглева и сунул в мотню свою.

– Pardon, – обронил он небрежно, ощупав недостаток. – Надеюсь, вы приказчика не видели?

– Приказчика не видала, – бойко ответил Ада Зальцберг. – Там пьяный грузчик на мешках валяется.

Савинков прикрылся полой пиджака.

– Ay меня есть для тебя кое-что, – вдруг сказал Воглев и начал подниматься. – Пойдём в дом, покажу.

– Невидимого приказчика? – засмеялась Ада, демонстративно скакнув взглядом.

Эта девка умела вогнать в стыд! Но троглодит был уже не тот, что раньше, и в ответ грязно захохотал.

– Это товар, а не купец. Хряй за мной, тебе понравится.

За минувшие дни Зальцберг успела пережить потрясение, обдумать случившееся с Воглевым и теперь испытывала к невидимке жгучее любопытство. Прежним товарищ не нравился ей, а обновлённым был весь такой загадочный, не стеснительный и совсем не нудный.

Савинков побрёл за ними, но Воглев ввёл Аду в свои покои и закрыл перед ним дверь.

– Обождите в гостиной. Мы выйдем, когда будем готовы.

Дверь затворилась. В спальне что-то весомо стукнуло по столешнице. Послышался восторженный визг и смех Ады.

«Это товар или приказчик?» – в жилах Савинкова вскипела ревность, он стиснул кулаки, но остался стоять перед дверью, покачиваясь на каблуках и прислушиваясь. В берлоге троглодита раздавались совершенно животные звуки.

– Пся крев! – прошипел Савинков и сел ждать в столовой. За неприбранной поляной он был в уединении (Аполлинария Львовна удалилась прилечь), только бутыль с мадерой, из которой он временами наливал себе в лафитничек, служила ему компанией. И долго так сидел.

Наконец, они показались. Впереди Воглев, в свежем непрозрачном костюме и оттого почти человеческий.

– Зовите же графиню, – ликовал он.

Савинков так и сделал.

– Мы ждём, – Аполлинария Львовна вышла в столовую с больной головой и не совсем в расположении духа.

– Узрите царицу Савскую!

Бедный юрист даже смутно не подозревал, что изобилие золота и самоцветов способно так преобразить женщину. Когда из покоев выступила Ада, у него отвисла челюсть, а из разжатых пальцев выскользнула рюмка и покатилась по столу, возле самого края задержавшись о вилку, но Савинков не заметил этого и ненарочно сбросил лафитник со стола. Рюмка упала, ударилась о мысок штиблета, соскочила на пол и не разбилась.

Ада ступала, опустив голову, и это только оттеняло сверкание навешанных на неё украшений. Сейчас в ней было прекрасно и целесообразно решительно всё. Недостатки ближневосточной внешности, заметные при бедной одежде, в ювелирном облачении от лучших парижских и антверпенских мастеров обернулись в достоинства, явившие потрясенным взорам внезапно проступившую во всем облике библейскую царственность.

А когда Ада подняла взгляд и сверкнула глазами, в сердце Савинкова вонзилась раскалённая игла.

– Charmante[26], – только и прошептала графиня, к которой разом вернулось хорошее настроение.

«Сюда бы Ежова», – со мстительным восторгом подумал Савинков.

Кликнули Юсси, а с ним и Марью, ибо пришла пора подавать на стол. Оба не сразу узнали Аду, но, узнав, отреагировали по-разному. Марья обмерла и застыла как бы в мистическом благоговении, а на лице Юсси неторопливо сменились прежде невиданные выражения великой эмоциональной насыщенности: настороженность, изумление, похоть, алчность, подозрительность и ледяной гнев. Финн ничего не сказал, развернулся на каблуках и вышел. Марья осталась.

– Ну, как тебе? – спросил Воглев.

– Прямо царица, – выдохнула Марья. – Как есть царица библейская.

– Во-от, видишь! – Воглев крякнул, донельзя довольный, и от этого Савинков стряхнул оцепенение.

– Вижу, ваш желудок пуст, Антон Аркадьевич, – запустил он когти в ранимую душу невидимки. – Не пора ли нам ужинать? Марья!

За столом воздали должное ликёрам, кроме Ады, которая мало пила, много ела и не снимала с себя золота. Говорили всё больше о партийной работе и об ответственности перед народом.

– Как вспомню, что рабочие голодают, сразу жрать хочется, – пробубнил Воглев с набитым ртом.

– Нам нужно крупное дело. Такое, чтобы по всей России заговорили, – графиня Морозова-Высоцкая вошла во вкус убийств и экспроприаций. И хотя не участвовала к акциях лично, плоды ей всё больше и больше нравились.

– Предлагаю убить Святополк-Мирского, – со значением отпустил Савинков, чтобы произвести впечатление на дам. – И приговор на столе. От тайного суда чтоб.

– А вы азартны, Борис Викторович! – прокомментировал нигилист. – Исполнять-то мне.

– Каждому – своё, – парировал Савинков. – У вас талант исполнителя. Надо пользоваться им, если есть.

– Верность и преданность без удачи не вознаграждаются, – тихо сказала Ада. – Я буду молиться за тебя, дорогой.

Удивительно было слышать от неё слова о молитве к Тому, существование Которого она с такой категоричностью отрицала ранее. Зальцберг на глазах изменилась. Теперь она не посмеивалась над нелепым троглодитом. Какая-то несвойственная ей девичья задумчивость облекла барышню из Питера и укротила нигилистическое буйство.

Невидимка обратил к ней своё туманное лицо, красные круги зрительного пигмента повернулись в воздухе.

– А ты, любовь моя, – нежно спросил он. – Кого бы ты хотела?

– Я? Царя, – горячо прошептала Зальцберг.

Савинков поднял брови.

– За что?

– Царь – икона самодержавия, – прежним тоном ответила Ада. – Если свору царедворцев оставить без кумира, вы увидите, как скоро изменится страна.

– Пробовали уже с Александром Вторым, – рассудительным тоном бывалого «беса» заметила Морозова-Высоцкая. – Палочку только добавили в имени следующего царя. Ах, да, получили ужасную реакцию, в которой пребываем по сю пору.

Ада зарделась.

– Надо не только царя, надо весь род Романовых истребить, – пылко заявила она. – Чтобы наследников не было. Всех.

– До основанья, – севшим голосом поддержал Воглев.

– Вот это, я понимаю, нигилизм, – Савинков цинично хмыкнул и все стихли. – В этом я вижу истинный глобализм. С ним гордость паче сатанинской, а с тем самоуничтожение, – Савинков хотел сказать «самоуничижение», но вырвалось и он продолжил, не исправляясь: – Это путь в бездну, вот что во всём этом лично для меня ужасно. Хотя ужасного во всём этом нет, оно просто невообразимо. Терpop заведёт нас в преисподнюю. Впрочем, простите, я пьян.

Зальцберг расхохоталась. Савинков смущённо потупился. Воглев по-медвежьи заворочался, стул под ним заскрипел.

– Может быть, Ада и права, – задумчиво возразила графиня. – Убрать всех наследников, уничтожить самодержавие, как во Франции сделали. Пускай за власть в России борются политические партии, а не семьи, и будет у нас парламентская республика.

– Значит, террор! – глаза Савинкова блеснули.