К завтраку вышел пустой костюм. Аполлинария Львовна вздрогнула, настолько пугающей оказалась самодвижущаяся одежда без хозяина. Савинков же заметил висящие в воздухе красные пятна на месте глаз и туманно поблескивающий изгиб носоглотки. Вода, которую Воглев пил после облучения, не меняла коэффициента преломления вровень к воздуху, а именно их тождество, согласно теории Кибальчича, являлось залогом невидимости. Юрист не мог понять научных рассуждений учёной головы и охотно принимал их на веру. Он безрассудно верил во многие объяснения технических диковин, встреченных в подвале, поскольку не имел специального образования и обнаружил отсутствие необходимости вникать в теорию материальной части.

Савинков привстал из-за стола и протянул руку. Навстречу взметнулся рукав. Савинков ощутил крепкое пожатие. Троглодит оправился после процедуры и был полон сил.

– Доброе утро, Антон Аркадьевич!

– Прекрасный день, Борис Викторович, – бодро приветствовал костюм. – Уважаемая Аполлинария Львовна, желаю вам приятного аппетита.

– Bonjour, – бледно улыбнулась графиня.

– Сегодня на завтрак мясо, это хорошо, – костюм склонился над столом, блюдо жаркого взмыло само собой и переместилось к тарелке Воглева, накренилось, в воздухе повисла ложка, посыпались щедро отмеряемые куски, сильно запахло тимьяном, базиликом и мятой. – Обойдусь без гарнира, с вашего разрешения, Аполлинария Львовна.

– Bon appetit, cher enfant[25], – от растерянности графиня окончательно перешла на французский. Таким Воглева она не видела никогда, да и никто не видел: алчный, хищный, возбуждённый и… невидимый.

«Немного надо, чтобы старуха забыла русский язык, – мрачно подумал Савинков. – До какого дна салонного слабоумия выродилась наша аристократия. В Варшаву надо ехать, в Берлин, в Женеву – там вся сила».

Себе молодой борец за права рабочего класса положил по русскому обычаю отваренных на пару артишоков, спаржи, пикулей к водке, наполнил рюмку.

– А вот это верно, – поддержал Воглев. – Эх, не вижу повода не выпить!

– Повод как раз есть, но я его не вижу, – сострил Савинков, поднимая рюмку. – Ваше здоровье, Антон Аркадьевич!

Чокнулись. Рюмка невидимки взлетела над пустым воротником сорочки, опрокинулась. Прозрачная струя, против ожидания, не упала внутрь, а растеклась по зеву, закрутилась в нём и потекла вниз плоской струйкой.

«Вот как выглядит “залить за воротник”, – оцепенел Савинков. – Какие ещё причудливые знания придётся обрести в ячейке “Народной воли”? Не изменюсь ли я тут настолько, что товарищи откажутся принять меня, когда придёт время покинуть “Бесов”? Кем я стану к тому моменту? Ведь сойти с ума тут легче лёгкого».

Не обращая внимания на товарищей, Воглев принялся жадно жрать. Куски мяса крутились на языке, постепенно пачкая зубы, дёсна, щёки подливой, мало смываемой слюной, вращались, измельчались и проглатывались, отчего невидимка становился всё более приметным даже неопытному и невооружённому глазу. Марья зашла, чтобы по обыкновению своему безмолвно справиться, не нужно ли чего, но, узрев это непотребство, брезгливо отвернулась и тотчас вышла.

– Чувствуешь себя как заново родившимся, – прорычал троглодит, энергично орудуя вилкой и куском хлеба. – Хорошо быть богатым и успешным экспроприатором.

– Вы сегодня необычайно жовиальны, – пролепетала графиня, которая не притронулась к еде.

– Я принял стрихнин, – сказал Воглев.

На миг над столом повисла сосредоточенная тишина. Подпольщики размышляли, все ли непоправимые поступки уже совершены, или можно сделать ещё что-нибудь значительное.

– Но это же крысиный яд, – позволил себе напомнить Савинков.

– Сернокислый стрихнин – превосходное укрепляющее средство, если соблюдать дозу. Его рекомендовал Николай Иванович как тонизирующий препарат, усиливающий зрение, что мне сейчас жизненно важно. И действительно, я стал лучше видеть! И чувствовать запахи, – глубоко и с шумом втянул воздух невидимка. – Это усиливает аппетит!

Лишённый сегодня аппетита Савинков наколол на вилочку стебель спаржи, разрезал ножом на четыре части, задержал дыхание, отправил кусочек в рот и, не отрывая взгляд от тарелки, проглотил.

– Должно быть, хорошо быть богатым и вдобавок невидимым, – сказал он, чтобы поддержать разговор.

– Богатым, успешным и невидимым, – Воглев захохотал и на радостях налил ещё водки. – Знаете, что я передумал, лёжа в постели весь день? Как можно использовать моё новое качество? Эх, какие открываются просторы!

– О! – Савинков с интересом посмотрел на собеседника.

– Невидимому очень удобно распространять прокламации в присутственных местах.

– Но ведь прокламации не должны быть невидимыми, если предназначаются для того, чтобы их люди читали, – возразил юрист.

– И что же?

– Получается, они по воздуху летать будут?

– Да и пусть летают, а я ночью.

– Для этого вам придётся раздеваться, что в ненастную погоду приведёт к простуде. Сейчас осень на дворе.

– Можно наделать сколько угодно невидимой одежды, если освещать её эфирными лучами.

Савинков задумался. Факт, что сделать прозрачным можно всё, требуется лишь электричество и время, не приходил ему в голову.

– Так ведь можно сделать невидимыми револьвер и динамит.

От его слов графиня Морозова-Высоцкая дёрнулась, а Воглев прекратил чавкать.

– Я много думал об этом ещё в начале наших с Николаем Ивановичем опытов, – проговорил он с набитым ртом, проглотил и с жаром продолжил: – Невидимый револьвер, невидимый динамит с невидимым бикфордовым шнуром, обложенный невидимой картечью. Пронести в Сенат и взорвать посреди заседания. Невидимке можно всё!

– Допустимо ли это? – в один голос воскликнули Савинков и графиня, причём, Савинков с порицанием, а графиня с радостным ожиданием немедленного согласия.

И она его получила.

– Чтобы отомстить за всех наших, – твёрдо сказал Воглев, повторяя явно не в первый раз. – За всех казнённых и сосланных революционеров. За Софью Перовскую, за Желябова, за Кибальчича и всех остальных погубленных царским режимом.

«Вот что напела тебе голова», – подумал Савинков, на душе стало холодно и щекотно от развернувшихся пред ним масштабов террора.

– Пусть знают, что министров убить можно, а революционеров нельзя.

– А Государя? – Морозова-Высоцкая давно не выходила в свет, но многих из потенциальных жертв когда-то знала. – Не жалко?

– Николашку? Нет, не жалко.

Отрекшись от царя, нигилист-невидимка поднял рюмку.

– За террор!

Савинков не хотел, но поддержал его тост.

* * *

– Начнём сегодня! – взбодрённый водкой и стрихнином, Воглев горел жаждой действия. – К чёрту сидение в подвале, ограбим ювелирный магазин.

– Перкеле, – Юсси вытащил кисет и принялся набивать трубку. Он ещё не привык к невидимке, который после трапезы был не совсем прозрачный – ротовая полость и глотка висели над костюмом нечистым пятном, а сверху двигались в пустоте красные круги зрительного пигмента. Всё это производило на крестьянина удручающее действие, а энергичность Воглева и его дерзкие планы наводили на опасение, что товарищ не только переродился, но и повредился умом.

– Почему ювелирный? – осторожно спросил Савинков.

– Хочу подарить Аде бриллиантовое колье. Самое богатое, какого Зальцберг и на витрине не видела. Хочу увешать её с головы до ног побрякушками. А ты, Юсси, Марье подаришь.

– Не лучше ли взять банк? – рискуя показаться занудным, продолжал настаивать Савинков.

– Сейчас не лучше. Я уже думал. Банк пока слишком сложен для меня. Охрана, люди, двери, барьеры, хитрые запоры. Я должен привыкнуть к своему новому телу. Это очень непросто – брать что-нибудь невидимыми руками, а уж совершать ими мелкие движения, так лучше в темноте, так привычнее. Даже босиком ходить боязно, ног не видишь, не знаешь, куда ступаешь, вот-вот споткнёшься. Зажмуриваться тоже не помогает, веки-то у меня теперь прозрачные. Невольно видишь. Так что начнём мы лучше с того, что полегче. В ювелирный магазин зашёл, сложил товар с полок и витрин, да вышел. Одежду, обувь и пистолет я за день облучу до полной кондиции. Юсси, подготовь экипаж. Нам нужно будет на чём-то увезти краденое.

– Перкеле, – повторил финн, чиркнул спичкой и запалил в чашечке табак.