Савинков очнулся на незастеленном диване, в брюках и рубашке, с больной головой и неясными перспективами дальнейшей жизни.

«Каждое пробуждение становится мрачнее предыдущего». Ощущение щепки в водовороте, которую затягивает на дно омута, усиливалось.

В мансарде было душновато. Это значило, что солнце, несмотря на осеннюю пасмурную погоду, успело нагреть крышу. «Разгар дня, не иначе. Который сейчас час-то?» Идти к соратникам не хотелось. Савинков представлял, что его ждёт. Хотелось, чтобы этот тёмный кошмар остался где-нибудь далекодалеко. Ещё больше мечталось оказаться с Верой и детьми на берегу Женевского озера.

Вместо Веры он, спустившись в столовую, к немалому удивлению обнаружил собравшуюся уходить Аду Зальцберг.

«Что-то зачастила. Не иначе, как Центральный Комитет обнаружил следы нашей экспроприации и желает разделить пир победителей».

– Bonjour, – не нашёл Савинков ничего на сей момент галантнее, чтобы поздороваться с дамами.

Аполлинария Львовна устало кивнула, Ада значительно оживилась.

– Бонжур, мосье Ропшин. Вид у вас помятый. Прикладывались к бутылке?

– Немного, – соврал Савинков.

– Антона и вовсе не видно.

– Его и не должно быть видно, – на сей раз Савинков не покривил душой.

– Занедужил?

– Увы, да. Он сейчас отдыхает.

– Что же такое творится! Бедной девушке и поговорить-то не с кем. Проводите меня, – Ада попрощалась с графиней, широкими шагами пересекла комнату, постояла у дверей и тихонько вышла на веранду.

– Относительно завтрака справьтесь, пожалуйста, у Марьи сами, Борис Викторович, будьте любезны, – графиня вяло взмахнула пальцами. – Простите, mon cher ami.

Она пребывала в крайне расстроенных чувствах. Савинков поспешил удалиться, с одной стороны, не желая докучать Аполлинарии Львовне и зная, что из этого может произойти у нея мигрень; с другой, принимая приглашение Ады, хотя и без особого энтузиазма.

«Ждёт, что я за ней пойду, и убеждена в этом». Зальцберг и в самом деле переминалась с ноги на ногу на веранде.

– Идёмте же, – позвала она.

Они вышли под серое небо с клочковатыми пятнами дождевых туч и тёплый ветер.

– Куда, в самом деле, запропастился наш нелюдимый друг? – на востроносом лице блеснули два чёрных бриллианта.

– Лежит в постели. – На рассвете они втроём с Михелем и Юсси доставили невидимку в его комнату. Воглев не мог идти без поддержки и едва переставлял ноги. Он был невероятно тяжёл. С непривычки обнимать плотный воздух Савинков часть пути проделал с закрытыми глазами. Так возвращалось понимание, что ведёшь человека, а не странную пустоту. – Антон Аркадьевич действительно недужен.

– Вот как? – Ада взяла его под руку и прижалась бедром. – Тогда прогуляемся вместе, – от Ады несло волной горячего тела. Савинков едва удержался, чтобы не обнять её за талию. – Это из-за моей невинной шутки вчера он нажрался как свинья?

Она говорила и двигалась развязно и в то же время неловко. От этого всё у Зальцберг выходило нарочито и неприятно действовало на Савинкова, то есть раздражало и возбуждало одновременно.

– Антон Аркадьевич не ввёл меня в курс давешних ваших бесед, – изящно вывернулся юрист.

– Мы обсуждали спорный вопрос, возможна ли дружба между мужчиной и женщиной или она непременно сведётся к банальному взаимоотношению полов.

– К какому выводу вы пришли?

– Я считаю, что жизнь надо прожить так, чтобы в другой раз неповадно было, – расхохоталась Ада. В переливах её голоса звучало что-то вульгарное и дерзкое, почти грубое. – К чёрту жизнь!

«Нигилист – помесь дворовой девки с дьяконом», – вспомнил Савинков слова тестя. Глеб Иванович был человеком своеобразным и редко когда не бредил, но часто оказывался прав, как положено настоящему философу.

– То есть вы считаете, что невозможна дружба?

Ноги сами привели его к скамейке под соснами, где они оба сели, продолжая держаться вплотную.

– Золотые империалы – самые лучшие друзья барышни, – ответила Ада Зальцберг. – Мужчина, в лучшем случае, любовник, в худшем – муж.

– Вы были замужем?

– Я и сейчас формально замужем. Фактически же я – свободная женщина. Муж остался в черте оседлости.

– А дети есть?

– Не в детях счастье, – отмахнулась Ада. – Ради борьбы надо от близких, от всего, от себя отказаться. Вы готовы к этому, Борис?

– Семью бросить? – переспросил Савинков.

– К активной борьбе. Бомбу в карету – бдыщ! – Ада сверкнула глазами. – Как в восемьдесят седьмом.

«Ох уж эти барышни, – подумал Савинков. – Вечно они тоскуют по тому, чего никогда не знали».

– Вы, верно, скучаете по тем временам? – поинтересовался он, представляя голову Кибальчича на подставке с подведёнными под стеклянную доску трубками.

– Я? Нет! – воскликнула Ада. – Я хочу сделать новые времена. Наши.

Савинков вздохнул и смолчал.

– Что вы так вздыхаете?

– Не женское это дело.

– А какое женское? Записки передавать? Наскучило. Хватит!

Не находя приличествующих слов, Савинков покачал головой.

– Или вы считаете, что я синяя чулочница? Синяя, да? – продолжала наскакивать Зальцберг.

– Я считаю, что вы красная чулочница, – мягко отшутился Савинков.

– Красная чулочница, аха-ха-ха-ха, – нарочито захохотала Ада, запрокидывая голову.

«Хороша, чертовка, – Савинков непроизвольно проглотил слюну. – Только что же она передо мной представление устраивает? Нашлась тоже, синий чулок».

– У вас отыщется для меня время? – откровенно и недвусмысленно спросила Ада, в упор глядя ему в глаза.

– Я женат и люблю жену, – кротко ответил Савинков.

– Другими словами, мосье Ропшин слишком хорош для простой девушки из Шклова? – обиделась Ада.

– Я сказал правду.

– А я… А я, дура… – щёки её зарделись. – Тогда я пойду к Воглеву.

Она торопливо поднялась, прижимая к животу ридикюль.

– Не надо, – Савинков вскочил. – Не будите его.

– Вы не удержите меня, – зашипела Зальцберг, уворачиваясь, и заспешила к дому.

– Антону Аркадьевичу и впрямь нездоровится.

– Я хочу его видеть.

– Теперь этого не может никто.

– Что с ним случилось? Покажите мне его, – потребовала Зальцберг.

– Боюсь, это невозможно.

– Он жив? Где он?

– В своей комнате.

«Надо было сказать, что уехал», – спохватился Савинков, проклиная себя за недомыслие.

Аду было уже не остановить. Она почти бежала к даче. Савинков догнал возле крыльца, примирительно сказал:

– Хорошо, пойдёмте, но не пугайтесь.

– А что? – Ада была зла на него, но женское любопытство перебороло гнев. – Что он с собой сделал?

– Вы должны сохранить это в тайне.

– В тайне? – фыркнула Зальцберг, успокаиваясь. – Мало у меня тайн!

Они достигли комнаты Воглева, не встретив, к счастью, графини, которая заперлась в своих покоях. Савинков осторожно постучал. Ответом было неразборчивое мычание.

– Это я и Ада, она желает навестить вас.

– Войдите.

Савинков повернул ручку. Впустил Аду, зашёл и закрыл дверь. Почему-то не хотелось, чтобы о визите прознал кто-то ещё. Комната с занавешенным плотной шторой окном была погружена в сумрачный покой. На широкой кровати лежало под одеялом тело. Подушка с характерной вмятиной от головы казалась пустой. Естественно было предположить, что человек накрылся целиком, по-детски ища убежища от неласкового мира.

– Привет, пропащий друг, – с издевкой приветствовала его Ада, решив, что своими шутками довела троглодита до печали, и обретая от этого силу. – Никогда тебя таким не видела.

– И не увидишь, – раздался голос из пустоты.

Савинков, который знал, куда смотреть, заметил два висящих над подушкой красных кружка величиной с копейку – сохранившийся зрительный пигмент глазных яблок. Больше от невидимки ничего не осталось.

– Так и будешь валяться? – Ада подошла к кровати, Савинков придвинул стул, и она села. – Полтретьего на дворе.

– Я болен, – привычным тоном пробубнил Воглев. – Я встану потом.

– Вот дурак-то, – укорила Ада. – Так и проспишь всю жизнь. А мы с товарищем Ропшиным дискутируем о террорной борьбе и восемьдесят седьмом годе.

– А я размышляю о сгоревшей свечке.

Ада завертела носом. Она чуяла несообразность звучания голоса, но руководствовалась здравым смыслом и представляла собеседника забравшимся под одеяло.

– Тоже тема! – прыснула Ада. – Здоровый мужик валяется и грустит о сгоревшей свечке, искать вчерашний день ему вздумалось. И что же свечка?

– Есть свечка, жёлтая восковая палочка с палец толщиной, юная, глупая. Из неё торчит шнурок, ещё не опалённый жизнью, – Воглев заговорил ровным голосом, не сбиваясь и больше не пугаясь Ады. – Казалось бы, ничто не предвещает, а её берут чьи-то злые руки и подносят к огню. Свечка горит и не знает, почему с ней такое, за что? А её для потехи зажгли.

– Или к иконе поставить, – дополнил Савинков.

– Или в карты сыграть на чью-то жизнь, – добавила Ада.

– Дело не в этом, – спокойно возразил Воглев, заметно было, что он хорошо осмыслил своё умопостроение. – Свечка не знает. Она сгорает, будучи уверенной, что именно для этого произвели её. Все события, происходящие со свечкой, носят необратимый характер. В этом её драма, её фатум, её рок. Никогда, больше никогда эта лужица воска с чёрным скрюченным огарком не станет стройной, нарядной свечкой. Никогда она не обратится в своё прежнее состояние. Законы физики не позволят.

– Да чтой-то ты, Антон, несёшь? – встрепенулась Зальцберг. – Никогда таким не был. Вылезай!

Она откинула одеяло, чтобы вытащить на свет божий приунывшего товарища, но обнаружила пустую постель.

Ада вскрикнула. Савинков и сам дёрнулся, настолько неожиданным было зрелище.

В комнате раздался довольный смех троглодита.

– Ну что, теперь я выгляжу лучше?

– Ты где? – возмутилась Ада. – Вылезай!

– Я перед тобой. Помнишь, мы вчера говорили про эксперимент? Теперь я невидимый человек.

– Врёшь.

– Дотронься до меня.

Ада осторожно протянула руку к кровати. На полпути ладонь упёрлась в воздух. Быстро отдёрнулась. Машинально протёрла руку о юбку. Прижала ко рту.

– Не бойся.

– Я… Ой. Что это было?

– Волосы на животе.

– Ой…

– Я сделал как обещал.

– А когда ты станешь видимым?

– Обратного пути нет. В этом смысл притчи про сгоревшую свечку.

Ада неподвижно сидела, прижав ладонь ко рту. Она стремительно побледнела.

– Теперь я перестал не нравиться девушкам, – злорадно напомнил Воглев.

– Не злись, – попросила Ада.

– Не злюсь.

– Я думала, ты забыл.

– Ничего не забыл, но больше не вспомню.

– Я пойду.

Ада неуверенно встала, сделала несколько шагов, оглянулась и увидела только высокого худого мужчину, стоящего возле пустой кровати.

– Прости, – она зарыдала и выбежала из комнаты.

Савинков последовал за ней.

– Я зайду попозже, – сказал он.

– Всегда рад, – ответила пустота. – Да я сам скоро встану. Опиум перестал действовать.

Во дворе Ада разговаривала с Ежовым. Савинков выругался про себя и поспешил к ним, но вмешательство не требовалось. Ада убегала.

– Встретимся завтра, – весело и слегка удивлённо пытался примириться Ежов.

– Не завтра! Не со мной! – закричала Зальцберг и почти побежала к калитке.

Ежов проводил её оторопелым взглядом.

– Что с ней? – воскликнул он, пожимая Савинкову руку. – Что ты за порчу на неё навёл, камрад?

– Какая тут порча…

– Любовная. Всё лето видел, как наш инженер по ней терзается. Кстати, где он?

– В постели. Занедужил немного.

– Любовная лихорадка? – мордочка Ежова сморщилась в весёлый кукиш.

– Слёг и велел не будить.

– Вот и я о чём! Даже о борьбе позабыл в пылу страсти. И правильно, ибо что такое народная трагедия по сравнению с сердечной драмой?

– Тлен, – бросил Савинков.

Друзья пошли к дому.

Начался дождь.

– Так меня, – твердила Ада Зальцберг. – Так! За что?

Она частила каблучками по дощатой мостовой. Сдуваемые встречным ветром слёзы брызгали из глаз.