20 июля 1941 года немецкое радио и газета «Фелькишер беобахтер» сообщили о том, что сын Сталина, Яков, находится в плену. Не трудно представить, какой это был удар для Сталина – как отца и как Верховного Главнокомандующего, человека, как говорится, на виду у всего мира. Его, несомненно, потряс не только сам факт пленения и угрозы гибели сына, но и беспокойство – как поведет себя Яков, находясь в руках врага.

О пребывании Якова в плену и о его гибели написано много и еще больше ходит всевозможных слухов.

Я пересказываю некоторые отрывки (в основном документы) из разных публикаций; вместе с другими собранными мною сведениями они, надеюсь, дадут наконец более полное представление о пленении и гибели Якова и помогут читателям избавиться от всевозможных домыслов по этому поводу. К тому же наша разведка выяснила подробности пленения Якова и даже добыла протоколы его допросов в немецком плену.

Вот сокращенная копия протокола первого допроса сына Сталина, который вели в штабе армии генерал Клюге, майор Голтерс и капитан Ройшле 18.07.1941 года. Поскольку допрашивали двое, то некоторые их вопросы поставлены в третьем лице:

– Ваше имя?

– Яков.

– А фамилия?

– Джугашвили.

– Вы являетесь родственником Председателя Совета Народных Комиссаров?

– Я его старший сын.

– Вы говорите по-немецки?

– Я учил немецкий язык 10 лет назад, кое-что помню.

– Ваше звание и в какой части служили?

– Старший лейтенант. Служил в 14-м гаубичном полку 14-й танковой дивизии.

– Как вы попали к нам?

– Я, то есть, собственно, не я, а остатки дивизии, мы были разбиты и окружены.

– Вы добровольно пришли к нам или были захвачены в бою?

– Не добровольно. Я был вынужден.

– Как обращались с вами наши солдаты?

– Сапоги с меня сняли. В общем, я бы сказал, не плохо…

– Для чего в армии имеются комиссары? Что за задачи они имеют?

– Поднимать боевой дух… они дают политическое воспитание.

– А как относится к этому солдат, командир, офицер?

– Видите ли, если комиссар работает с умом, то его любят и уважают. Но когда он, используя свои права, начинает оказывать на солдата свое давление, то ясно, что тот ведет себя формально, скажем, на собраниях, везде и всюду, но возможно, что в глубине души он его и не уважает.

– Известны вам такие случаи, когда войска отвергали комиссаров?

– Пока что мне это неизвестно.

– Тогда, может быть, ему будет интересно узнать, что здесь у нас, в лагерях для военнопленных, солдаты занимают резко отрицательную позицию в отношении комиссаров и нам приходится брать комиссаров под защиту, чтобы их не убили их собственные солдаты.

– Видите ли, все зависит от того, что это за красноармейцы.

– Речь идет о бывших кулаках.

– Кулаки – бывшие богатые крестьяне.

– Разве они недовольны настоящей государственной системой?

– Конечно, они недовольны.

– Почему они ею недовольны?

– Потому что… Послушайте, вы знаете историю партии? Историю России? В общем, кулаки были защитниками царизма и буржуазии.

– Не думает ли он, что кулак защищает свою собственность в бывшей Русской империи, или же немецкий крестьянин защищает теперь свою собственность только потому, что он еще является собственником? У нас в Германии ведь существует частная собственность, а в России она упразднена.

– Да, да, так и есть. Вы забываете, он – это одно, а его дети совсем другое, они воспитаны в совершенно ином духе. В большинстве случаев дети отказываются от таких родителей.

– Считает ли он, что последние годы в Советском Союзе принесли рабочему и крестьянину преимущества по сравнению с тем, что было раньше?

– Безусловно. Спросите их, как было при царизме, спросите их, они вам ответят. В России построили собственную промышленность. Россия ни от кого не зависит. У России есть все свое, может быть, это делалось за счет крестьян, за счет рабочих, и вполне возможно, что часть населения недовольна.

– После того, что вы теперь узнали о немецких солдатах, вы все еще думаете, что имеются какие-либо шансы у Красной Армии оказать такое сопротивление, которое изменило бы ход войны?

– Видите ли, у меня нет таких данных, так что я не могу сказать, имеются ли какие-либо предпосылки. И все же лично я думаю, что борьба еще будет продолжаться.

– Знает ли он, где стоит теперь наша армия? Не именно на этом участке, а на севере и на юге? Знает ли он, что мы уже находимся в Киеве? Как, по его мнению, сложится обстановка, если мы в скором времени войдем в Москву?

– Я знаю, что вы находитесь недалеко от Москвы.

– Он только что сам сказал, что он знает, что мы находимся под Москвой, на подступах к Москве, он ведь должен представить себе, что произойдет, когда Москва будет наша.

– Хорошо, я вам отвечу откровенно: я не могу себе этого представить.

– Как же он считает это возможным?

– Разрешите задать вам контрвопрос? А что, если вы будете окружены?

– Известно ли ему о таких случаях во время войны?

– Видите ли, по-моему, это возможно, т. е. в настоящее время у меня нет никаких данных. Что касается моего мнения по данному вопросу, то были случаи, когда ваши прорвавшиеся корпуса окружались и уничтожались. Такие случаи были.

– Известна ли вам позиция национал-социалистской Германии по отношению к еврейству? Знаете ли вы, что теперешнее красное правительство главным образом состоит из евреев? Выскажется ли когда-нибудь русский народ против евреев?

– Все это ерунда. Болтовня. Они не имеют никакого влияния. Напротив, я лично, если хотите, я могу вам сказать, что русский народ всегда питал ненависть к евреям.

– А почему ненавидят комиссаров и евреев? В тех городах и селах, через которые мы прошли, люди постоянно говорят: евреи – наше несчастье в красной России.

– Что я должен вам ответить? О комиссарах скажу позднее. О евреях же могу только сказать, что они не умеют работать, что евреи и цыгане одинаковы – они не хотят работать. Главное, с их точки зрения, это торговля. Некоторые евреи, живущие у нас, говорят, что в Германии им было бы лучше, потому что там разрешают торговать. Пусть и бьют, но зато разрешают торговать. Быть рабочим или крестьянином еврей у нас не хочет, поэтому их не уважают… Слышали ли вы, что в Советском Союзе имеется Еврейская автономная область со столицей в Биробиджане? Так вот, там не осталось ни одного еврея, и живут в Еврейской автономной области одни русские.

– Известно ли вам, что вторая жена вашего отца тоже еврейка – Каганович?

– Нет, нет! Все это слухи. Чепуха. Первая жена – грузинка, вторая – русская – Аллилуева. Остальное слухи, чепуха.

– Что сказал отец напоследок, прощаясь с вами 22 июня?

– Иди – воюй!

– Известно ли ему, что мы нашли письма, в которых говорилось, что друзья надеются свидеться вновь этим летом, если не состоится предполагаемая прогулка в Берлин этой осенью?

(Яков читает письмо. В этом письме, представляющем собой переписку двух русских офицеров, имеется следующая фраза: «Я прохожу испытания как младший лейтенант запаса и хотел бы осенью поехать домой, но это удастся только в том случае, если этой осенью не будет предпринята прогулка в Берлин». Подпись: Виктор. 11.6—41 г.).

– Что он скажет на это письмо?

– Вы хотите сказать, что из этого письма якобы видно: положение было таково, что Советский Союз хотел раньше объявить войну, чем напала Германия? Не правда ли, так нужно понимать это письмо?

– Имеются ли основания к этому? Действительно ли были такие намерения?

– Нет, не думаю. Факт остается фактом. Ведь вы первые напали, правда? Не Советский Союз первым напал на Германию, а Германия напала первой! Мне говорят, будто бы есть речь Сталина, в которой говорится, что если Германия не нападет первой, то это сделаем мы. Я никогда не слыхал ничего подобного! Никогда не слыхал!

– Женаты вы или еще холост?

– Да. Я женат.

– Есть ли у вас дети?

– Одна дочь. Ей три года.

– Не хотите ли вы, чтобы мы известили жену, что вы попали в плен?

– Не нужно… Если вы хотите исполнить мою просьбу, то не сообщайте.

– Не думаете ли вы, что семья из-за этого пострадает? Позор для солдата – попасть в плен?

– Мне стыдно! Мне стыдно перед отцом, что я остался жив.

– Но ведь не только перед отцом, но и перед женой!

– Да, и она мне не безразлична. Я ее очень уважаю, очень люблю.

– Убежит ли ваша жена из Москвы вместе с красным правительством? Возьмет ли ее ваш отец вместе с собой?

– Может быть, да. А может быть, нет.

Якову предложили написать записку отцу. Он написал. Записка дошла до Сталина и хранилась в его сейфе.

«19.7.41

Дорогой отец!

Я в плену. Здоров. Скоро буду отправлен в один из офицерских лагерей в Германию. Обращение хорошее.

Желаю здоровья. Привет всем. Яша».

Дальше судьба сына Сталина сложилась следующим образом. Пленного потребовали направить в Берлин. Его поместили в Просткентский лагерь. Здесь продолжались допросы и попытки разговорить Якова «по душам», но Джугашвили отвечал коротко или молчал.

Вот что вспоминал капитан Ужинский, находившийся в то время в этом лагере:

«Когда был привезен в лагерь Джугашвили, выглядел он плохо, как будто перенес тяжелую, длительную болезнь. Щеки впалые, цвет лица серый. На нем было советское, но солдатское обмундирование. Яловые сапоги, солдатские брюки, пилотка и большая для его роста серая шинель. Питался он наравне со всеми – одна булка хлеба на 5–6 человек в день, чуть заправленная жиром баланда из брюквы, чай. Иногда на ужин давали картошку в «мундире». Мучаясь из-за отсутствия табака, Яков нередко менял свою дневную пайку на щепоть махорки.

Несколько раз в месяц его тщательно обыскивали, а в комнату поселили соглядатая… Лагерное начальство разрешило Джугашвили работать в небольшой мастерской, расположенной в нижнем этаже офицерского барака. Здесь человек 6—10 военнопленных делали из кости, дерева и соломы мундштуки, игрушки, шкатулки, шахматы. Вываривая полученные из столовой кости, заключенные готовили себе «доппаек».

Яков оказался неплохим мастером и за полтора месяца сделал костяные шахматы, которые обменял на картошку унтер-офицеру Кауцману. Позднее эти шахматы за 800 марок купил какой-то немецкий майор».

В конце апреля 1942 года сравнительно сносное существование Якова было прервано неожиданным приказом снова перевести его в Центральную тюрьму гестапо. А в феврале 1943 года, по личному указанию Гиммлера, Яков отправился в печально известный концлагерь Заксенхаузен. Первое время он находился в лагерной тюрьме, затем был переведен в режимный барак зондерлагеря «А». Эта особая зона была отделена от основного лагеря высокой кирпичной стеной и опоясана колючей проволокой, по которой проходил ток высокого напряжения. Охрану несли эсэсовцы.

После окончания боевых действий в 1945 году в плен к американцам попали несколько гитлеровцев – работников лагеря Заксенхаузен. По просьбе советского командования их передали «СМЕРШУ». Естественно, наших следователей интересовали их показания и о Джугашвили.

Комендант лагеря штандартенфюрер СС Кайндль рассказал:

«В концлагерь Яков Джугашвили был доставлен из 5 отдела имперской безопасности Германии доктором Шульце. Часто из Берлина приезжал навещать военнопленного другой гестаповец – криминальный комиссар имперской безопасности Штрук.

О том, что судьбой Джугашвили был заинтересован лично Гиммлер, было известно многим. Видимо, он хотел использовать сына Сталина в случае сепаратных переговоров с СССР или для обмена захваченных в русский плен видных нацистов».

Не исключено, что с этой же целью в соседней с Яковом комнате содержался племянник Молотова Василий Кокорин (как выяснилось позже, этот самозванец лишь выдавал себя за племянника Молотова), а в других комнатах жили племянник Черчилля Том Кучинн, сын премьер-министра Франции капитан Блюм и другие знатные пленники.

14 апреля 1943 года Яков Джугашвили покончил жизнь самоубийством.

По другой версии, Яков Джугашвили был убит.

Вот что показал эсэсовец Конрад Харфиг.

«14 апреля 1943 года, около 20.00 я заступил на пост. Все пленные, кроме Якова Джугашвили, были уже в бараке, лишь один он продолжал лежать у барака и бить веткой по земле. Я обратил внимание на то, что он был очень взволнован. Когда в 20.00 начальник караула пришел с ключами, чтобы запереть пленных в бараках, а я отправился запереть дверь в проволочном заборе, отделяющем бараки, Яков Джугашвили все еще продолжал лежать у барака. Я потребовал, чтобы он поднялся и вошел в барак, на что он мне ответил: «Нет, делайте со мной что хотите, но я в барак не пойду. Я хочу поговорить с комендантом».

Начальник караула унтершарфюрер Юнглинг направился к сторожевой башне, чтобы поговорить по телефону с комендантом лагеря, но едва он ушел, как Яков Джугашвили, пройдя мимо меня, внезапно стремительно бросился к наземной проволочной сети «спотыкачу», преодолел ее и крикнул мне: «Часовой, стреляй!» На это я ему ответил: «Вы не в своем уме, выйдите из-за проволоки, идите в барак, идите спать, завтра все уладится!» На это он мне ответил: «Немецкий часовой – трус. Русский часовой тотчас бы выстрелил!»

Я подумал про себя: дам ему возможность одуматься. Прийти в себя. Я прошел метров сорок и, обернувшись назад, увидел, что он обеими руками ухватился за проволоку, находившуюся под высоким напряжением. После этого мне пришлось, согласно Уставу, применить оружие. С расстояния примерно 6–7 метров я прицелился ему в голову и нажал на спусковой крючок. Я попал в него. Сразу после выстрела он разжал руки, откинулся всем телом назад и остался висеть на проволоке головой вниз».

В апреле 1943-го труп Якова Джугашвили был кремирован, а урну с прахом увезли в Берлин, в Главное управление имперской безопасности. Куда она делась потом, никто не знает…

В этих показаниях есть два явных несоответствия: отошел на сорок метров и, обернувшись, увидал, что Джугашвили уже обеими руками ухватился за проволоку. Как же Харфиг, находясь в 40 метрах от этого места, выстрелил «с расстояния 6–7 метров» в голову Джугашвили и «попал в него»?! Если он видел на расстоянии сорока шагов, что Яков «обеими руками ухватился за проволоку» – то в тот же миг Джугашвили погиб от удара тока высокого напряжения.

Но эсэсовец утверждает: «Сразу после выстрела он разжал руки, откинулся всем телом назад и остался висеть на проволоке головой вниз». Значит, до этого выстрела Яков был жив, и убил его не ток, а эсэсовец. Если бы проволока находилась под током, не было бы никакой необходимости стрелять в Джугашвили.

В общем, в объяснении гитлеровцев концы с концами не сходятся. Вероятнее всего, они убили его, потому что Яков не шел ни на какие сделки с немцами, не выступал по радио, не подписывал листовки, как от него требовали, и т. д. Он замкнулся, а таким он не был нужен гестаповцам.

Другой, более достоверный, на мой взгляд, вариант.

Джугашвили допрашивали много раз приезжающие из Берлина гестаповцы. Гестаповец Ройшле спрятал под скатертью микрофон, записал беседы, а потом так хитро смонтировал запись, что Яков предстал обличителем сталинского режима.

Эту пленку крутили по радиоусилителям на передовой, и голос Якова слышали советские солдаты, а на их головы немецкие самолеты сбрасывали листовки с призывом сдаваться в плен, следуя совету сына Сталина: «потому что всякое сопротивление германской армии бесполезно». Чтобы не было сомнений, что в их руках действительно сын Сталина, немцы сделали серию фотографий: Джугашвили в окружении германских офицеров – то беседует, то пьет чай. Само собой разумеется, все это публиковали в газетах и журналах.

Когда это стало известно Сталину, он, соблюдая закон (приказ 227 предусматривал репрессировать семьи пленных, сотрудничающих с немцами), распорядился на общих основаниях выслать жену Якова, Юлию, как жену изменника, но внучку оставил у своей дочери Светланы. Сталин хотел, чтобы о нем не пошла молва, будто он покрывает семью сына, который на стороне немцев ведет антисоветскую пропаганду. Сталин не отступил от закона и, хотя и был Верховным Главнокомандующим, в таких случаях ставил себя наравне со всеми.

В 1943 году, когда выяснилось, что по отношению к Якову немцы совершили подлейшую провокацию, что он не был изменником, Юля была освобождена из-под стражи и вернулась в семью.

Яков узнал о провокации немцев от поступавших новых пленных. Они рассказали Якову о листовках, подписанных его именем и призывающих советских солдат сдаваться, а также о фотографиях, на которых Джугашвили за бутылкой вина дружески беседует с немецкими офицерами.

Яков в плену вел себя мужественно, никаких поводов для немецкой пропаганды не давал. Он наложил на себя руки, чтобы доказать непричастность к грязным делам фашистов и чтобы не дать им возможности спекулировать его именем в будущем. И может быть, этим хотел оправдаться перед отцом.

Когда окончательно выяснились все обстоятельства пленения и мужественного поведения Якова в тюрьмах и лагерях, в 1977 году (через 25 лет после смерти Иосифа Виссарионовича) Указом Президиума Верховного Совета СССР Яков Иосифович Джугашвили был награжден орденом Отечественной войны I степени (посмертно).

К сожалению, отец, несомненно, страдавший из-за этой затяжной трагедии, не утешился при жизни таким оправданием сына.

* * *

Удивительные совпадения случаются в жизни: сын будущего Генерального секретаря ЦК КПСС Хрущева – Леонид Хрущев оказался в плену у немцев, так же как и Яков Сталин, только несколько позже – в марте 1943 года. Сходство ситуации на этом начинается и на этом же заканчивается, все, что было до пленения и после, диаметрально противоположно: Леонид и Яков абсолютные антиподы по характеру, по поступкам и по убеждениям.

Но пойдем по порядку. О Леониде Хрущеве (так же как и о Якове Джугашвили) ходило много слухов и различных рассказов о его похождениях в мирное и военное время. Еженедельник «Версия» в трех номерах (23, 24, 29 за 2000 год) опубликовал обширные материалы под заголовком «Предатель или герой?», в которых подробно излагается, как Никита Сергеевич Хрущев сначала пытался спасти сына, а потом (став Генсеком) подтасовывал факты, изымал из архивов компромат. Очень много подлого и непристойного есть в поступках отца и сына. Не буду отнимать много времени у читателей. «Версия» не дает однозначного ответа на поставленный вопрос: кто же Леонид Хрущев – герой или предатель? Ответим для себя рассказом людей, на мой взгляд, достоверно осведомленных.

С 1 июля 1941 года по март 1942 года Леонид находился на лечении в Куйбышеве – повредил ногу при посадке самолета и на фронт совсем не спешил – на собственных ногах гулял отменно!

Из воспоминаний (тоже летчика) Степана Микояна:

«В Куйбышеве я ходил на процедуры в поликлинику, где познакомился с двумя старшими лейтенантами, тоже проходившими амбулаторное лечение после ранения: Рубеном Ибаррури, сыном вождя испанской компартии знаменитой Долорес, и Леонидом Хрущевым. Леонид Хрущев был хороший, добрый товарищ. Мы с ним провели, встречаясь почти ежедневно, около трех месяцев. К сожалению, он любил выпивать. В Куйбышеве в гостинице жил в это время командированный на какое-то предприятие его товарищ, имевший «блат» на ликероводочном заводе. Они покупали там напитки в расчете на неделю и частенько распивали их в гостиничном номере. Я, хотя почти не пил, часто бывал там. Бывали там и другие гости, в том числе и девушки. Леонид, даже изрядно выпив, никогда не буянил, он становился еще больше добродушным и скоро засыпал. Мы познакомились и подружились тогда с двумя молодыми танцовщицами из Большого театра, который был там в эвакуации, Валей Петровой и Лизой Остроградской. Когда меня уже в Куйбышеве не было, там произошла трагедия, о которой я узнал от одного приятеля Леонида, приехавшего в Москву, а потом рассказ подтвердила и Валя Петрова, которой этот приятель рассказал сразу досле случившегося. По его рассказу, однажды в компании оказался какой-то моряк с фронта. Когда все были сильно «под градусом», в разговоре кто-то сказал, что Леонид очень меткий стрелок. На спор моряк предложил Леониду сбить выстрелом бутылку с его головы. Леонид долго отказывался, но потом все-таки выстрелил и отбил у бутылки горлышко. Моряк счел это недостаточным, сказал, что надо попасть в саму бутылку. Леонид снова выстрелил и попал моряку в голову. Леонида Хрущева осудили на восемь лет с отбыванием на фронте (это тогда практиковалось в отношении осужденных летчиков). Недолечив ногу, он уехал на фронт, добившись переучивания на истребитель ЯК-7Б…»

После переподготовки в полку к именитому сынку было особое отношение, – об этом писало командование его отцу в уже печальном письме о гибели Леонида:

«Для обучения воздушному бою к Вашему сыну был прикреплен лучший боевой летчик полка старший лейтенант Заморин, имевший на своем счету 13 лично сбитых самолетов противника. На неоднократных поверках… Леонид Никитович Хрущев неизменно показывал отличные результаты, мастерство, напористость и отвагу, свойственные талантливым летчикам-истребителям. И все же, несмотря на это, командование полка продолжало дальнейшую его тренировку, под разными предлогами удерживая от боевой работы.

Настойчивые просьбы Вашего сына, который очень обижался, почему «так долго возятся», и блестящая техника пилотирования, умение вести себя в воздушном бою послужили… основой для разрешения… Хрущеву выполнять боевые задания в составе группы из 6–9 самолетов под наблюдением и контролем… Заморина. Заморин в первых совместных воздушных схватках сам боя не вел, а охранял своего ученика и наблюдал за его поведением…»

Понятно желание командования облегчить боль утраты сына, очевидно и опасение упрека – «Не сберегли!» Но не будем отступать от правды и, опираясь на документ (журнал учета боевых вылетов), скажем: 11 марта 1943 года был первый и последний день боевой работы летчика Леонида Хрущева. С утра он вылетел в составе группы истребителей, и Заморин «сам боя не вел, а охранял своего ученика и наблюдал за его поведением». Собственно, и боев-то не было, а вся группа совершала тренировочный полет.

Во время третьего вылета, в тот же день, наверное после обеда и отдыха, «Хрущев не вернулся из воздушного боя».

Ни летчики, ни командование не утверждают, что Леонид Хрущев погиб, в личном деле отметка «Пропал без вести». Это случилось 11 марта 1943 года. О судьбе Леонида Хрущева ходило много слухов, разговоров, предположений. Было опубликовано несколько статей в газетах и журналах. Не стану их перечислять и комментировать, потому что они не основаны на неопровержимых фактах и документах, в них все те же догадки и версии о предательстве или геройской гибели.

«Военно-исторический журнал» тоже публиковал статьи и письма-запросы читателей о судьбе Л. Хрущева. В конце 1989 года редакция этого журнала решила разобраться в этой запутанной истории, для чего командировала подполковника Б.Е. Пестова в Центральный архив Министерства обороны в Подольске. Он нашел документы, имеющие отношение к Л. Хрущеву, детально их проштудировал и написал статью в свой журнал о результатах поиска. Не стану пересказывать итоги его работы, позаимствую лишь то, что касается документов. О них Пестов пишет: «Работая в архивах, я обратил внимание на то, что многие страницы из личного дела Л.Н. Хрущева оказались замененными уже в послевоенный период».

И еще подполковник обнаружил: из немецких трофейных документов, где могли быть следы сдачи в плен Л. Хрущева и протоколы его допросов, изъяты 180 страниц (!).

Вот и документальное свидетельство: «Из дела 7 (папка 299) Архива Военно-исторического управления изъято для оперативного использования 180 листов. Старший лейтенант МВД Малахов».

Кто, когда и каким образом проделал такую «правку» и «чистку» в архиве Пестов не определял, это не входило в его задачу, да и возможностей у корреспондента на сложное расследование не было. Но все же Пестов отмечает:

«На титульном листе дела № 892 по описи № 12481 указаны и материалы допросов советских военнопленных, но в деле их не оказалось, да и старая нумерация листов изрядно нарушена. Чистка этих документов первый раз происходила в 1947 году, была продолжена в 1949, 1953 и 1954 годах. И если только из одного дела изъято 180 листов, то можно представить размеры всей «обработки». Кто и, главное, с какой целью проводил ревизию этих дел, остается загадкой, которую еще предстоит разгадать историкам».

Однако можно сделать вполне логичное предположение, что подобную чистку в «святая святых» – Государственном архиве, проделали только по указанию очень высоких инстанций. Скорее всего, это дело рук папаши, который стал генсеком и обладал неограниченными возможностями. Очень ему хотелось обелить сыночка!

Там же, в архиве, подполковник Пестов обнаружил документы о награждении ст. лейтенанта Л. Хрущева орденом Отечественной войны I степени, оформленные после его гибели, но без указания «посмертно».

По сделанным подтасовкам выходит: не было ни предательства, ни суда, ни расстрела, а Л. Хрущев погиб смертью храбрых, за что даже награжден.

Вот такая незадача с документами.

Но, как говорится, шила в мешке не утаишь, а офицер, старший лейтенант – это не шило, он жил на виду у людей. Решил я искать сослуживцев Л. Хрущева. Летчики хорошо знают друг друга. Мало осталось боевых соколов к тому дню, когда пришла мне такая мысль. Обратился за помощью к давнему доброму другу – маршалу авиации Герою Советского Союза Ивану Ивановичу Пстыго. Уж он-то, прошедший войну с первого до победного дня, мог бы о многом рассказать в летных делах. Кстати, Пстыго, кроме звезды героя, награжден восемью орденами Красного Знамени (!!!) (У легендарных Буденного и Ворошилова было по четыре таких ордена.)

Навестил я Ивана Ивановича на его квартире, изложил свои затруднения в поисках истины о финале в жизни Леонида Хрущева.

Энергичный и порывистый, Иван Иванович сразу поразил меня такими словами:

– Да предатель он – не сомневайся! И судили и расстреляли его – это абсолютно точно!

– Но мне нужен свидетель, очевидец этих событий.

– Есть очевидец!

– Кто? Могу я с ним поговорить?

– Не можешь. Почему?

– Умер он. Был ты знаком с Кожедубом, трижды героем, тоже маршалом авиации?

Встречались мы с ним, не одну чарку выпили в Барвихе. Но тогда я еще не писал эту книгу. Что-то он говорил мне о Леониде Хрущеве, но я не спрашивал подробностей. А что ему было известно?

– Я его тоже об этом не спрашивал. Однажды он сам завел разговор. «Не хочу, – говорит, – уносить с собой эту тайну, расскажу тебе, хоть и давал подписку о неразглашении. У нас у всех, кто там присутствовал, взяли такие подписки. А случилось вот что. Служил я в той же дивизии, где и Леонид Хрущев, только он в 18-м гвардейском истребительном полку, а я в соседнем этой же дивизии. После того как объявили о его гибели, прошло довольно много времени. Ну, погиб и погиб, многих наших ребят в те дни сбивали. Поговорили день другой и не то чтобы забыли, а пришли новые беды и радости, заслонили то происшествие. Но однажды меня и еще несколько летчиков вызывает командир полка и говорит: «Поезжайте к соседям в 18-й полк. Приказано прислать представителей. Зачем, не знаю. На месте скажут».

Приезжаем. Там из других полков и подразделений обслуживания собираются такие же, как мы, представители. А личный состав 18-го полка полностью выведен на построение. Построили нас всех на поляне за границей аэродрома. Спрашиваем ребят из восемнадцатого: «По какому поводу?» – Никто не знает.

Вдруг выезжают перед строем несколько «газиков», из них выходит начальство: наш командир дивизии и какие-то другие незнакомые, но все в форме. Из средней машины под конвоем отвели одного в сторону.

Смотрю, не узнаю, кто это, да и не видел я его раньше. А в строю восемнадцатого полка гул пошел – видно узнали.

И вот выходит перед строем один из приехавших и говорит: «Товарищи, я прокурор. Зачитаю вам приговор военного трибунала».

И огласил анкетные данные бывшего старшего лейтенанта Леонида Хрущева, всякие там статьи и параграфы из приговора. Всего я не запомнил. Суть преступления заключалась в измене родине и сотрудничестве с фашистами во время пребывания в плену. Приговаривается за это к расстрелу. Приговор утвержден всеми высшими инстанциями.

И тут же громко говорит: «Приводится приговор в исполнение!»

Командир 18-го полка зычно приказывает: «Слушай мою команду: кругом!» Мы все разом повернулись кругом. Фактически отвернулись от предателя. И в этот миг протрещали короткие автоматные очереди. Когда мы снова повернулись лицом к командованию, расстрелянный Хрущев уже лежал на земле. Вот так я стал свидетелем того, о чем позднее ходило много пересудов. Не знаю, почему об этом не было объявлено в печати. Если бы объявили, не появилось бы никаких сплетен. Но тогда специально это прятали, и каждый из присутствующих расписался в бумаге, предупреждающей о неразглашении. И я в их числе».

– Вот что мне рассказал Кожедуб, – завершил Постыго и добавил: – Я думаю, Ваня не из тех людей, кто сочиняет байки, да и незачем ему это выдумывать.

Я поблагодарил Ивана Ивановича за этот рассказ, а теперь вот и читателям его поведал. Мне кажется, двум маршалам можно верить.

А позднее подоспели еще вполне достоверные публикации весьма осведомленных авторов, один из них – генерал КГБ В. Удилов, он 37 лет прослужил в контрразведке. Его воспоминания, касающиеся дела Л. Хрущева, опубликованы в «Независимой газете» 17.02.1998 года и в «Версии» в августе 2000 года:

«Л. Хрущев попадал в руки органов правосудия не раз. Еще до войны он связался в Киеве с бандитами. Их поймали и по приговору суда расстреляли, а сынок Никиты Сергеевича чудом избежал наказания. После инцидента в Куйбышеве Хрущев умолял Сталина пощадить сына. И вымолил. В первом же бою истребитель, пилотируемый Л. Хрущевым, ушел в сторону немцев и бесследно пропал. Версию продолжения я слышал (давно уже) из уст сотрудников отдела административных органов ЦК КПСС и КГБ СССР. Сын Хрущева, то ли по собственной инициативе, то ли из-за вынужденной посадки, оказался в плену у немцев. То ли посчитав себя обиженным советской властью, то ли по какой-то другой причине, пошел на сговор с немцами. Сталин приказал – выкрасть сына Хрущева. Операцию могла провести контрразведка «СМЕРШ» совместно с партизанами. В воспоминаниях генерала Удалова коротко сказано: «После инцидента в Куйбышеве Хрущев умолял Сталина пощадить сына».

Что же произошло в Куйбышеве? Об этом пишет С.А. Микоян в своих воспоминаниях:

«В Куйбышеве я ходил на процедуры в поликлинику, где познакомился с Леонидом Хрущевым. Леонид Хрущев был хороший, добрый товарищ. Мы с ним провели, встречаясь почти ежедневно, около трех месяцев. К сожалению, он любил выпивать. Мы познакомились и подружились тогда в двумя молодыми танцовщицами из Большого театра, который был там в эвакуации, Валей Петровой и Лизой Остроградской… Когда меня уже в Куйбышеве не было, там произошла трагедия, о которой я узнал от одного приятеля Леонида, приехавшего в Москву, а потом рассказ подтвердила и Валя Петрова, которой этот же приятель рассказал сразу после случившегося. По его рассказу, однажды в компании оказался какой-то моряк с фронта. Когда все были сильно «под градусом», в разговоре кто-то сказал, что Леонид – очень меткий стрелок. На спор моряк предложил Леониду сбить выстрелом из пистолета бутылку с его головы. Леонид долго отказывался, но потом все-таки выстрелил и отбил у бутылки горлышко. Моряк счел это недостаточным – сказал, что надо попасть в саму бутылку. Леонид снова выстрелил и попал моряку в голову. Его осудили на восемь лет с отбытием на фронте (это тогда практиковалось в отношении осужденных летчиков)».

О том, как Никита Сергеевич спасал сынка во второй раз (после его связи с бандитами в Одессе), рассказывает в своих мемуарах генерал М.С. Докучаев – заместитель начальника 9-го Управления КГБ СССР (Охрана правительства). Цитирую очень сокращенно:

«Поскребышев доложил о том, что прибыл товарищ Хрущев и ожидает в приемной.

Сталин вышел навстречу Хрущеву, они поздоровались и сели друг против друга в мягкие кресла.

Иосиф Виссарионович стал расспрашивать о делах на Юго-Западном фронте. Никита Сергеевич отвечал на вопросы со знанием дела, но чувствовалось, что думы его были о другом. После того как Поскребышев принес чай и вышел, Хрущев решил, что настал момент, когда он может излить душу и изложить свою просьбу.

– Дорогой Иосиф Виссарионович, товарищ Сталин, – начал он, а к горлу подкатил комок горечи, и слезы выступили у него на глазах. Поборов нервное состояние, Хрущев продолжил: – Вы знаете меня долгие годы. Все это время я отдавал все свои силы, способности, не жалел ни себя, ни здоровья ради дела партии и социализма. Я весьма благодарен вам за оценку моего труда, считаю вас самым близким человеком нашей семьи. Вся наша семья безмерно благодарна вам, товарищ Сталин, за то, что однажды вы оказали нам огромную помощь и душевное облегчение. Сейчас у нас снова страшное горе. Мой сын Леонид вновь совершил преступление и должен предстать перед судом. Как мне сообщили, ему грозит смертный приговор. Если это случится, то я не знаю, как переживу эту трагическую весть. Своим родным я об этом ничего не говорил и не думаю сообщать. Для них это тоже будет большим ударом.

Иосиф Виссарионович внимательно слушал Хрущева, понимал его состояние, видел, как ему тяжело, но не находил слов, чтобы успокоить его.

– Дорогой Иосиф Виссарионович, – при этих словах Хрущев заплакал, а потом стал рыдать. Он все же нашел в себе силы продолжить: – Вся наша надежда на вас, прошу вас, помогите. Мой сын виноват, пусть его накажут сурово, но только не расстреливают. – И он снова зарыдал, уткнувшись лицом в ладони.

Иосиф Виссарионович встал с кресла, подошел к столу, взял трубку и принялся раскуривать ее.

Встал с кресла и Хрущев. Он обтирал лицо платком и ждал ответа на свою мольбу.

Раскурив трубку, Сталин еще некоторое время молчал, глядя с сочувствием на своего товарища по партии. Чтобы не начинать с главного, он сначала сказал:

– Мне доложили о случившемся с вашим сыном. Я не сомневался, что у нас состоится встреча и разговор о нем. Только из-за большого уважения к вам, товарищ Хрущев, я разрешил вам приехать с фронта в Москву. Партия высоко ценит ваш вклад в строительство социализма… Мне очень хотелось бы помочь вам, Никита Сергеевич, но я бессилен сделать это. Однажды я поступился своей партийной и гражданской совестью, пошел вам навстречу и просил суд помиловать вашего сына. Но он не исправился и совершил еще одно, подобное первому, тяжкое преступление. Вторично нарушать советские законы мне не позволяет моя совесть и горе родственников, советских граждан, явившихся жертвами преступных действий вашего сына.

Хрущев стоял бледный как полотно. Трудно было представить, что творилось в его душе и сознании. И когда Сталин сказал: «В сложившемся положении я ничем помочь вам не могу, ваш сын будет судим в соответствии с советскими законами», Хрущев упал на колени, умоляя, он стал ползти к ногам Сталина, который не ожидал такого поворота дела и сам растерялся.

Сталин отступал, а Хрущев полз за ним на коленях, плача и прося снисхождения сыну. Сталин просил Хрущева встать и взять себя в руки, но тот был уже невменяем. Сталин вынужден был вызвать Поскребышева и охрану.

Иосиф Виссарионович попросил вынести Хрущева в одну из соседних комнат, пригласить врачей и привести его в чувство, после чего сопроводить до места, где он остановился».

И на сей раз Сталин пожалел Хрущева-старшего. Как пишет Микоян в вышеприведенных его воспоминаниях, Леонида «осудили на восемь лет с отбытием на фронте».

На фронте Леонид Хрущев (то ли сам перелетел, то ли его подбили) оказался в плену у немцев.

Сын Хрущева был доставлен в Москву. «СМЕРШ» собрал документальные факты о прегрешениях Л. Хрущева. Военный трибунал приговорил его к высшей мере наказания – расстрелу.

Можно представить, в каком положении оказался Никита Сергеевич. В недавнем прошлом он дважды просил Берию, Серова, лично Сталина о снисхождении к сыну. Узнав о приговоре Военного трибунала, он обратился в Политбюро ЦК ВКП(б) и просил отменить суровую кару. Как ни странно, но и тут Сталин пошел навстречу. Вопрос о судьбе Леонида Хрущева был вынесен на рассмотрение Политбюро.

И вот заседание Политбюро. Абакумов изложил материалы дела, приговор Военного трибунала и удалился. Первым на заседании выступил секретарь Московского обкома и горкома (он же начальник Политуправления Красной Армии и кандидат в члены Политбюро) Щербаков.

От первого выступления зависело многое, и прежде всего – куда и в каком направлении пойдет обсуждение. Щербаков основной упор сделал на необходимости равенства всех перед законом. Нельзя, заявил он, прощать сынков именитых отцов, если они совершили преступление, и в то же время сурово наказывать других. Что тогда будут говорить в народе? Щербаков высказался за то, чтобы оставить приговор в силе.

Затем слово взял Берия. Он напомнил, что Леонида Хрущева уже дважды прощали.

Маленков, Каганович, Молотов были едины: оставить приговор в силе.

Последним выступил Сталин. Его старший сын Яков также находился в плену у немцев. Своим решением Сталин как бы заранее подписывал приговор и ему. «Никите Сергеевичу надо крепиться и согласиться с мнением товарищей. Если то же самое произойдет с моим сыном, я с глубокой отцовской горечью приму этот справедливый приговор!» – подытожил Сталин, закрывая заседание».

Нужны ли комментарии? Может быть, стоит привести лишь одну фразу, показывающую, какие последствия лично для Сталина имело дело Хрущева-младшего. А сказал эту фразу Хрущев-старший в кругу приближенных перед своим выступлением на XX съезде:

– Ленин в свое время отомстил царской семье за брата, а я отомщу Сталину, пусть мертвому, за сына.

Слышал эту угрозу генерал Докучаев, человек, заслуживающий доверия, потому что был заместителем начальника Главного управления охраны КГБ СССР.

Два отца, два сына, две судьбы – и какие они несходные, какие разные даже в своем горе!..