Женя

— Мамочка, я замерз, — хнычет Кирюшка следующим утром по пути в садик. — Мне холодно…

Сердце щемит от боли за моего малыша. На глаза наворачиваются слезы, а кулаки сжимаются от злости и бессилия.

У маминой квартиры есть один большой недостаток — она находится в отдалении от остановки. До нее нужно идти пешком десять минут. А с маленьким ребенком — все пятнадцать. И примерно двадцать — ехать на маршрутке до садика.

Вещи, которые я вчера схватила, удирая от взбесившегося мужа, совершенно не подходят для такой морозной погоды. И, разумеется, Кирюшка ожидаемо мерзнет. Я и сама продрогла в этом легком пальто. Хорошо, хоть смогла отыскать в шкафу старые носки да джинсы. Иначе бы я и ста метров не прошла во вчерашнем одеянии.

— Сынок, — торможу и присаживаюсь на корточки, заглядывая в любимые глазки. — Сегодня придется потерпеть. А завтра я постараюсь съездить и забрать из дома наши вещи.

— Не надо, — отчаянно мотает головой. — Я боюсь…

— Не бойся. Мы со всем справимся.

Целую раскрасневшиеся щеки, и мы продолжаем наш путь, но уже через каких-то пять минут чувствую, как от холода колотит все тело. Что говорить про маленького ребенка…

— Мамочка, давай зайдем погреться? — дрожит мой котенок. — Пожалуйста…

Надеюсь, Кононов, для тебя приготовлен отдельный котел в аду… И черти тебя будут драть с удвоенной силой за страдания моего ребенка…

На глаза попадается вывеска пекарни, которая, о, чудо, уже оказывается открытой. Мы заходим с сыном внутрь, и нас тут же атакуют ароматы свежей выпечки.

— Мммм, как вкусно пахнет, — с надеждой тянет сыночек.

Витрина притягивает взгляд, и я не удерживаюсь — беру наш любимый с Кирюшкой пирог с яблоком и вишней и рогалик с маком.

Согревшиеся и повеселевшие, выйдя из пекарни, мы с сыном прибавляем шаг, по пути лакомясь вкусной сдобой. И как раз успеваем запрыгнуть в подошедшую маршрутку.

— А это вечером мы с тобой чай попьем, — бормочу на ушко, усаживая малыша к себе на колени, а сверху водружая пакет с пирогом.

— Договорились!

В раздевалку залетаем как раз в тот момент, когда начинают раздавать завтрак. Помогаю сыну переодеться и подталкиваю в группу.

— Я тебя очень люблю, мамочка, — Кирюшка виснет у меня на шее. — Не ходи к папе. Я лучше потерплю…

— Все будет хорошо, сынок. Не бойся. Иди, завтракай и играй с ребятками.

Чмокаю малыша в пухлую сладкую щечку, и Кирюшка уносится к детям. Я очень надеюсь, что он сможет отвлечься от того кошмара, что произошел с ним вчера.

Предупреждаю воспитателя, чтобы ни под каким предлогом не отдавала сына мужу, если вдруг Володя заявится в группу. Я, конечно, сомневаюсь в этом, потому что наш бравый отец за все время, что Кир посещает этот сад, был здесь ровно ноль раз. У меня даже большие сомнения, знает ли он, где находится садик, но береженого Бог бережет.

— Это, конечно, нарушение закона, но я сделаю все, что смогу, — со всей серьезностью кивает воспитатель. — Сама прошла через развод. Не волнуйтесь, Евгения Львовна, мы за Кирюшку горой стоять будем. И сразу же вам позвоним, если что-то случится.

В любой другой ситуации я бы с удовольствием повалялась с сыном дома, мы бы посмотрели бы мультики и попили чай с пирогом…

Но у меня в кармане две тысячи рублей, и я не имею возможности расслабляться.

Мне нужна работа.

С этими мыслями я выхожу за пределы территории садика. И натыкаюсь на каменное тело.

В ноздри забивается знакомый запах. Ужас и животный страх парализуют тело. Часто дышу, как загнанная лошадь, и медленно скольжу взглядом вверх, пока не натыкаюсь на кривую ухмылку и сощуренный торжествующий взгляд.

— Ну, здравствуй… жена, — последнее слово муж выплевывает как ругательство. — А, ну-ка, пойдем, поговорим.