– Центральный Комитет предложил нам перейти на самофинансирование, поэтому засылать на общак мы не будем.

Плотный ком золотых украшений поблескивал гранями самоцветов. Он лежал на невидимом от обильного воздействия X и N-лучей столе, стянутый невидимым мешком, и, казалось, висел над полом чудесным образом.

Возле стола, обратясь лицом к подставке с головой, собралась основа «Бесов» – Аполлинария Львовна, Савинков, Юсси и Воглев. Последний оставался в прозрачном костюме, не успев переодеться после экспроприации. В тусклом свете подвальных ламп от невидимки мало что осталось, едва ли можно было разглядеть даже самое заметное – содержимое кишечника и мочевого пузыря, образовавшееся из продуктов, не подвергнутых облучению и воздействию обесцвечивающего раствора. Говорил Воглев. Он был взбудоражен и категоричен.

– Это дело сладилось, удадутся и другие. Мы не будем больше ждать. Мы будем действовать сами.

– Без согласия Центрального Комитета? – спросила графиня и, не дожидаясь ответа, сказала: – Мы не самостоятельная организация, а часть «Народной воли» и поэтому обязаны руководствоваться решениями партии. В частности, свою инициативу нам придётся предоставить на рассмотрение цэ-ка и действовать только после получения его санкции.

– К чёрту цэ-ка! – зарычал Воглев как настоящий пещерный человек. – Центральный Комитет бросил нас на произвол судьбы, зная, что у ячейки отсутствуют иные каналы финансирования, и тем самым поставил жизнь Николая Ивановича на грань смерти. Товарищам давно нет дела до нас. Вспомните, когда сюда наносил визит кто-нибудь из руководства «Народной воли»? Все сношения с партией велись письменно, через Аду. Товарищи на нас плюнули и больше нам не товарищи.

– Вздор! – возмутилась Аполлинария Львовна. – Это грубое нарушение дисциплины.

– Вы о партийной дисциплине беспокоитесь, графиня? А как тогда вы посмотрите на право члена партии на самоопределение? Каждый из нас волен покинуть организацию по своему желанию.

– Уведомив об этом Центральный Комитет.

– Всенепременно, – саркастически сказал невидимка. – Мы также имеем право создать свою организацию и действовать по своему усмотрению. Я предлагаю проголосовать.

– За выход? – Морозова-Высоцкая побледнела.

– Не на-ато спешить, – веско отмерил Юсси. – Пусть партия теперь не наш рулевой, торопиться не нато.

При его словах Воглев засопел и переступил с ноги на ногу. Это было заметно по перемещению в воздухе непрозрачного содержимого.

«Нигилист превратился в помёт, – подумал Савинков, неотрывно наблюдающий за ним. – Вот что бывает, когда отказываешься от самого главного».

– А вы что думаете, Борис Викторович? – спросил Воглев, который сам наблюдал за наблюдателем.

Юрист деликатно кашлянул и после небольшой паузы рассудительно ответил:

– Я думаю, что наши – те, кто с нами, пока своими поступками не докажут, что они не с нами. В плане отношения к нам Центрального Комитета вы абсолютно правы. Другой вопрос, что партийную дисциплину в таком важном вопросе, как террор и экспроприации, нам всё-таки не мешало бы соблюдать.

– Вот как? – спросил Воглев. – А что, если я в одиночку выйду на акцию?

– Мы не сможем вас остановить, – признал Савинков. – Что до меня, говоря по совести, я тому и препятствовать не хочу. В ссылке насмотрелся на бесплодных говорунов… Вот начнём вести террорную работу, партия нам в ножки поклонится.

Невидимка довольно то ли рыкнул, то ли рыгнул.

– А ты, Юсси?

– Останавливать? – уточнил финн. – Нет.

– А помогать?

– Наверное. Та.

– Выношу вопрос на голосование, – триумфально объявил Воглев. – Кто за то, чтобы начать акции возмездия против членов правительства и чиновников, ответственных за угнетение народных масс и расправу над революционерами?

Савинков поднял руку.

– Подождите! – воскликнула графиня. – Мы ещё не узнали мнение Николая Ивановича.

Кибальчичу открутили кран и подали воздух в речевой аппарат.

– Умоляю, скажите ваше мнение, дорогой Николай Иванович! – дрогнувшим голосом попросила Морозова-Высоцкая.

Голова открыла пасть.

– Когда мы акционировали против Александра Второго, у нас хватило смелости, но не хватило ума, – громкий рокот, вылетающий из голосовых связок, показал, что напор чересчур велик, но ни у кого не хватило смелости убавить его – столь был ответственный момент для существования ячейки «Бесы». – Я помню, я горжусь тем, что всё помню. У меня было очень много времени подумать, и я всё для себя решил. Теперь мы будем действовать иначе. Продуманно.

Время в подвале остановилось.

– Объявляю время террора. Мы должны устроить череду ответных политических казней во имя высшей справедливости, чтобы поднять народ на борьбу, и чтобы он пришёл к мысли о необходимости скорейшего начала Великой Русской революции!

– Предлагаю убить начальника сыскной полиции Филиппова, – сказал Воглев.

– Почему его? – у Савинкова не имелось ни каких-либо идей относительно этой кандидатуры, ни особых претензий к ней. Да и особыми жестокостями в отношении революционеров Филиппов не прославился.

– Мы знаем, где он живёт, – бесхитростно объяснил Кибальчич. – Только поэтому, да еще потому, что у него нет серьезной охраны. Это облегчит процедуру исполнения приговора, к тому же Антону Аркадьевичу нужно учиться выполнять такую работу. Обучаться надо, где легче, дабы по мере роста совершенства перейти к более сложным делам. Дела же запланированы титанические, и в этом ячейка «Бесы» подобна Атланту, который только что поднялся с колен и готов расправить плечи…

«Следующий этап развития сумеречного гения – это мрачный инфернальный разум, – думал Савинков, озирая бородатую голову на подставке, баллоны и шланги под стеклянной доской и приборноаппаратный комплекс в глубине подвала. – Кропотливыми усилиями на протяжении десятков лет они вырастили злого демона революционной борьбы, и теперь он вырвался на волю».

Принялись обсуждать детали предстоящей боевой работы и связанные с ней технические сложности.

– Нужен ещё один человек, а лучше двое, чтобы не только стоял внизу, но таскал воду и пилил дрова. Вы отошли от технической работы и увлекли за собой Юсси, вы постоянно оказываетесь задействованы в обеспечении невидимки, – вещала голова. – Между тем ячейке нужны руки для дровяных работ. Найдите замену или трудитесь в перерывах между эксами.

– Опять пилить? – вздохнул Савинков.

– Пилите, Борис Викторович, колите. Будут дрова – будет и электричество, и икс-лучи, и невидимость, а там и царскую власть скинем, но без дров никудыть-ть-ть! – воздух свободно протекал через ротовую полость Кибальчича, позволяя ему издавать любые произвольные звуки. – Не можем же мы заставить дам заниматься тяжёлой работой – женщинам приличествует выполнять свой долг внизу: следить за приборами, отгонять пауков, осуществлять мероприятия гигиенического характера.

– Мы теперь можем закупать наколотые дрова в том количестве, какое нам потребуется, – рассудил Воглев с практичностью техника.

– Кто-то должен дежурить возле топки, – возразил Кибальчич. – Подкидывать поленья, заливать воду в бак, выгребать уголья и золу.

– С этим вполне справится молодая и сильная женщина, – сказал невидимка. – Предлагаю посвятить в нижние Аду Зальцберг.

По окончании всех голосований поистине судьбоносного собрания ячейки «Бесы» Савинков вышел на свежий воздух, чтобы перекурить. Отошёл к поленнице. Достал дареный слесарем портсигар. Постукал папироской по крышке. Прибил табак, замял мундштук, закусил папироску, чиркнул спичкой.

За ним следили!

Савинков обернулся.

– Как вы меня заметили? – донёсся голос из пустоты. – Мне казалось, я не произвёл ни звука. Учусь ходить, не глядя на прозрачную обувь. Учусь ходить тихо.

– Я вас почувствовал. Ощутил присутствие человека. Вам ведь случалось узнавать о чьём-нибудь близком присутствии за спиной?

– Пожалуй, – с сомнением произнесла пустота. – Остаётся надеяться, что другие не столь чутки.

– Женщины и дети с вами не согласятся. – Савинков без опаски мог говорить с невидимкой. Кусты сирени прикрывали от случайного прохожего несуразность их однобокого диалога. – Кроме того, большинство людей чует, когда на них смотрят. Направленный взгляд физически ощутим, вопреки своей бесплотности. Направленное в упор внимание толкает нервную систему.

– Об этом я не думал. Придётся не смотреть в затылок жертве, когда буду сзади подкрадываться.

– Лучше всего следить за людьми краем глаза. Когда невидимка крадётся и при этом косится, он может остаться незамеченным.

– Разумно, – Воглев добродушно засмеялся, что было на него совсем не похоже. – Докуривайте и идемте ко мне в комнату. Я хочу вам кое-что показать.

ПРИГОВОР

14 сентября 1903 года за совершение ряда тяжких преступлений против честных борцов за народное счастье по приговору Тайного Суда казнён начальник С.-Петербургской сыскной полиции статский советник Владимир Гаврилович Филиппов. Исполнение приговора твёрдо направлено и решительно осуществлено Невидимой Рукой Тайного Суда.

Справедливая кара постигнет любого Пса и Вампира отныне и повсеместно, где бы он ни находился и под какой охраной ни прятался. Мы отомстим за наших погибших товарищей!

С нами Народ, с нами Бог и Справедливость!

Тайный Суд партии «Народная Воля»

– Вы теперь и суд, и экзекутор? – Савинков едва не произнёс слово «палач», но вовремя спохватился.

– Теперь я незримый дух, кто меня остановит? – спросил нигилист и расхохотался. – Невидимость – это свобода! Свобода воли. Мы же теперь сами по себе. Вы помните, о чём мы только что голосовали?

– Но вы написали приговор до голосования, а значит, вынесли его задолго до общего решения, – возразил юрист.

– Я знал, что мою идею поддержат. Мы давно обсуждали кандидатуры с Николаем Ивановичем, строили планы, вырабатывали схемы проникновения и отступления. Никому из членов ячейки, кроме вас, предложение не было внове. Псы режима ненавистны решительно всем, даже ярым сторонникам режима.

Савинков покачал одобрительно головой, хмыкнул, прикинул шансы.

– А справитесь?

– Если я справился в магазине и скрылся посреди заполненной прохожими улицы, что помешает мне проникнуть в дом, пусть даже придётся перебить всю охрану? У меня есть невидимый пистолет.

– До первого выстрела, – сказал Савинков. – Потом его испачкает пороховой нагар, и он станет видимым.

– Возможно, – не стал спорить Воглев. – Но когда я начну стрелять, Филиппову будет поздно спасаться бегством.

– Что дальше? – спросил Савинков. – Пленение и смерть?

– Потом я брошу пистолет и уйду, – как о чём-то само собой разумеющимся заявил Воглев. – Меня ещё поймать надо.

Террорист всё продумал.

– Значит, завтра?

– Сегодня ночью, – горячо и быстро сказал Воглев. – Надо спешить. Я теряю невидимость.