Всем кузнечикам и сверчкам Земли

Когда-то давно я жила в своей любимой деревне в Псковской области. Где берега у нашей речки зарастали кувшинками всё лето, через речку перелетали стрекозы, перед домом во дворе у нас кружили осы (они собирались на варку черничного варенья).

Осы проделывали у нас там в яблоках щели. И постоянно ещё эти осы тонули в мыльной пене. О, сколько раз осы у нас тонули в мыльной пене! И не каждый раз, посмотрим сейчас правде в глаза, ты решался спасти эту барахтающуюся и тонущую в замоченных рубашках осу, как-то поддеть её палочкой и вычерпнуть из таза.

У порога нашего нагретого дома из фундамента прорастали водосборы-аквилегии. Лимонницы слетались весной на стену, чтоб погреться. На огороде у нас собирались бабочки-капустницы и гусеницы, превращая нашу с горем пополам посаженную на грядках капусту в кружева.

Поближе к осени, к сентябрю, на веранде обычно всегда крутились шершни.

А по дороге идёшь, и какие-то ещё синие мотыльки из-под ног у нас выскальзывают.

И мне и в голову не приходило тогда там, в разнотравье, что кузнечик, на которого ты часто не обращаешь внимания, что кузнечик, о котором ты на самом-то деле, когда гуляешь в полях, не вспоминаешь, ну подумаешь, поёт он себе и поёт, что кузнечик – он может быть товарищ.

Как об этом писал поэт Олейников: «Кузнечик, мой верный товарищ, мой старый испытанный друг…»

У меня никогда не было такого вот кузнечика-друга. Там, в деревне. И только вот недавно в Москве он появился.

И появился, потому что я разносчик сверчков. У меня профессия – разносчик сверчков. Не ожидали? И я, признаюсь, тоже удивилась, когда нашла себе такое занятие.

Ведь класс! Когда ты идёшь себе, идёшь. И у тебя в кармане сверчки. И у тебя ещё в рюкзаке сверчки. Но вы никогда не догадаетесь об этом. Почему же? А потому, что я курьер незаметный, неприметный.

И у меня нет вот этой уже всем знакомой жёлтой куртки, сумки. Ну или сумки зелёной, или красной. С которыми курьеры по городу кружатся. Они кружатся и превращают наш город в листопад.

Но есть примета, по которой вы меня всё-таки сможете вычислить, – по пению. По пению сверчков в рюкзаке и из моей походной сумки. Они у меня в дороге поют. Так веселее.

«Если с другом вышел в путь, если с другом вышел в путь, веселей дорога! Без друзей меня чуть-чуть, без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями много!»

«Он живой и светится…» – есть всем известный рассказ про светлячка. А у меня сверчок сейчас в рюкзаке. И поёт. Сверчок в кармане.

И вот ещё. Вы не обращали зимой внимание на окна? Какие зимой малиновые окна? Когда загораются все эти светодиодные или флуоресцентные лампы для растений.

Мне эти окна напоминают костёр. Мне эти окна напоминают кипрей (цветёт в овраге). Мне эти окна напоминают закат. Напоминают просоленные грузди (когда они просолятся хорошо, то станут тоже такого немного малинового цвета). Мне эти окна напоминают свет в ванной, когда там проявляется фотоплёнка. Да, всё так.

Но ведь мало кто из нас с вами задумывался, проходя под этими розоватыми огнями (как художники бы, наверно, сказали – цвета фуксии), что там в каком-то доме застыл и тихо-тихо смотрит на вас хамелеон. Ну или какой-нибудь теплолюбивый геккон. Или агама.

У меня у друзей жила на утеплённом балконе игуана. Она зимой прижималась к стеклу, в окно смотрела.

Игуаны сокращённо называются иги. Просто иги. И Москва, которую я узнала сейчас, под игом иг.

Эта Москва с какими-то её потаёнными уголками, угольками. Эта Москва с горящими бортовыми огнями подоконников.

Но как же я узнала её? А дело в том, что я работаю сейчас в магазине. В одном маленьком и уютном магазине. В одном маленьком зоомагазине. Который не для кошек или собак. И не для рыбок. И даже не для попугаев с шиншиллами. И даже не для хорьков. То есть не для тех, к кому мы всё-таки с вами все привыкли.

Мой магазин – он для всего того странного, ползущего, извивающегося, перебирающего и семенящего лапами, шипящего. Замирающего и подкарауливающего кого-то в засаде, мимикрирующего.

Для всего того, что нас обычно пугает, завораживает. Когда и страшно, и при этом ты уже и глаз отвести своих не можешь.

Это действительно очень странные животные. Их редко у нас заводят дома. Но тем не менее заводят. И им, конечно же, тоже нужна своя забота.

И вот наш магазин на этот случай. Он для хладнокровных животных, пресмыкающихся. Но к которым мы относимся, как вы уже, наверно, понимаете, с теплотой.

И поэтому у нас в магазине есть всё, что необходимо для содержания в домашних условиях гекконов. У нас есть всё, что необходимо для содержания в домашних условиях хамелеонов (чаще йеменских, но попадаются и более ценные – пантеровые). У нас есть всё, что необходимо для содержания змей (как правило, маисовых полозов). Есть всё, что необходимо для содержания в домашних тепличных условиях тараканов (как правило, мадагаскарских шипящих). У нас есть всё для содержания в домашних условиях птицеедов…

В этом списке я обычно запинаюсь на мокрицах. Да и вообще на вот этих куда-то ползущих кивсяках (из отряда многоножек).

И да, у нас здесь продаются сверчки. И сверчков много. Сверчки – они сейчас очень востребованы, в топе. Сверчки первые у нас среди всех кормовых насекомых по заказам.

И я их развожу – и агамам, и гекконам. Наших здесь живущих гекконов тоже ими кормим. Для пищевых насекомых, к которым относятся сверчки, у нашего зоолога Оли есть пинцетик. А иногда – просто палочки от суши.

Оля зажмёт сверчка этими деревянными палочками от суши, обмакнёт его в порошок с витаминами и кальцием. Хамелеоны навстречу этому припорошенному всякими витаминными слоями сверчку моментально стреляют языком.

Одновременно у нас сама Оля ест тут суши. И тут главное – эти палочки уже под конец не перепутать! Оля, палочками берущая суши для себя. И Оля, палочками зажимающая геккону сверчка.

Саранчу я тоже вам могу привезти. И дрозофилу – она же муха-меланогастер и она же всем известная плодовая мушка. Это родственница, да-да, этих самых дрозофил, которые постоянно заводятся на фруктах, которым нравится вот это всяческое преображение жизни и ещё вино. Когда всё бродит. И когда на подоконниках стоят банки. Банки, банки. Все – в перчатках. И на этих банках перчатки все надулись. И то ли банки разгоняют своими растопыренными ладонями мух, то ли им, мухам, машут.

Но эта наша дрозофила-меланогастер и дрозофила-хидея (это ещё один вид плодовых мушек) – они не простые. Они разводятся в инсектариях специально. Они в основе рациона для очень многих и многих рептилий в юном возрасте. Ими выкармливают новорожденных гекконов, богомолов.

И эти мухи, они у нас здесь продаются в стаканах. Да, в стаканах. В таких пластиковых прозрачных стаканах, в которых летом ещё продаётся в кофейнях навынос лимонад.

Поверх стакана у нас такая матерчатая сетка, перетянутая резинкой. И мухи снуют вверх и вниз под этой сеткой.

А вот когда мы стаканами стучим, вот именно когда мы стучим, то эти мухи оседают ненадолго на дно. Что нам и надо. Потому что в этот момент, когда они хотя бы немного успокоились, мы и можем уже, в конце концов, приоткрыть эту сетку с мухой и отсыпать её кому-нибудь из наших животных на обед.

Муха – основа благополучия магазина. «Все под мухой ходим!» – обычно так шутит наш начальник. «Муха по полю пошла, муха денежку нашла…» (Это он выдал премию.)

«В окно смотрел и мух давил…» («Евгений Онегин»).

И вы знаете, что муха – это ещё и такая малюсенькая рюмка.

И наш любимый художник – Альфонс Муха.

И если мы куда-то спешим, то это мухой.

Ну и наш любимый подарок, сувениры, – тысячелетняя застывшая муха в янтаре.

Нам в вотсап пишут про этих мух-хидей.

«А муха будет?»

«А мне курьер стакан привезёт?»

«А может быть, ещё по стаканчику?» – все спрашивают.

Кому стакан воды поднести, а кому мух. И я, когда стаканы везу, стаканы с мухой, – меня покачивает от этого запаха брожения.

У мух на дне стакана еда. Какая-то там забродившая каша, чтоб с кислинкой. И дрозофилы, и зелёные гусеницы бражника этими фруктовыми застывшими кашами питаются. Гусеницы табачного бражника свисают со своих пластмассовых крышек внутри упаковок (они тоже пакуются в стаканы). Светло-зелёные, они напоминают мне свечки. Как на торт. Только перевёрнутый.

И по тараканам у нас тоже доставка. Да, доставка. Вам не привезти таракана? Привезу. Таракана-революционера – кукарачу.

Вы ведь знаете историю песни «Кукарача»? Что «кукарача» – таракан по-испански, тут нет сомнений, но кукарачами во время написания песни, в начале ХХ века (как раз шли бунты), называли ещё мексиканские правительственные войска. И это была очень известная революционная песня – «Кукарача». И я очень люблю её. Особенно в исполнении известной мексиканской певицы Лилы Даунс.

«А тараканы от скуки умирают?» – опять-таки пишут нам в вотсапе.

А вы знаете, что есть ещё такой таракан – «автомобильчик»? На его переднеспинке (так и пишется – переднеспинка) видны «фары» – два ярких жёлтых пятна, поэтому и зовут «автомобильчик». Я, когда узнала об этом, подумала, что это будет очень смешно, если у нас тараканы внезапно встанут в пробке. Ну потому что, конечно, выползают. Хотя мы и смазываем края всех контейнеров, в которых у нас содержатся тараканы, вазелином. И тараканы тогда не могут вскарабкаться наверх.

И тараканы, и мухи – все воспеты. Поэтом Николаем Олейниковым. Его книга у нас стоит на полке.

Или:

О, тараканьи растопыренные ножки, которых шесть!

Они о чём-то говорят, они по воздуху каракулями пишут…

Моё любимое:

Любовь пройдёт. Обманет страсть. Но лишена обмана

Волшебная структура таракана…

А Достоевский и его знаменитое стихотворение о тараканах!

Жил на свете таракан, таракан от детства,

Таракан попал в стакан, полный мухоедства…

Ну и, конечно, всё это наше классическое детство:

«А как у тебя вообще с тараканами, всё в норме?» – на собеседовании у меня спрашивал начальник. И я удивилась. Но потом поняла, что у нас здесь у многих, очень многих, помимо тараканов, которые, разумеется, у нас есть в ассортименте, – у каждого найдутся свои, свои личные шипящие мадагаскарские тараканы в голове.

Всё тараканы и тараканы. Вот начинаю говорить о работе – тараканы. Куда ни посмотришь – тараканы. «Наша любимая группа?» – «Тараканы»! – так наставляет и учит меня зоолог Оля.

И к тараканам я долго привыкала. До сих пор ещё хожу на работе озираясь. Потому что мне не хочется, как я сама себе теперь говорю, прихватить работу на дом.

И это была моя первая шутка. Что не хочу прихватить залётного мексиканского таракана-революционера за собой.

Саранчу я тоже развожу по заказам. Как ни странно. Ту самую, о которой писал когда-то Пушкин.

И почему-то мне важно, что о ней написал когда-то Пушкин. Что, мол, она летела, летела, потом села. И получается, что она у нас здесь осела, в магазине.

Есть ещё замороженные мыши. У нас для змей всегда есть в запасе эти мыши. И я их тоже развожу по заказам.

Однажды еду, опаздываю. И мне уже хозяйка звонит: «Ну где вы, где? Наверное, вы уже рядом с метро? Вы поспешите! А то у меня тут змеи голодные!» А я ей: «Всё в порядке! Давайте там передайте питону: сейчас приду!»

А иногда я доставляю совсем ещё молоденьких змей. И все меня тогда в магазине уговаривают – если время года зима, мороз, метель – пригреть эту змею на груди. Чтоб не замёрзла. Пригреть её в буквальном смысле этого слова возле сердца.

Ну, я поначалу, конечно, отказывалась, нервничала. Пригреть у себя змею на груди! Да что вы! Как?! Но постепенно смирилась, согласилась.

И вот я еду с этим змеиным калачиком пригретым. Змея обычно свернётся возле сердца. Она ориентируется на стук сердца. Для неё это, наверно, привычно. И тут я уже даже не знаю, что сказать.

Придумала! Давайте ещё поговорим о мокрицах! Эх, мокрицы! Я, конечно же, знала о мокрице. О мокрице – траве, то есть о мокричнике. Но чтобы мокрица, которая уже не трава, а самая древняя из каких-то там ракообразных? Извините!

У нас есть форум для любителей подобных мокриц. И там все обсуждают всё-всё. И рост мокриц, и разнообразие их природной окраски, и их рационы.

«Увядшие фиалки из вазы вызвали у моих мокриц восторг…»

Или: «Я поначалу подумала, что отмершие листья лимона не будут интересны мокрицам, что невкусно, а оказалось, они с удовольствием их съели!»

Потом раздел: «Внимание! Мокрицы: вопросы, ответы».

Или статья: «Селекционная вариация мокриц с усилением у них жёлтых пятнышек по панцирю…»

Или: «Мокрица встречает своих новых подписчиков». И фото.

Или же ещё объявление, что «продаются мокрицы-броненосцы». Потом ещё мокрицы «шоколадные зебры». Это всё расцветки.

А в чём же ценность этих самых мокриц, кто-то спрашивает, ну, наверное, какой-нибудь новичок, не разобрался; ну в чём же ценность этих самых мокриц, он удивляется, если их половину дня вообще не видно и активизируются они только ночью? И замечательный даётся ответ всем: любование.

Мокрицекипер – это человек, который ухаживает за мокрицами. Не знали? И есть слово, которое меня особенно поразило, – мокричкарий. Это контейнер, в котором содержатся мокрицы.

Ну и пару слов ещё о бронзовках. Да, бронзовки. У нас в магазине, конечно, есть бронзовки. И это не те, которых мы все видели летом. Не зелёные. И это не те, о которых писал когда-то Даррелл. Вы ведь помните его человека с золотыми бронзовками на нитках? «Он как будто вышел прямо из волшебной сказки и был просто неотразим… Одной рукой он придерживал свирель, в другой сжимал пук ниток с привязанными на концах золотыми бронзовками величиной с миндалину. Сверкая на солнце, золотисто-зелёные жуки летали вокруг шляпы и отчаянно гудели, стараясь сорваться с ниток, крепко обхватывающих их тельце. По временам какой-нибудь жук, устав кружиться без толку, отдыхал минуточку на его шляпе, прежде чем снова пуститься в бесконечную карусель».

И это не бронзовки, о которых можно почитать на форуме любителей флоксов и на форуме почитателей пионов. Ведь на пионах всегда много бронзовок.

Это бронзовки – конголезские, и обитают они в районе реки Конго.

Удивительная у меня, конечно, работа! С сюрпризом. У всех обычно висит на подъездах: избавляем! (Это я всё никак не отвлекусь от тараканов.) А у нас тут в магазине на входе написано крупно: принесём!

Помимо всех этих кормовых насекомых, тараканов и разной мухи-цокотухи (вот, если честно, Чуковский нам просто воспел полмагазина!), у нас есть всё для оформления жизненного пространства в террариумах. Грунты… Какая-нибудь там щепа бука для змей, им на подстилку… Кора лиственницы. Кокосовые чипсы в брикете (и это не еда, тоже грунт). Кора пробкового дуба (присада). Коряга виноградная африканская, извилистая. Чтобы залезть на неё и тоже извиваться.

Есть пластиковые растения для террариума (с присоской). Искусственные тропические дожди, когда вода рассеивается из специального пульверизатора с мотором. Есть искусственные водопады отдельно (и там моторчик). Вода оседает на листьях искусственных растений…

И у нас ещё огромное количество черепов. Четыре полки! И я, когда сюда работать пришла, не понимала: то ли я в каком-нибудь там племени вуду совершаю таинственные магические ритуалы среди высушенных и пропахших кострами черепов… Черепов, нанизанных на какие-то обрядовые жерди… То ли я стою у знаменитой картины Верещагина.

Слава богу, что у нас здесь черепа все искусственные. И продаются они для укрытий. Свернёшься эдаким уютненьким калачиком в черепе и дремлешь. Приподнимешь в террариуме какую-нибудь черепную коробку, в ней паук сидит.

Вдобавок ещё все эти магазинные черепа и их извилины, все эти их пустые распахнутые глазницы, ноздри хороши для укрепления и развития позвоночника у змей, для их пронырливого и обволакивающего лазания. Для развития у молодых, выведенных в неволе змеят природной гибкости.

Черепа с ценником! И если нужно вдруг проверить штрихкод на каком-нибудь там запылившемся черепе с глазницами, то продавец от прилавка кричит: «Пробей мне череп!»

У нас здесь много и влаголюбивых животных, и пустынных. И каждому из них что-то надо. Пустынникам насыпал песка, поставил им череп и агаву. Скорпионы, агамы будут счастливы. Хочешь солнце вместо лампы? Хочешь за окошком Альпы? Всё найдём.

Мы можем поставить кому-нибудь простую пластмассовую походную мыльницу – укрытие. Приподнимешь такую вот мыльницу – там полоз. Много втулок от туалетной бумаги – тоже дом.

Туманогенераторы у нас здесь нагоняют туман (если джунгли). Стоят системы для специального капельного полива и опрыскивания. Загораются обогревающие лампы. «Фонтаны ультрафиолета включает небо по утрам…» (из песни «Браво»). А у нас эти фонтаны обязательно включает сотрудник. И он же проверяет террариумы и все эти искусно отдекорированные пустыни, джунгли, лес.

Все эти миры из террариумов, хотя в большинстве своём искусственные (искусственные лианы, цветы, искусственные черепа для декора, искусственное солнце-подсветка, инсталляции, гипс…), – для меня они всё равно всегда – живые.

И для меня это живой магазин, со всеми этими обосновавшимися у нас здесь на месте пауками, со всеми этими разбежавшимися у нас здесь, семеро по лавкам, сверчками. С паутиной от пауков-птицеедов.

И на многих коробках написано здесь: «Выход». Что за выход? А мне недавно наша Оля-зоолог объяснила, что выход – это, оказывается, выход из яйца. Из змеиного яйца. Или же из яйца эублефара.

Течение времени у нас здесь измеряется линькой. Вы не знали? У нашего богомола сейчас третья или четвёртая линька, а паук – между седьмой и восьмой. «Между первой и второй перерывчик небольшой», – шутит зоолог.

И эта линька – у нас ведь не обычная линька. Не шерсти. Не перьев, когда, допустим, птицы линяют (а они линяют тоже). Это линька, которая нам оставляет экзувий, оболочку. Оболочка от перелинявшего паука-птицееда называется экзувий. Оболочка от перелинявшего богомола – это тоже экзувий будет. А у змей – у них вся линька называется «чулки».

Линяют змеи, и наша Оля собирает привычно все их шкурки. Когда подсохнут, то они напоминают какую-то рыбу к пиву (просоленные кольца кальмара).

А выкинуть рука не поднимается. Как можно? Вы представляете, если мы сейчас вынесем под вечер во двор пластмассовое канцелярское ведро змеиных шкур?

«Юля, ты опять забыла сегодня забрать твои змеиные шкурки!» – пишет Оля. Это мне Оля сейчас шкурки собирает. Своим друзьям она уже раздарила. Мой черёд раздаривать.

И я тоже собираю высушенные змеиные шкурки. Перебираю, рассматриваю… и таращусь на отверстия, оставшиеся на месте змеиных глаз, ноздрей.

Я сама недавно помогала перелинять (вместе с Олей!) молоденькому амурскому полозу. Боялась! Но отшелушивала от него постепенно эту шкурку. Оля обработала мне руки специальным дезинфицирующим раствором (для обеззараживания, чтобы я не нанесла змее инфекций). И я стягивала со змеи эту шкурку, будто плёнку с сосиски.

А вчера мне Оля в очередной раз принесла посмотреть один экзувий, оставшийся от паука-птицееда. На бумажке было ею подписано: «Для Юли!» И: «Рассмотри внимательно отверстия, оставшиеся от глаз паука!»

Я рассмотрела. И очень долго на самом-то деле смотрела. Через лупу.

По понедельникам мы в магазине «генералим». Зоолог Оля у нас так называет уборку.

Искусственные лианы, цветы и всякий там декор для террариумов она называет небрежно похоронкой. Хамелеоны у неё просто – хамы. Да-да, хамы! Полозы называются полозья. Полозятники – это заводчики полозов. Кривые змеи – это змеи от недобросовестных хозяев. Любитель рептилий в широком значении этого слова – рептилятник.

И у нас здесь не принято говорить, что, мол, палочник, древесное ползучее насекомое, дал дуба. А надо сказать: а дал ли ты этому самому палочнику дуба? Ну то есть подсушенную дубовую ветку. Только так!

Оля чистит во время генеральной уборки все контейнеры. Она вынимает у змей из подстилки их какашки. Незаметные пока ещё для меня. Пока ещё только учусь находить, выглядывать их в грунте.

И мы сметаем повсюду паутину от обычных домашних пауков. Хотя Оля не очень поощряет: «Как это? Мы пауков-иностранцев привечаем, птицеедов с названиями, как у песен Сезарии Эворы: лазиадора парахибана, брахипельма… Или как из песни моей любимой группы “Квартал”: “Парамарибо – город утренней зари…” А своих местных, получается, всех сгоняем!» И Оля нет-нет да и спасёт какого-нибудь живущего у нас тут в каморке паука.

Сверчков, понавыпрыгивавших во время суеты из коробок, тоже ловим. Сверчки мешаются у нас во время уборки под ногами. Или стоят, как музыканты в метро, на отведённом для них и обозначенном красной краской видном месте.

Сверчки зимою поют у батареи. Под новогодней ёлкой они нам, конечно же, тоже пели.

Новогоднюю ёлку мы украсили панцирями и оболочками, экзувиями наших перелинявших животных. И обносками… Ой, это вы меня сейчас простите, я случайно! Конечно-конечно, «чулками» змей.

«Каждый сверчок, а ну-ка знай свой новогодний шесток!» – сказала наш зоолог, когда у нас сверчки в магазине разбежались.

Пути и дороги, адреса рядового разносчика сверчков… Улица Утренняя (правда, заказ у меня на неё на поздний вечер). Или адрес – Соловьиный проезд. Или Марьина Роща… Или какой-нибудь красивый тупик. У нас в Москве много тупиков. Или какой-нибудь поворот. И самое главное, что будет ждать там, за поворотом.

«Идите лесом!» – мне тут недавно подсказал навигатор. Я иду.

Читаю на сегодня заказы и глазам своим не верю! Изабелла! А потом, следом за нею, – Нинель Гарольдовна! Не заказчицы, а всё какие-то принцессы и инфанты. А я – д’Артаньян, спешащий доставить им подвески. Из сверчков.

Вот Новосельцев (и это даже, наверное, товарищ Новосельцев?). Вот Николай – «паук». И рядом Вячеслав – «богомол». Михаил – «эу» (и это значит, что он ждёт от меня эублефара).

Потом сёстры Марина и Нина Рубинштейн. Живут они в старинном особняке. И я поднимаюсь к ним по старинной витой лестнице.

Был у меня тут ещё Милославский. И вы, наверное, сейчас тоже подумали: не Жорж? И были ещё Преображенский (профессор?), Лебединский (он не лодочник?).

А сегодня я выезжаю на адреса, и у меня такие тут имена покупателей: Антонио Никольский-Волконский, Дэн О’Хара… И то ли это классические «Унесённые ветром» (где главная героиня – Скарлетт О’Хара), то ли очередная серия «Убить Билла» (там у героини похожее имя – О-Рен Ишии), то ли Гоголь с его непонятными фамилиями (Сквозник-Дмухановский). А из-за Волконского всё это похоже на восстание декабристов в декабре.

И теперь уже за каждым окном я мысленно представляю себе эублефара и геккона. Москва мне стала видеться по-другому.

А может быть, и Москва – хамелеон?

«Изабелла» – подписано крупно на коробке. «И Изабелла, и ты это запомни, не вино! А Изабелла – это у нас королева Испании из Бибирева! И в коробке лежит для неё собранный заказ!»

В заказе пыль. Вот представляете, сверчковая пыль! Новорожденные сверчки – это пыль. Они так и называются – пыль. И она обычно вся живая у нас. Необходима новорожденным лягушкам, мухоловкам (и в данном случае у нас мухоловка здесь – растение). «А есть сегодня запись на пыль?» – «А у меня в заказе всё пыль!»

– Мне только пыль!

– Всё – пыль? – уточняет менеджер у нас в магазине.

Съедобная сверчковая пыль и обычная наша житейская пыль перемешались.

Географическое.

– Скажите, а на Сахалин есть доставка? Я хотел бы заказать птицееда.

– Вы не подскажете, а маисовый полоз ко мне от вас в Белокуриху доедет? (Белокуриха, читаю в географическом справочнике, – город на Алтае.)

– А можно в Пятигорск скорпиона?

– Приветствую вас! Уссурийск, Приморский край…

– Извините, пожалуйста, а богомола по почте в Тынду можно?

– Я проживаю во Владивостоке. Ищу своего первого паука. Ну какого-нибудь там не ядовитого. Пушистого.

– Хотела приобрести паука. Но вот проблема: мои близкие каким-то образом узнали об этом, подарили. И теперь у меня есть два паука. И я боюсь, что двоих не потяну. И что мне делать?

– А я хочу приобрести мухоловку! Не растение, растение-то у меня уже есть, а я хочу мухоловку скутигера. Её ещё называют домашней многоножкой. («И не стоит вам путать её со сколопендрой!» – потом напишет нам заказчик.)

– А в наличии у вас сейчас мушки в стаканах? Очень нужно!

– Могу рассчитывать на парочку крыс в район Полянки?

Мне Оля-зоолог недавно рассказала, что был у нас уже один паук – путешественник по почте. И его тоже посылкой заказали. Паук доехал, а вот на месте его забрать забыли. Ну и в итоге отправили обратно. Паук исколесил полстраны и вернулся к нам живым!

А я представила, как он, упакованный в коробку, проезжая на какой-нибудь там верхней полке в вагоне и укоряя прозевавшего посылку владельца, напевает: «Знаю, знаю точно, где мой адресат! В доме, где резной палисад… Где же моя темноглазая, где… В Вологде-где-где…»

Да уж, куда меня только не заносили пути и дороги со сверчками! И в тропической оранжерее мы были. И в кафешках. В кафешках я обычно меняю зимой воду. Бутылочки как грелка сверчкам. «Налейте кипятка для сверчков!» Все понимают.

В оранжерее мне нравится наполненная испарениями парилка. И все эти устремлённые под самый купол оранжереи стволы пальм. Запах испарений, листвы. И всей этой переувлажнённой земли. Сверчки тоже от этого тепла и аромата парилки оживают.

И в художественную галерею мы со сверчками неоднократно ходили, чтоб погреться. Замрём там перед какой-нибудь знаменитой картиной южной ночи.

И в планетарий нас однажды пустили. А там звёзды. И эти звёзды под куполом сияют. И у меня сверчки на какое-то созвездие из сумки верещат.

Мы были в парках (нам по дороге часто попадаются парки). Мы пересекали Москву-реку на рейсовом речном пароходике, и не раз.

И мы даже были в роддоме! Да, в роддоме. Однажды врач у нас заказал в роддом сверчков. И все стоят там и торжественно встречают младенцев: цветы, свертки… Ну и я стою там тоже на входе. Со сверчками.

Прости господи, но мы даже были и в церкви! Сверчков заказывали в какую-то воскресную школу.

А сколько уютненьких московских дворов мы обошли! Бывают дворы, в которых, поверьте, ещё до сих пор землёй пахнет. Где дождь набирается в выставленные на улицу вёдра и тазы. Вода стекает огромным широким ручьём по переулку. И по водостоку этот дождь барабанил и наливался в ведро (ведро кто-то оставил на улице).

Люблю, когда на адресах попадаются такие дома: со старым подъездом, старым лифтом. Со старыми перилами. Со старыми почтовыми ящиками (ты старые сразу ведь узнаёшь).

Люблю, когда возле двери ещё остались крючочки – вешать сумки. Люблю двери со старыми звонками.

Мне это близко. Ну потому, что я тоже из эпохи, когда ключи ещё подвешивали тебе на верёвочке на шею. Когда не было ни домофонов, ни смартфонов. Когда подъезды ещё не были переименованы в секции. «А у вас какая указана секция?» – меня недавно на адресе спросили. И я, когда меня об этом спросили, растерялась. Какая секция? У меня ведь секция только настольного тенниса и ещё шашек (занималась в детстве).

Мой первый адрес, на который я привезла своего первого богомола, был в высотке. Не помню уже, которая у этого богомола была линька. Но помню, что я привезла его в контейнере. Эти контейнеры в магазине называются «соусницы». И я пошутила, что у меня богомол под соусом.

И вот я помню, что я привезла его в ту высотку. Какой-то там двадцатый этаж, окна от пола. И богомол посмотрел на Москву из новостройки. Почему-то именно это я запомнила: как крошечный богомол из своей крошечной соусницы смотрит на город. Но его потом, конечно, пересадили в террариум.

Хамелеоны, гекконы, эублефары и агамы во время разъездов со мной по адресам рассмотрели Москву из окон старинных особняков, полюбовались на панорамы, открывающиеся с новых высоток.

Даже не знаю, как определить моё сегодняшнее место работы. Федорино горе, когда Федора метлой разгоняет мадагаскарских тараканов? Или же это что-то древнейшее, библейское? С нашествием этой божьей напасти – саранчи?

А может быть, это монастырь Шаолинь с застывшими во время урока богомолами? Или же это какой-то оазис среди мрака, с предусмотрительно включёнными лампами подсветки?

Зоолог Оля специально сейчас включила фонарик. Она подсвечивает им и проверяет хамелеоньи и эублефаровы яйца «на оплод». И Оля подсвечивает фонариком скорпионов. А те светят. Их оболочка реагирует на направленный на них из фонарика ультрафиолет. У скорпионов оболочка способна поглощать этот ультрафиолет. И началось это всё, на минуточку, в четвёртый период палеозойской, неведомой нам эры.

Оля светит на скорпионов и светит. В ответ синее или немного голубоватое свечение.

А полозы на меня смотрят и смотрят с верхних полок. У нас на полках расставлены контейнеры, такие пластиковые и прозрачные коробки. И змеи в них, как правило, спят. Ну а проснутся – и начинают носами в дырки тыкать (в контейнерах просверлены дырочки для воздуха). Змеи просовывают в эти дырочки носы. И высовывают языки – по-научному это орган Якобсона. Соответственно, они меня языками изучают. Изучают! Уткнулись все и дышат, и дышат своими носами во все дырки.

Над полками висит календарь с отмеченными датами кормления змей.

Стоит коробка, в неё сложили сейчас змеиные шкурки после линьки.

И тут же банки, на которых написано: «Стерильно».

Отдельно лежит (и упаковка пока ещё не открыта) вазелин.

В стаканчике – большие пинцеты.

Висит открытка (не выяснила пока адресата) «С днём вампира!».

На стенку кнопочкой прикреплён листок из перекидного календаря огородника. С предупреждением о коварстве личинок плодожорки.

Между плодожорками и графиком кормления змей – фотография молодого Маяковского.

И рядом дезинфектор для рук («При работе с животными!» подписано).

И записка ещё – «Надо просексовать!». Сексовать – это определять пол у змей. К нашему зоологу Оле по этому поводу часто приезжают.

Ну и немного про замороженных мышей. Их нам привозит обычно некий Лёша. Какой-то он весь такой неказистый, неприметный. Даже не скажешь, что он, оказывается, мышиный король. Хотя откуда мы знаем, как выглядят мышиные короли?

Вот он приехал. И каждую мышку, перед тем как положить её в морозильник, Лёша взвешивает: опушонок это, голыш, бегунок, а может, бархат (и это всё названия мышей по мере роста).

Когда он взвешивает, то от волнения не дышит. Перевешивает по несколько раз и пересчитывает. И напоминает нам, конечно, кота, сладострастно взвешивающего на маленьких граммовых весах свою добычу.

Но для кота-мышелова этот Лёша всё-таки слишком тихий. Сам как мышка. И у меня к нему всегда было мало интереса. Ну привёз своих мышей и привёз.

А тут недавно у нас произошёл разговор в магазине: у кого кто дома живёт? Ну мы и стали перечислять: коты, кошки… И Лёшу из интереса спросили, так, из вежливости: а у тебя-то кто-то дома живёт (кроме мышей)?

И неприметный и даже, наверно, чрезмерно застенчивый Лёша нам ответил: а у меня дома, ребята, живёт сейчас геррозавр!

Мы обомлели. И посмотрели на Лёшу с уважением.

Такой скромняга, а живёт-то, живёт – не с котом, и не с собачкой, и даже не с крысой домашней. Оказывается, он приручил у себя в домашних условиях геррозавра! Это ящерица.

И зовут его (а у Лёши геррозавр – мальчик) Герасим.

«Сверчков несу сейчас в своём рюкзаке. Не тянет ноша!» Такими были мои первые японские хокку. «Пятнадцать сверчков меня сегодня сопровождают в дороге – легче путь!»

Я со сверчками и на МЦК, и в метро. Иду и еду. Сверчки поют, люди слышат, озираются. Долго думали, что это рингтон (я сейчас о пении). Потом их взгляды на мне уже чаще. Но всё равно они до конца не понимают: откуда этот удивительный звук? и почему в метро зимой поют сверчки?

А однажды у меня подобралась из сверчков какая-то особенно голосистая компания. Кочующая фольклорная группа разнотравья. Горланят. Я запихнула коробку под сиденье. А сверчки оттуда ещё больше и ещё громче поют. Из-под полы.

Проходим через рамки металлоискателя в метро, и у меня за спиной одновременно сверчки звенят и ключи от дома звенят. Иду по улице, и кажется, что у меня переносной радиопередатчик. А в нём лето.

Я, как в песне «Клинт Иствуд» знаменитой группы «Гориллаз», несу солнце. В своей сумке походной рабочей несу солнце. И хотя не всегда у меня дела тут отлично – несу солнце. И действительно очень рада тому, что несу солнце. «I ain’t happy, I’m feeling glad. I got sunshine in a bag…»

Хотела друзьям показать, как несу солнце. А привезла – и все сверчки мои вдруг внезапно замолчали. Они, наверное, уже задумались над своей дальнейшей судьбой. А она у них, у кормовых, всегда печальна.

Сверчки – это голос из высокой травы. Да, «чики-пиба-рум». Есть такая песня: «Чики-пиба-рум». «Ночь, сверчки, и кру́гом голова. За собой зовёт высокая трава». И мы поём эту песню. Когда в метро едем, чики-пиба-рум. Когда агамам я сверчков привожу, чики-пиба-рум. И когда рыбам сверчков привожу, чики-пиба-рум.

Однажды привожу рыбам сверчков (сверчков на корм), а дом весь уставлен аквариумами. Вдоль аквариумов идёт ко мне хозяйка, и рыбы в этих своих пузырящихся аквариумах (а пузырятся аквариумы от бесконечно работающей в них помпы) плывут вслед за ней, размахивая плавниками. В какую сторону хозяйка пойдёт, туда и метнутся. И ещё что-то шепчут ей в дорогу, прижимаются губами к стеклу. На сверчков смотрят.

В аквариуме рыба-брызгун. И она брызгается: выстреливает струёй из воды (таким образом она ловит в природе насекомых). Рядом с ней змееголов, тоже рыба. Она извивается и изгибается под водой. И змеится. А рыба-мотылёк аккуратненько проплывает над ними и порхает. А рыба-нож своим единственным плавником, действительно напоминающим нож, бороздит песок в грунте, проплывая. Рыба-нож – это донная рыба. «Чёрный нож – это малоэлектрическая рыба», – почему-то тогда уточнила мне хозяйка. Подсветка аквариумов – а я приехала на адрес зимой – перекликалась с гирляндами на ёлке.

Получается, сверчки – они и на земле, и на небе. Сверчки всюду. Сверчок – это наживка для рыб. Сверчками выкармливают птиц. И есть ещё сверчок – птица. Она зовётся обыкновенный сверчок.

Сверчки – это ещё отдельная тема и в литературе и искусстве.

Сверчок Диккенса из его знаменитой рождественской сказки. Сверчок – Пушкин (у Пушкина было прозвище Сверчок). Сверчок из «Долгой дороги в дюнах» в колыбельной. Потом ещё Сверчок в «Буратино» (путеводный! Потому что ведь именно он рассказал секрет камина!). «Четыре неразлучных таракана и сверчок…» – слова из песни. Сверчок упоминается в стихотворении знаменитого английского поэта-романтика Джона Китса.

Художественные изображения сверчков: сверчок у котелка, очага, сверчок в домике, выдолбленном в тыкве-горлянке, сверчок, спрятавшийся под листья бамбука (на знаменитейших свитках китайского художника Ци Байши). Китайцы всегда своими сверчками дорожили. Китайские аристократы строили для своих сверчков дворцы. У сверчков, живущих в домах у китайских аристократов, были слуги.

В Китае существует множество наименований сверчков и огромное количество развёрнутых комментариев к их песням. В средневековом Китае проводилось даже своеобразное шоу «Голос» – соревнования между самыми голосистыми сверчками.

«Одинокий сверчок» – так называлась первая японская книжка, которую я прочитала, сборник хокку. Там, где улитка ползёт и ползёт по склону Фудзи. Там, где ворон одиноко сидит на голой ветке. И в той книге было очень много сверчков. Прям очень много!

«Осторожно, сверчок, сейчас перевернусь с боку на бок» – так пишет Исса.

«Какая грусть! В маленькой клетке подвешен сейчас пленный сверчок» – это пишет знаменитый Басё.

«У очага поёт так самозабвенно сверчок!..» – он пишет ещё.

«Когда я слышу грустный плач сверчка, печально мне… Легка одежда летом…» – отрывок из стихотворения другого поэта.

«Сверчок верещит, сестра шинкует редьку на кухне…» – говорит там ещё один поэт.

В Японии есть храмы сверчков. А в Москве я обнаружила Сверчков переулок (и теперь это мой любимый адрес).

«Я по крови – домашний сверчок…» – написал уже Арсений Тарковский. О сверчках упоминал Окуджава в своей песне. В «Песенке о дальней дороге».

«А чем тебе потрафить, мой кузнечик?» – Окуджава. Кузнечик сверчкам, как мы знаем, прямой родственник.

О сверчках написал Давид Самойлов:

Сверчок упоминается у нас даже в физике! Неужели не знали? Не поверю, что вы не слышали про такой закон Долбера. Этот закон говорит о взаимосвязи температуры окружающего воздуха со скоростью стрекотания сверчков. То есть по их стрекотанию можно определить, сколько градусов на улице! Если формулу применить.

И при этом есть ещё мука из сверчков. И есть даже сухие консервированные сверчки. И есть даже консервированная чёрная львинка. И эта львинка – она у нас продаётся в магазине. Как мы обычно говорим про неё – на чёрный день.

Очень много детского в оформлении каких-нибудь передержек и садков. Всё какие-то пластмассовые формочки, походные мыльницы. А под крышку заглянешь – лежит полоз. Половинки кокоса – это тоже домики.

Бананоедов обрызгиваем утром из пульверизатора, и они слизывают тогда со стекла, сосредоточенно слизывают капли.

Повсюду шприцы без игл с зарождающимися в них микроскопическими пауками-скакунами.

И повсюду шприцы (пока что пустые) для выпаивания.

Коробочки из-под соусов с молоденькими пауками брахипельма.

Мусорное ведро с картонками из-под магазинных яиц.

Да, вот такие простые у нас будни.

Научилась перемывать и чистить садки с амурскими и маисовыми полозами, научилась вытряхивать использованную ими щепу, менять воду во всех змеиных поилках.

Научилась кормить хамелеонов из банки саранчой, поднося им эту самую саранчу, зажатую между двумя китайскими палочками от суши.

Научилась опрыскивать этих же самых хамелеонов из пульверизатора для влажности: «Сегодня у нас по прогнозу погоды, ребята, будет дождь!»

Научилась раскладывать мох по террариумам для влаголюбивых австралийских лягушек-литорий (также известных под названием «улыбающаяся лягушка»).

Научилась перестилать эублефарам бумажные длинные салфетки. Молоденьких эублефаров террариумисты иногда часто держат на салфетках, на длинных бумажных полотенцах. Так удобней. Когда полотенца испачкаются, их легко менять.

Я добралась и до бородатых агам. Зоолог Оля меня пригласила недавно на купание. На купание этих самых бородатых агам, которых Оля ласково иногда ещё называет бородули. Купаем агам еженедельно, как раз во время чистки террариумов. Агамы купаются в тёплой и заранее отстоянной воде. Каждому купальщику, если вдруг вода остывает, Оля из чайника доливает, проверяя и разбавляя рукой, кипяток. Агамы от удовольствия во время купания все жмурятся. Воды, чтобы агамы не захлебнулись, им по пояс.

Моя обязанность, зачерпывая из ванночки воду, лить на спинку. И агамы на меня строго смотрят: «Давай лей!»

Агамы в этой тёплой воде до того расслабляются, что какают. Купание в тёплой воде у них способствует перевариванию пищи. И если вдруг случается казус, то мы, конечно же, срочно меняем в ванне воду.

Каждую хорошо выкупанную агаму вытираем. И потом уже её, чистенькую, на руках несём в террариум, в который Оля уже успела поставить и намытую искусственную агаву, и опунцию. И вкрутить туда новую ультрафиолетовую лампу.

Потом мы вытряхнем им на ужин сверчков. А агамы все настолько расслабленные, разнеженные, что сверчки им всем нагло садятся на носы.

Оля часто придумывает всякую интересную работу. Недавно она предложила мне помыть черепаху. Красноухую водяную черепаху.

У черепахи накопилась там на панцире слизь, а это плохо. И Оля меня попросила черепаху помыть и оттереть.

Перед этим мы, разумеется, поменяли в аквариуме воду. Потом мне Оля выдала щётку. Прям зубную. Из пластмассового стаканчика в ванной.

У нас всегда зубных щёток в ванной много. И я когда сюда на работу пришла, то подумала, что это сотрудники, ну если вдруг утром забыли, чистят зубы. «Но это не только для сотрудников!» – мне Оля объяснила. Потому что здесь в одном из стаканчиков стоит синяя (подписано «со средней жёсткостью») зубная гигиеническая щётка-«мочалка» черепахи.

И вот мне Оля в руки выдала щётку. Потом она мне выдала в руки черепаху. И черепаха сварливо озиралась, она упиралась и норовила всячески меня укусить, разевала свои могучие и крепкие челюсти.

«Не вздумай, – заранее меня Оля предупредила, – ей даже палец в эту челюсть засунуть! Не отдаст!!»

Черепаха шевелила ногами, она старалась меня оцарапать когтями. А я её, как сапог, щёткой надраивала. Сначала спинку, потом, перевернув её набок и несмотря на её негодующее шипение, живот. Вместо пальцев черепаха прикусывала щётку, и я с трудом вынимала у неё эту щётку из челюсти обратно. Как я теперь понимаю, она здесь уже не одну щётку зубную раскрошила.

И вот я отмыла её, наконец, от этой слизи. Проведёшь сейчас пальцем по панцирю – скрипит! И тогда Оля дала мне ещё одно удивительное и необычное задание: помыть гальку. Из аквариума для этой же самой черепахи.

Галька тоже покрылась слоем слизи. Гальки много. И я села перед краном с холодной и горячей водой и стала мыть.

Мне показалось, что, посади меня Оля на берегу какого-нибудь бескрайнего моря-океана, я бы и там перемывала и перемывала спокойно эти камни.

Как говорится, бывает время собирать камни и бывает время мыть.

Когда мы высадили черепаху в аквариум с прошедшей через все фильтры водой, в аквариум с отмытыми искусственными водяными лианами и лилиями, когда мы высадили её в аквариум с галькой, мной отмытой, – черепаха мгновенно приосанилась (если можно сказать о черепахе с её блестящим панцирем «приосанилась») и стала плавать, как по выделенной дорожке бассейна, напоминая участницу клуба «Московское долголетие». Сейчас в бассейнах у нас часто проходят занятия клуба долголетия, а черепаха по статусу и, конечно, по возрасту подходит.

Она шевелила камнями, перекатывая их лапами под водой. И иногда высовывалась из воды. Зоолог Оля кинула черепахе саранчу. Саранчу закружило в потоках работающего фильтра.

И ещё новость. Я вам пока не говорила? Что у меня тут появились недавно свои палочники?

Эти палочники из отряда привиденьевых. И привиденьевые здесь означают не знаменитое кентервильское привидение и не Карлсона, который лучшее в мире привидение.

Привиденьевые здесь – это такие удивительные насекомые, которые умеют растворяться, в буквальном смысле этого слова, растворяться в каком-нибудь дорогом и любимом ими пространстве и сливаться по цвету и форме с тем, что им дорого. Когда ты любишь дубовый листочек, стань листочком. Когда ты рисуешь бамбук, стань бамбуком. Да, всё так.

Маскируясь, палочники иногда повторяют своими отточенными балетными движениями покачивание веток и листьев на ветру.

Палочники питаются листьями. В наших природных условиях это, как правило, листья берёзы или дуба. И у меня теперь дома много дуба. Берёзовые ветки подвяливаются. Когда подвяливаются, то они дают этот летний банный дух.

И сами палочники немного похожи на травинку. Или на большую сосновую иголку. Они как будто бы из детской игры, из заклинания: «Палка, палка, огуречик, получился человечек…» Или вот – палочник.

И палочник – это твоя эстафетная палочка в пути. Или же твоя палочка-выручалочка. Кто знает?

Про палочников ещё напишу. Сейчас вернусь к листьям.

С первого дня мы поливаем в магазине зачем-то листья. Все эти многочисленные, показавшиеся мне сначала нелепыми контейнеры, набитые лежалыми листьями. Как будто бы в конце ноября, прям перед снегом, кто-то насобирал в лесу перепревшие после осенних дождей листья. Принёс нам. И мы их тут, хотя всё это, конечно, абсурдно, поливаем. Зачем и почему? Не понимаю.

А оказалось, что у нас в этих листьях живут сейчас мокрицы. Наша Оля оказалась поклонницей мокриц.

«Мокрицы – это древние существа! – сказала Оля. – Ни тебя, ни меня в помине не было, а мокрицы, когда-то в древности они ещё назывались трилобиты, уже были! Мокрицы – вот истинные санитары лесов, отнюдь не волки!»

Мокрицы перерабатывают органический мусор. И если у кого-нибудь из наших животных накопился в террариуме этот самый органический мусор, то Оля запустит туда этих замечательных чистильщиков и уборщиков – мокриц.

Так что я с почтением теперь поливаю эти листья.

Сухпайки у нас тут на все случаи жизни: есть засушенная иерихонская роза, сухой спирт… Есть засушенные змеиные шкурки. И вот – листья.

Каждый день я опрыскиваю банки с нашими магазинными палочниками из пульверизатора. Дубовые и берёзовые ветки сразу дышат. Палочники пропитываются травяным и целебным банным духом.

Это счётные или, точнее, бессчётные палочки какие-то.

Посадила у себя иерихонскую розу недавно. Точнее, замочила. И была потрясена этим невероятно. Впервые сталкиваюсь с тем, что можно кого-то так легко оживить. Просто так. Добавив воды.

В засушенном состоянии иерихонская роза способна храниться очень долго. А чтобы её оживить, достаточно добавить воды. Наполнишь первое попавшееся блюдце водой – оживает.

Завариваю лесные чаи. Не иерихонская всё это роза, конечно. Но завариваю.

И у меня есть ещё настойка калгана. Это такое растение из семейства имбирных. Приятель в деревне любил делать спиртовую настойку на калгане. В огромной-преогромной бутыли. На столе. Когда настойка настаивалась, то становилась по цвету красноватой. Корни калгана оплетали собой изнутри эту бутылку.

И у меня теперь почти что такая же бутылка на столе. Но не с настойкой, а с поселившимися у меня в этой бутыли палочниками. И с дубовыми ветками. Я настаиваю на них сейчас свои воспоминания. Ветки пропитываются моими деревенскими воспоминаниями, аллеями…

Покормила недавно бананоедов. Чем? Бананом. Хотя для них это и не основная еда. Но зоолог Оля им тут сделала кашу недавно из бананов. И я им эту кашу давала с длинной ложки.

Бананоеды её с ложки кусали и облизывались. Они у меня её съели за маму и за папу. Если мимо рта протекало, вытирала. Никогда с ложки я не кормила ещё бананоедов.

Реснитчатый бананоед, когда у него ложка во рту, закатывает от счастья глаза и замирает.

Реснитчатые бананоеды напоминают немного крокодилов, точнее новорожденных малышей крокодилов. Интересно, а молоденькие крокодилы в природе едят кашу из бананов?

Почти ничего не пишу о птицеедах. Ну а чего о них писать? Они сидят себе и сидят. Понаплели себе палаток везде (это я так называю их паутинки). Разбили свой палаточный городок, находятся в бесконечном турпоходе.

По вечерам они вылезают из палаток и разминают хелицеры, педипальцы (это я так называю – педипальцы). Чистят ножки и напоминают мне в это мгновенье машинисток, печатающих на старинной печатной машинке (фильм «Джон Уик»).

Пауки плетут свои паутины, пишут книги. И их пальчики как будто стучат и стучат по клавиатуре, объявляя кого-нибудь экскомьюникадо. Или перебирают аккорды у гитары. Паучье «Солнышко лесное». Или они – рыбаки, проверяющие на берегу свои сети (у рыбаков сетка тоже зовётся паутиной). И паутины, сплетённые нашими пауками, напоминают, конечно, паруса. Белеет парус одинокой брахипельмы…

Пауки с научными названиями на латыни – лазиадора парахибана, брахипельма – напоминают мне какие-то кубинские песни: «Бесаме мучо», «Парамарибо – город утренней зари…».

Маисовые и амурские полозы. Уссури, я так назвала одного из любимчиков. Уссури – это река у нас на Дальнем Востоке. А второго амурского полоза назвала Амуром.

Я научилась (тоже благодаря Оле, конечно!) кормить змей. Размачивать для них голышей и подносить им эту размороженную и тёплую мышку (добычу!) на пинцете.

Змеи осторожничают поначалу и принюхиваются, они ощупывают поднесённую им тёплую мышку языком. А потом – глыть! И начинается медленное поглощение пищи. Челюсть растягивается у них – или, точнее, натягивается потихоньку на добычу. И я даже переживаю за змей: давай, давай! наполовину уже мышка прошла! будь посмелее!

К нам попадают молодые, неопытные змеи. И это целая история – научить их самостоятельно есть! Некоторым особо стеснительным, когда уже иного выхода нет, приходится эту мышку запихивать в рот силой.

Знаменитый вальс «Амурские волны» Оля однажды для пробуждения аппетита играла своим полозам (у неё в подсобке на этот случай всегда аккордеон).

Услышала от Оли ещё тут слово одно – «локалитеты». Это змеи, живущие в определённых местах, в одной локации. На каком-нибудь там поле маиса, которое им, конечно, знакомо всё до зёрнышка, они уже в это поле, как корнями, всеми своими раздвоенными змеиными языками проросли.

Ручной питон у нас есть, зовут Анна. И эта Анна у Оли сейчас на шее! «Анна на шее», рассказ Чехова.

А есть удав Чаплин. Почему Чаплин? Зоолог Оля очень любит фильм «Огни большого города».

Начиная работать со змеями (со змеями!!!), точнее пробуя под Олиным руководством научиться работать со змеями, я сразу захотела, чтобы меня непременно (а как же!) взяла и укусила змея. Всерьёз, не в шутку. Я расхрабрилась. Преодолеть этот ужас ожидания! Ну пусть она меня уж, что ли, поскорее укусит, чтобы знать. Напоминаю, что все змеи у нас неядовитые! И говорю нашему зоологу Оле, засучив рукава: подноси ко мне змею!

Оля подносит ко мне безобидного молоденького полоза. Полоз трогает меня своим тоненьким раздвоенным языком. Облизал мою ладонь, изучил. Но не кусает.

Оля тогда принесла змею постарше. Обнюхивание моей немного дрожащей ладони продолжилось. А я зажмуривала от страха глаза и волновалась! Но каждая новая змея, вместо коварного долгожданного укуса, только тщательно и дружелюбно меня изучала и обнюхивала. «Наверное, сегодня уже у нас не получится!» – сказала Оля, перепробовав почти всех наших молоденьких змей.

Так что моё преднамеренное знакомство с укусом змеи не состоялось. А произошло оно буднично, в рабочем, повседневном порядке, незаметно. Когда я перемывала и чистила садки.

«А где у нас помывочная щётка Тортилы? Вы не брали?» – через месяц, когда уже опять надо было оттирать и отмывать от образовавшейся слизи черепаху, у всех спросила Оля.

И ощущение, что мы сейчас все где-то на даче, на улице стоит старый умывальник…

А передержка! Я вам ещё не говорила о передержке? Передержка! Да, разумеется, у нас есть в магазине передержка. И, как правило, она очень востребована и иногда даже чересчур – когда хозяева холоднокровных или земноводных животных уезжают в тёплые страны отдыхать. Они уезжают под живые и настоящие пальмы, в лето, в солнце, а своих домашних хамелеонов или своих домашних эублефаров приносят сюда к нам. Под искусственные пальмы и солнце. Это так.

Есть хамелеоны, которые у нас по праздникам постоянно.

Есть агамы, которых мы уже знаем всех в лицо.

Но есть и новенькие. И много очень-очень заботливых хозяев, которые переживают, конечно, что вот так у них обстоятельства сложились.

И тогда они пишут нам записки.

«Это Роберт (а Роберт – это эублефар), вы берегите!»

«Это Вася, он предпочитает домовых сверчков с кальцием».

«Это Гера (Гера – это бананоед), он любит груши».

«Это Семён (Семён у нас – бородатая агама), ему, пожалуйста, побольше салата…»

Перечисляется весь список вещей, которые нам отдаются с животным: камень, пень…

Мы согреваем тут по возможности их всех. И не только включёнными обогревателями и лампой.

И, наверное, первый, к кому я прониклась на передержке, – это Фридрих. Фридрих – йеменский хамелеон. Его хозяева уехали в очередной раз в тёплые страны (регулярно, по несколько раз в год так уезжают). Ну а Фридриха, которому там самое место, под солнцем, Фридриха они каждый раз приносят нам.

И я всячески Фридриха поддерживаю. Без его родного террариума (он остаётся в террариуме-передержке), без родной ему подстилки. Без его любимого мха (террариумы у хамелеонов очень часто выстилаются мхом). Без его любимых присад, любимых веток. Ведь коряга в нашем террариуме-передержке – не его. Практически всё там – не его. Понимает это Фридрих? По хамелеону ведь сложно понять, какие у него там потёмки на душе.

Я не знала, что хамелеоны не слышат (забыла! пропустила на школьных уроках биологии!), и первое время ещё рассыпалась в комплиментах: «Фридрих, а как тебе сегодня идёт этот твой волшебный окрас и этот цвет! Фридрих, а ты со вчерашнего дня не изменился!» А Фридрих только косил и косил на меня зелёным глазом. В террариумную стенку уставится и смотрит. Собирает с неё капли «дождя». Капли датского короля, как говорится.

В природе хамелеоны слизывают воду во время дождя, то есть капли с листьев. Поэтому мы им здесь имитируем дождь – поливаем и их, и террариум из лейки. Но некоторые у нас даже со стенок ленятся воду слизывать.

Поставим им тогда водопадик (он искусственный). Ведь стоячую воду хамелеоны не пьют, а только движущуюся. Но и про водопад им надо обязательно объяснить, не всем понятно.

Поэтому существенное количество хамелеонов, содержащихся в домашних условиях, выпаивается, когда уже делать больше нечего, вручную. И перед этим ещё необходимо добиться, чтобы хамелеон навстречу поднесённой поилке открыл рот. А рот у него, как вы уже понимаете, на замке. Челюсти сжаты, губы сомкнуты и иногда ещё от презрения к вам выпячены. Хамелеоны молчат, как будто в рот воды набрали (хотя на самом деле воды-то во рту и нет).

И ты немного дразнишь хамелеона, и умоляешь его, и провоцируешь, чтобы он хотя бы немного открыл рот. Но хамелеон тебе всем видом показывает: «Нет!» Но потом он всё-таки на мгновение рот откроет, и ты должен успеть за эти доли секунды залить воду.

Хамелеон наслаждается, он щурится. Он не сразу проглатывает воду. Он закатывает от наслаждения глаза. Смакует во рту эту воду. Перекатывает её внутри горла, как коньяк. Хамелеон – это сомелье по воде. Всегда поймёт и оценит все оттенки. Он замирает, запрокинув голову вверх. Чтобы не вылилось этой водяной драгоценности ни капли.

А как я люблю наблюдать, когда хамелеоны во время опрыскивания тянут к воде руки! Как они ловят все эти капли «дождя», как собирают! И как их пальчики скользят по стеклу с тончайшим скрипом!

Хамелеоны приоткрывают свой рот, когда пригубливают капли воды (да, иногда они это сами умеют).

А иногда они ещё все рты разевают в немом крике. Хамелеоны, они по природе безмолвны, то есть беззвучны. И, открыв рот, они так изображают гримасой возмущение. Напоминают какие-то древнегреческие маски. Возвращают нас в немое кино.

Одну из девочек я зову как известную звезду немого мирового кино – Верой Холодной.

И вот этот их перископический взгляд. Хамелеоны умеют строить глазки.

Глаза у Фридриха как монокулярчик: дальше, ближе… Видеокамера с встроенным датчиком движения. Какому глазу что приглянется, тот туда и смотрит. Глаза у хамелеона могут крутиться как хотят.

А ещё укладывание языка на какую-то там, видимо, волшебную полку. Хамелеон стесняется, когда ты наблюдаешь за ним, как он укладывает под нёбо язык. Как ковбой укладывает лассо.

Походка у хамелеонов похожа на то, как мы изображали в детстве роботов. Хамелеон ходит медленно. Перед началом движения, перед тем как переместить свою лапу, размышляет.

Вы не замечали, сколько связано в нашей жизни вообще с хамелеоном? Человек позеленел, побледнел, покрылся пятнами… Ну или вот это: «Чего это ты так долго раскачиваешься?!» А может быть, человек – хамелеон! И вся его эта замедленность движений – не из-за какой-нибудь там нерешительности, ступора, а это всё – природная маскировка.

Добавьте к этому ещё все эти по-девичьи сомкнутые губки хамелеона, надутые от ежесекундной обиды. Сразу хочется, особенно девочку-хамелеона, обнять и поддержать.

Хамелеоньих девчонок террариумисты, кто-то с грустью, а кто-то нисколько вообще не церемонясь, называют на своём языке расходниками. К сожалению. Девочки хамелеонов часто страдают от дистоции – погибают в процессе вынашивания яиц.

И, может быть, поэтому у этих зелёных, салатового цвета красавиц, замирающих подолгу на ветке, изучающих и сверлящих тебя взглядом, трескающих время от времени сверчков, засасывая их своим длинным языком, взгляд наполнен всё время зелёной тоской.

А у мальчиков-хамелеонов взгляд как раз по стандарту, то есть надменный.

«Зелёные девчонки, зелёные!» – подтвердила наша Оля-зоолог, осмотрев молодых хамелеонов.

А они, и без того ещё по своему цвету зелёные, пока ещё просто зелёные по молодости. Обе – цвета молодого весеннего салата, широколистного какого-нибудь лука-порея, огурца.

Вдобавок мы ещё и поливаем хамелеонов из лейки, как на грядке. И кожица у них тонкая, зелёная. Как у молодого цукини-кабачка.

Хамелеон мне напоминает огурчик. «Ну как ты сегодня?» – «Как огурчик!»

А сам террариум напоминает теплицу с огурцами. Подходишь утром к террариуму (или заходишь в теплицу?), и на ладони у тебя огурец-хамелеон! Вот бы моя знакомая деревенская бабушка тётя Маша удивилась.

Когда хамелеон возмущается, сердится или, я не знаю, чего-то боится, то он от волнения или от возмущения часто дышит. И у него тогда проступают рёбра, его тоненькие и зелёненькие рёбра.

Хамелеон мне ещё напоминает епископа. На голове у епископа тиара, а у хамелеона на голове его гребень. И поэтому одно из названий зелёного йеменского хамелеона – шлемоносный. А с греческого хамелеон переводится как наземный лев.

Хамелеон мне напоминает японские или китайские свитки, рисунки тушью. Когда художники изображали крестьян, у каждого крестьянина на спине какая-то ноша. И у хамелеона тоже сгорбленная немного спина, как будто ноша. Медленно-медленно поднимается хамелеон на гору Фудзи… А на кончике хвоста у хамелеона всегда обязательно спиралька, как у просыпающегося весной на болотной кочке папоротника.

Хамелеоны зависли сейчас на лианах, обхватили их коготками. Лианы в террариуме из проволоки, облеплены какой-то там кокосовой шелухой, каким-то пухом. «По улицам ходила большая крокодила…» И не крокодила это вовсе была! Хамелеон!

В листве, когда хамелеон тихо движется, крадётся, его шлем напоминает плавник. «Мы все глядим в Наполеоны…» – писал Пушкин. А может быть, мы все глядим в хамелеоны?

Известный бард Юрий Кукин пел о гноме: «Мой маленький гном, ты поправь колпачок и брось, не сердись, разожми кулачок…» И я прекрасно понимаю сейчас, что он это пел хамелеону.

И при этом в хамелеоньем зелёном зорком взгляде, как мне показалось сейчас, после того как я влюбилась в хамелеонов, столько растерянности, нежности.

В хамелеоне я увидела друга. В сверчке – товарища. Становлюсь постепенно сейчас палочником. Я обнимаю и вспоминаю любимые деревья. Пригрела всё-таки змею на груди.

«А есть ли у вас тут телифоны в продаже?» – меня тут недавно спросили.

А кто это такие – телифоны?

А телифоны, и я сейчас не ошиблась в написании этого слова, телифоны – уж это, поверьте, такие телифоны, которых, после того как ты их увидел, не забыть. Паукообразные такие, называются телифоны.

Паук у нас скакунчик – зовут Багира (за прыгучесть).

Мария Семёновна – питон (её недавно сюда принесли на передержку).

Лягушка-литория – Виктор (в переводе с латыни – «победитель»).

А вчера я на доставке была в таком старом московском тёплом доме! Дом невысокий, через переулочки – спуск к Москве-реке. На той стороне реки стоит старинная кондитерская фабрика. Рядом посольство Мадагаскара (вот куда надо было мне отдать богомолов! им там место!). Но мне кажется, что им и в этом московском доме старинном хорошо.

«Мне нужно на кого-нибудь молиться…» – написал Окуджава в песенке о московском муравье. Наверное, справедливо будет уже написать песенку о московском богомоле.

Нас не будет, но богомолы на Сретенке спасут.