Свадьба была назначена на последнюю субботу октября в тот самый день, когда, по словам Уны, «осень уже прощается, а зима еще не наступила, и в этом есть что-то правильное». Я не совсем поняла, что именно она имела в виду, но спорить не стала. Уна вообще в последние дни говорила загадками, суетилась, бегала, что-то шила, перешивала и снова шила, и от этого в доме стоял непрерывный стрекот швейной машинки.

Поместье Варг преобразилось. Я не знала, как Уне это удалось, но к утру субботы старый дом выглядел так, словно и не было ни пожара, ни нападения, ни долгих лет запустения. Окна сияли чистотой. На подоконниках стояли горшки с поздними темно-фиолетовыми астрами, почти черными. Вдоль дорожки, ведущей к воротам, выстроились фонарики из тыкв, которые Уна вырезала всю ночь, и теперь они скалились в темноту беззубыми ртами, в которых дрожали огоньки свечей. А над входной дверью красовалась гирлянда из дубовых листьев и рябиновых гроздьев, состоящая из алых, золотых и багряных цветов.

— Уна, — сказала я, выйдя на крыльцо и оглядывая это великолепие, — ты волшебница.

— Я не волшебница, — отозвалась она, поправляя гирлянду. — Я просто старая женщина, которая хочет, чтобы у ее госпожи была приличная свадьба. А не то, что обычно бывает, когда женятся в спешке.

— Мы не в спешке. Мы ждали целых три недели.

— Три недели очень маленький срок для подготовки свадьбы. За три недели невозможно даже выбрать скатерть.

— Скатерти у нас есть. Те самые, фамильные. Которые пережили пожар.

— Они все в пятнах!

— Это не пятна. Это история.

Уна фыркнула и скрылась в доме, а я осталась стоять на крыльце, глядя, как над восточным полем поднимается солнце. Поле всё еще было черным, но теперь на нем виднелись первые зеленые ростки, с помощью моей магии понемногу земля возвращалась к жизни. К весне здесь снова будет пшеница. Или ячмень. Или что-то еще, что я решу посадить. Теперь это было мое поле. Мое и Грраша. И никто не мог у нас его отнять.

Церемония должна была состояться в полдень. Я стояла перед зеркалом в своей спальне и пыталась справиться с волосами. Они, как всегда, не слушались — вились, пушились, выбивались из прически. Уна колдовала надо мной битый час, и результат был… приемлемым. Волосы были уложены в сложный узел на затылке, украшенный веточкой рябины и маленькими серебряными заколками — фамильными, варговскими.

Платье было темно-зеленым — под цвет моих глаз. Простое, без кринолина и турнюров, с длинными рукавами и вышивкой по подолу. Уна расшила его колосьями и цветами — теми самыми, что росли в нашем саду. Я посмотрела на себя в зеркало и вдруг увидела не просто Арьяну Варг, обедневшую ведьму с вечно дрожащими руками. Я увидела женщину, которая прошла через огонь, через магию, через суд — и выжила. Женщину, которая выходила замуж за орка. Женщину, которая была счастлива.

— Ты красивая, — тихо сказала я своему отражению. — Кто бы мог подумать.

Отражение не ответило, но мне показалось, что оно улыбнулось.

Гости начали собираться за час до полудня. Их было, но каждый пришел с подарком. Трактирщик принес бочонок медовухи. Жена кузнеца — расшитое полотенце. Староста — огромный пирог с зайчатиной, который едва уместился на столе. Даже госпожа Тисса, вдова аптекаря, явилась, правда, держалась на почтительном расстоянии от Грраша и вздрагивала каждый раз, когда он улыбался.

— Я практиковался, — сказал ей Грраш, демонстрируя ту самую улыбку, которую я учила его изображать. — Госпожа Варг говорит, что у меня прогресс.

— О да, — пролепетала госпожа Тисса. — Определенно. Очень… впечатляюще. Особенно зубы. Такие… ровные.

— Благодарю. Я их подпиливаю.

Госпожа Тисса побледнела и ретировалась к столу с закусками.

Я подошла к Гррашу и взяла его под руку.

— Ты опять ее напугал.

— Я сказал правду. Разве честность не является добродетелью?

— У людей честность иногда уступает место тактичности.

— Это нерационально.

— Это по-человечески. Привыкай.

Он посмотрел на меня и улыбнулся, на этот раз без всяких тренировок, просто, потому что ему этого хотелось.

— Я привыкаю. Третью неделю. Прогресс налицо.

— Прогресс на лице, — поправила я и коснулась его щеки. — Буквально.

А потом начались споры.

Главный спор разгорелся между шаманом и священником. Шаман — старый орк с лицом, покрытым ритуальными шрамами, — прибыл из Степи по личному приглашению Грраша. Он был облачен в церемониальное одеяние из шкур и перьев, а в руках держал посох, увенчанный черепом какого-то мелкого зверька. Священник — отец Бенедикт, пухлый человеческий старичок в потертой рясе, — представлял местную церковь. Они встретились у алтаря, который мы соорудили из двух досок и старой скатерти, и немедленно начали выяснять, чья религия главнее.

— Обряд должен проводить я, — заявил отец Бенедикт, поправляя епитрахиль*. — В конце концов, мы находимся на человеческой земле, и невеста — человек.

— Невеста — человек, — согласился шаман, и его голос прозвучал как раскат далекого грома. — Но жених — сын Степи. И земля, на которой мы стоим, принадлежит не людям и не оркам. Она принадлежит духам. А духов слышу только я.

— Каких еще духов? — насторожился священник.

— Духов ветра. Духов земли. Духов предков. — Шаман обвел посохом поляну. — Они здесь. Они ждут. Им нужно подношение.

— Подношение? — Священник побледнел. — Какое подношение?

— Кровь. Немного. Символически.

— Кровь?! На свадьбе?!

— Это степная традиция. Жених и невеста смешивают кровь и дают клятву на крови. Это скрепляет союз сильнее любых бумаг.

— Это варварство! — возопил отец Бенедикт. — У нас, у людей, брак скрепляется молитвой и благословением Господним, а не кровопусканием!

— Молитва — это хорошо, — задумчиво произнес шаман. — Но кровь лучше. Кровь — это жизнь. А жизнь — это дар. А дар…

— Хватит! — сказала я, вставая между ними. — У нас будет два обряда. Сначала — человеческий, с молитвой и благословением. Потом — степной, с кровью и духами. А если вы не договоритесь, я проведу обряд сама. У меня есть опыт силового захвата.

Священник и шаман переглянулись. Потом посмотрели на меня. Потом на Грраша, который стоял рядом и с интересом наблюдал за дискуссией.

— Она может, — подтвердил Грраш. — Я свидетель.

После этого споры прекратились.

Человеческий обряд прошел быстро и трогательно. Отец Бенедикт прочитал молитву, осенил нас знамением и даже прослезился, когда произносил слова о «любви, которая не знает границ». Шаман стоял в стороне, скрестив руки на груди, и ждал своей очереди. По его лицу блуждала скептическая усмешка, но, когда священник закончил, он вежливо кивнул и сказал: «Неплохо. Для человеческого обряда».

Степной обряд был… другим.

Шаман велел нам встать лицом друг к другу и взяться за руки. Потом извлек откуда-то из складок одеяния маленький ритуальный нож — костяной, с резной рукоятью.

— Левые ладони, — скомандовал он.

Я протянула руку. Грраш — тоже. Шаман сделал крошечный надрез на моей ладони, потом — на его. Смешал кровь, соединил наши руки и начал читать заклинание на старостепном. Его голос взлетал и падал, и слова были древними, гортанными, но в них слышалась музыка — та самая, которую я впервые услышала в библиотеке, когда Грраш читал эпос о любви и степных цветах.

Потом шаман замолчал и посыпал наши соединенные руки какой-то смесью из трав и произнес:

— Духи услышали. Союз скреплен. Теперь вы — одна кровь.

— Вот и всё, — прошептал Грраш, глядя на меня. — Теперь ты моя жена.

— А ты мой муж.

Мы рассмеялись, не разнимая рук. Шаман покачал головой и пробормотал что-то о «странных людях и еще более странных орках».

А потом настало время подарков.

Гости дарили нам кто что мог: полотенца, горшки, расшитые скатерти. Трактирщик преподнес годовой запас медовухи. Староста — именной сертификат на бесплатную муку с деревенской мельницы. Кузнец (тот самый, которого я ударила сковородой) вручил нам новую сковороду — чугунную, тяжелую, с надписью «Для защиты семейного очага».

— Это чтобы у вас всегда была под рукой, — сказал он, потирая затылок. — В хозяйстве пригодится. И для защиты. Я знаю, о чем говорю.

Я приняла сковороду с достоинством.

— Благодарю. Обещаю использовать только в мирных целях.

— В мирных целях она тоже хорошо работает, — заметил Грраш. — Я проверял. На керамике.

И тут он взял слово.

— У меня тоже есть подарок, — сказал он, и все затихли. — Невесте. Или, точнее, уже жене.

Он извлек из кармана небольшой футляр — темно-синий, с серебряной застежкой. Открыл его. Внутри, на бархатной подушечке, лежали очки.

Это были не те очки, что разбились во время нападения. Эти были новыми — тонкая золотая оправа, чуть затемненные стекла, изящные дужки. Почти такие же, как те, что он носил раньше. Но не совсем.

— Это мои очки, — сказал Грраш. — То есть это копия моих очков. Я заказал их специально.

Я взяла футляр дрожащими руками.

— Но у меня хорошее зрение. Зачем мне…

— Это не для того, чтобы лучше видеть. — Он помолчал, подбирая слова. — В моей культуре есть обычай. Когда воин берет жену, он дарит ей часть своего снаряжения. Меч, или щит, или шлем. Это символ доверия. Символ того, что он вверяет ей свою жизнь.

Он взял очки из футляра и осторожно надел их на меня.

— Я не воин. У меня нет меча и нет щита. Но у меня есть очки. Я смотрю на мир сквозь них. Я вижу сквозь них законы, параграфы, факты. И теперь я хочу, чтобы ты тоже смотрела на мир моими глазами. Иногда. Когда захочешь меня понять.

Я поднесла руку к очкам. Стекла были чуть затемненными — мир сквозь них казался мягче, спокойнее, словно приглушенным. Или, может быть, это слезы застилали мне глаза.

— Они тебе идут, — сказал Грраш.

— Я похожа на бюрократа?

— Ты похожа на мою жену. Этого достаточно.

Я сняла очки, аккуратно убрала их в футляр и спрятала в карман платья. Потом обняла его — крепко, насколько хватало сил.

— Это лучший подарок, — прошептала я ему на ухо. — Лучше, чем сковорода.

— Сковорода тоже хорошая. Но очки практичнее.

— Конечно. Они же не бьют по голове.

— Зато они позволяют читать мелкий шрифт. Это тоже своего рода оружие.

Я рассмеялась и отстранилась. А потом пришло время тостов.

Говорили многие. Староста сказал речь о «культурной интеграции» и о том, что Сухие Камни теперь войдут в историю. Трактирщик пожелал нам «столько детей, сколько листьев на дубе». Уна всхлипнула и сказала, что «лучшей госпожи у нее никогда не было, а орк — так вообще золото». Грраш произнес короткий тост, состоявший ровно из одного параграфа — того самого, первого, о семье как высшей ценности.

А потом встала я.

— Говорят, орки — варвары, — начала я, обводя взглядом гостей. — Говорят, что они дикие, грубые, жестокие. Что они едят сырое мясо и спят на шкурах. Я тоже так думала. Пока не встретила одного конкретного орка.

Я посмотрела на Грраша. Он сидел за столом, поправляя новые очки, точно такие же, как те, что лежали в футляре у меня в кармане.

— И знаете, что я обнаружила? — продолжала я. — Что орки действительно варвары. Но не потому, что они едят сырое мясо. А потому, что они едят керамические тарелки. Вместе с пирогом. Потому что «керамика богата минералами».

По толпе пробежал смешок. Грраш улыбнулся.

— И еще я обнаружила, что орки — варвары, потому что они бросают в своих невест канцелярские кнопки. В учебных целях. Чтобы научить их заполнять исковые заявления под давлением.

Смех стал громче.

— Но самый страшный варвар, — сказала я, — это не тот, кто ест тарелки. И не тот, кто бросает кнопки. Самый страшный варвар — это бюрократ, который заставил меня заполнить декларацию о доходах, прежде чем поцеловать!

Грянул хохот. Грраш смеялся вместе со всеми — тем самым горловым смехом, который я так любила.

— Так что да, — закончила я, поднимая кружку с медовухой, — орки — варвары. Но я люблю одного конкретного варвара. И буду любить его до конца своих дней. Даже если он заставит меня заполнить еще тысячу деклараций.

— Декларация была одна, — заметил Грраш. — И ты заполнила ее с ошибками.

— Я знаю. Но ты всё равно на мне женился.

— Потому что любовь не подчиняется параграфам.

— За это и выпьем!

Мы выпили. А потом Грраш встал, взял меня за руку и сказал:

— А теперь салют, — объявил Грраш, и в его голосе мне послышалось плохо скрытое торжество.

— Какой салют? — Я недоверчиво прищурилась.

— Свадебный. Степная традиция.

Старый орк с ритуальными шрамами на лице выступил вперёд. В руках у него был не ящик с порохом, а небольшой кожаный мешочек, расшитый бисером и перьями. Шаман развязал его и бережно высыпал на ладонь горсть семян. Они были крошечные, тёмные, но внутри каждого пульсировала едва заметная алая искра, словно тлеющий уголёк.

— Это не простые семена, — пояснил Грраш, заметив мой недоумённый взгляд. — Это «Огненные слёзы». Редкое степное растение. В обычных условиях оно цветёт раз в десять лет, и его цветение длится всего одну ночь. Но с правильным катализатором...

— Каким катализатором? — перебила я, уже предчувствуя ответ.

— «Ускоритель роста-5», — невозмутимо произнёс он, поправляя очки. — Тот самый, что ты пыталась провезти через таможню. Я конфисковал остатки со склада Ратмира, переработал и добавил стабилизатор. Получилось безопасно. Почти.

— Почти?! — Я возмущённо всплеснула руками. — Ты сделал свадебный салют из контрабандных удобрений?

— Это рационально, — пожал плечами Грраш. — Вещества всё равно подлежали утилизации. А так — и утилизация, и красивый финал. Двойная польза.

Я хотела возразить, но шаман уже начал ритуал. Он поднял руку к небу и запел — низко, гортанно, на старостепном. Семена на его ладони задрожали, налились алым светом, а затем одно за другим взмыли в воздух.

Это было не похоже на обычный фейерверк. Семена поднимались медленно, словно нехотя, оставляя за собой тонкие светящиеся нити. На высоте птичьего полёта они лопались — беззвучно, но ослепительно ярко, — и из каждого распускался огромный призрачный цветок. Алые лепестки, золотые тычинки, серебристая пыльца, медленно оседающая на землю. Небо над поместьем Варг расцвело, как степная долина после дождя.

Гости ахнули. Дети завизжали от восторга. Госпожа Тисса, забыв о своих страхах, захлопала в ладоши. А я стояла, запрокинув голову, и не могла отвести взгляд от этой рукотворной магии.

— Они похожи на «Степную кровь», — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Я знал, что тебе понравится, — тихо ответил Грраш, обнимая меня за плечи. — Это тоже своего рода «Степная кровь». Только выращенная на удобрениях, которые ты так отчаянно везла через границу. Полный круг, не находишь?

Я рассмеялась сквозь слёзы и уткнулась лицом в его плечо. Полный круг. Действительно. Всё, что началось с контрабанды и таможни, закончилось здесь — светом, магией и любовью.

А небо над нами всё цвело и цвело, рассыпая на землю серебристую пыльцу, и где-то в вышине распускались всё новые и новые огненные цветы — такие же упрямые и прекрасные, как наша с Гррашем история.

* Епитрахиль — это главная принадлежность богослужебного облачения православного священника и епископа, представляющая собой длинную ленту, которая огибает шею и двумя концами спускается на грудь.