Несколько часов спустя

— Марк, пожалуйста, скажи, что ты меня слышишь, — голос был настойчивым, и мешал спать. А спать хотелось… Во сне было не больно. И не было этих криков. Воспоминаний. Но человек настаивал, чтобы я ему ответил. И, судя по интонации, этот человек нервничал больше меня.

— Слышу, — отозвался я, поморщившись и открыв глаза. — Ты орёшь тут уже несколько минут, мешая мне выспаться.

— Слава богу, очнулся, — фыркнул Том, и я заметил в его глазах тревогу. — Марк, ты помнишь, что случилось?

— Началось, — закатил я глаза. — Очередная проверка, в своём ли я уме? Помню. Турбулентность ясного неба. Потеря управления и ног. Потом отключившееся сознание, и судя по белым стенам вокруг, я снова в больнице. Что я упустил?

— В целом, ничего, — покорно кивнул Том, — как твои ноги?

— На месте.

— Марк, я серьёзно. Врачи сказали…

— Врачи сказали, что из-за сильного удара и болевого синдрома я временно потерял чувствительность. Рефлексы в норме, движения есть. Зажаты нервы — но скоро всё войдёт в норму.

На самом деле мне было страшно, но я не подавал виду. Страшно не за ноги. А за то, что могло произойти дальше.

— Леон справился? — тихо спросил я, хотя в глубине души знал ответ.

— Да. Посадил самолёт без единой ошибки. Вёл себя хладнокровно — так, будто не от него зависело… Всё. Вообще всё.

— Я говорил тебе, что твой сын ещё себя покажет. Говорил, что ты несправедлив к нему? Надеюсь, что сейчас ты меня услышал.

Или не меня. Кажется, второй раз в моей жизни небо не намекает, а прямо говорит нашим близким — что нужно порой нужно остановиться и послушать. Себя и своё окружение.

— Как Каролина? — перевёл тему Том.

— Я не видел её. Сейчас она с Леоном.

Я улыбнулся и отвёл взгляд.

— Ты улыбаешься, потому что рад, что с Каролиной всё в порядке или потому, что знаешь то, чего не знаю я?

— Какая сложная фраза, — хмыкнул я. — Том, у тебя есть удивительная способность абсолютно не замечать того, что происходит вокруг.

— Да у меня времени нет на то, чтобы этим заниматься! — взорвался друг. — Постоянно что-то происходит! И сейчас опять — что с тобой делать? Где мне искать пилота?

— Зачем тебе пилот? Я же сказал, что со мной всё будет в порядке.

— Настолько быстро, что ты готов вечером вновь уйти на рейс?

— А меня выпишут к вечеру?

— Марк, честное слово, ты неисправим.

А что мне оставалось делать? Впадать в отчаяние? Я всегда знал, что травма, полученная в далёком прошлом, может о себе напомнить. Каждый год я проходил обследования, отчаянно молясь, чтобы всё было хорошо. Врачи просили быть осторожным — любая травма, даже мелкая, могла вернуть меня в инвалидное кресло. И я честно обещал им не прыгать с подоконников и не лазить по горам.

Кто же знал, что самолёт взбрыкнет подо мной!

Дверь палаты осторожно отворилась, и вошла Кейт.

— Марк…

— Я оставлю вас, — поспешно произнёс Том. — Поговорим позже.

Я кивнул, слыша, как закрывается дверь.

— Дорогая, со мной всё хорошо, — опередил я вопросы жены, которая, кажется, уже была на грани истерики.

— Я не ожидала услышать ничего другого, — всхлипнула она, присаживаясь на край больничной койки. — Не надо двигаться! — испуганно воскликнула она. — Пожалуйста. Вдруг ты сделаешь себе хуже.

— Не сделаю. Дорогая, честное слово, всё в порядке. Сильный удар, пережаты нервы. Немного времени, и я снова буду бегать.

— Бегать? — Кейт улыбнулась. — Странно, что ты не сказал «летать».

— И летать тоже. Кто тебе рассказал?

— Леон. Он сказал, что ты получил травму, и тебя везут в больницу. Честное слово, он был так напуган… Я словно вернулась в прошлое. В то страшное прошлое, в котором…

— Я сидел в инвалидном кресле? — тихо подсказал я.

Она судорожно кивнула и сжала мою ладонь в своей.

— Я не хочу вспоминать то время. И дело не в инвалидном кресле. Дело в тебе. Ты был замкнутым, злым. Ты вёл себя так, будто на тебя одного обрушился весь мир. И я не знала, как достучаться до тебя.

— Я помню. Помню, каким был тогда. Помню, как прогонял тебя. Как грубил. Как раз за разом отвергал тебя и твою помощь. И даже помню, как говорил, что лучше бы я погиб вместе со всеми.

— Ты не имел права так говорить. Особенно мне, — её голос слегка дрогнул. — Главное, что ты жив. Остальное не имеет такого значения.

— Я люблю тебя намного сильнее, чем ты представляешь.

— А любовь побеждает любой страх, — добавила она тихо.

А я удивленно посмотрел на жену.

— Хорошо, почти любой, — мягко улыбнулась она. — Но всё же — я сажусь с тобой в самолёт. Только с тобой.

— И за это я тебе благодарен. Я больше не тот, кем был раньше. Даже если ноги не будут меня слушаться, даже если я не смогу поднимать в воздух самолёт — я не сбегу. Ни от себя, ни от проблем. И не впаду в отчаяние. Потому что… Полёты для меня — целая жизнь. Я не могу этого отрицать. Но без тебя эта жизнь мне не нужна. Без тебя и без Каролины.

— Приятно это слышать, — хмыкнула Кейт. — И меня весьма радует, что слышу это не в свои девяносто лет.

— В девяносто я найду слова достойнее.

Я пошевелился и поморщился — чувствительность возвращалась, но вместе с ней возвращалась и боль.

— Ты можешь хотя бы сейчас полежать спокойно? Или тебя нужно привязать?

— И запереть дверь в палату, — мечтательно произнёс я. — Твои фантазии мне нравятся, вот только тебе придётся взять на себя…

— Марк! — Кейт рассмеялась. — О чём ты думаешь?

— Если я скажу, о чём я думаю, ты сама закроешь дверь. Но вообще, раз уж я временно нетрудоспособен и лежу, ничего не делая, я хотел с тобой обсудить нашу дочь.

— И её отношения с Леоном?

— Ты в курсе?

— А ты?

Я ухмыльнулся.

— Вот и поговорили. Не сказать, что в курсе. Но вижу. Вижу, как она смотрит на него украдкой. Слышу, как меняется её голос, когда она разговаривает с ним. Вижу, как она злится, когда он провоцирует её, но никуда не уходит.

— Ты думаешь, что?..

— Они как два магнита, — продолжил я, словно не слыша слова жены. — Притягиваются всеми силами. Но стоит им сблизиться — они тут же отталкиваются. Как будто боятся того, что может произойти.

— Я не хочу, чтобы Каролина страдала, — тихо прошептала Кейт.

— Я тоже. Но, кажется, без него она страдает больше. С ним — её глаза горят. Дорогая, Каролина — не ты. И не я. У неё свой путь. И мы не знаем, куда он её заведёт. Возможно, Леон импульсивный и взбалмошный, но он очень сильный. Возможно, именно он — та самая опора, которой не хватает нашей дочери.

— Очень хотелось бы верить в то, что ты прав.

— Я всегда прав, — невозмутимо отозвался я. — Я просто хотел попросить тебя — если ты заметишь, что наша дочь нуждается в разговоре, то только ты знаешь, как именно его начать.

Кейт молча кивнула. Она поняла, о чём я её просил. Потому что только у неё получается говорить с близкими так, чтобы они не закрывались. И только она знает о том, как страшно терять близкого человека.

Поэтому она чувствует, как найти ту самую нить — которая связывает страх и надежду, боль и любовь.

— А ты? — мягко сжала она мою ладонь. — Ты поговоришь с Томом? Или сразу с Леоном?

— Леон не нуждается в моих словах. Как и не нуждается в словах отца. Он нуждается в человеке, который будет смотреть на него, не требуя быть тем, кем он не является. Каролина увидела в нём человека. И с того самого момента Леон изменился. Он перестал вести себя, как ребенок. Иногда, чтобы стать настоящим мужчиной, рядом должна быть хорошая женщина.

— Женщина, — фыркнула Кейт. — Каролине всего лишь двадцать, а ты говоришь о ней так, как будто ей уже за сорок.

— Я не говорю о возрасте. Я говорю о силе духа. И у нашей дочери той самой силы хватит. Как однажды хватило тебе. Каролина не пытается изменить Леона. Не пытается сделать его кем-то другим. Она видит его. Чувствует. Так же видела и чувствовала меня ты.

— Я боюсь, — призналась Кейт. — Что такой, как он, разобьёт ей сердце. Или она разобьёт его.

— Или они оба разобьются о непробиваемые стены друг друга. Но иногда стены дают трещины, и сквозь них проникает свет. Я не знаю, справятся ли они. Но они достойны того, чтобы попытаться.

Воцарилось молчание, в котором я погрузился в воспоминания. О том, как когда-то я тоже был упрямым и уверенным в том, что против меня весь мир.

Рядом со мной была Кейт. Она не требовала от меня стать другим. Она не настаивала. Она ждала.

И сквозь тернистый путь ожидания привели её к тому, что у нас есть сейчас.