— И если я сделаю это, — произношу я вместо этого, — если я попробую открыть его… ты оставишь нас в покое? Всех нас?

— Всё сработает. — Он подходит ближе, слишком близко, так что наши носки почти соприкасаются, и возвышается надо мной. Его палец ласкает мой подбородок.

— Даже Эос, — говорю я. — Верни её прямо сейчас. Не как свою служанку, а точно такой же молодой девушкой, какой она была до смерти.

— До того, как ты обрекла её на смерть, ты имеешь в виду, — холодно поправляет Мортем.

— Да, — соглашаюсь я, не моргая. — До того, как я стала причиной её гибели, она была счастливой, полной жизни и жила со своей сестрой на улицах Крестфолла. Я хочу, чтобы она вернулась к этому, и хочу, чтобы ты дал им достаточно монет, чтобы они могли уехать. Я хочу, чтобы ты помог им найти лучшее место для жизни. Я хочу, чтобы ты помог народу Амайи. Я хочу, чтобы ты вытащил Гавриала из его башни и аннулировал его долг. Я хочу, чтобы ты спас жизнь Ариона. Я хочу, чтобы его магия восстановилась, и я хочу, чтобы он… чтобы он вернулся туда, где его место, без каких-либо последствий. — Я свирепо смотрю на этого омерзительного бога, вздергивая подбородок в знак очевидного упрямства.

— Ты многого просишь, Вила.

— Как и ты, Мортем.

— Ладно, жена. Да будет так. — Ещё один взмах руки, и душа Эос материализуется во вспышке солнечного света на ступенях храма. Она обретает плотную, истинную форму. Длинные ноги, тонкие руки, сияющие глаза. Я снова едва не падаю. Видеть её — это так прекрасно. Я готова разрыдаться. Веспер действительно плачет — на этот раз беззвучно. — Эос будет жить. Народ Амайи будет процветать. Долг Гавриала будет аннулирован. А твой ненаглядный чернокнижник может возвращаться в свою мрачную башню.

Моё сердце пускается вскачь.

Эос здесь. Она прямо здесь. Смотрит на меня, её глаза расширены от удивления, а рука взлетает к губам.

— Зефира, — шепчет она. Мне больно. Мне больно всем телом.

Как я могу сказать «нет» этой сделке?

Как я могу отказаться, если без этой сделки ни для кого из нас ничего не останется?

— Не надо. — Голос Ариона, нити его магии, проникают в моё сознание с поразительной ясностью. Моё сердце подпрыгивает от этого звука — от того, какой он сильный, какой живой, точно такой же, как при нашей первой встрече. И моё сердце снова разбивается вдребезги. — Зефира, не спасай нас. Не выпускай его в мир. Мортем убьёт тебя. Если ты сделаешь это, баланс окончательно рухнет, и он станет безграничным. Ты умрёшь. Насовсем. Ты должна отпустить нас. Ты должна спасти себя.

На последних словах я едва не плачу. После всего, через что мы с Арионом прошли — от незнакомцев до врагов и до этого момента, — последние мысли в его удивительной жизни посвящены мне. Моему счастью, превыше всего и всех остальных. И это ранит. Богиня, как же больно видеть его лежащим там, прямо за чертой досягаемости. Навсегда вне досягаемости.

Арион практически мёртв. Мы все практически мертвы.

«Я бы любил тебя».

«Ты должна спасти себя».

Но я уже пробовала это. Я продолжала ставить себя на первое место. И из-за этого прокляла каждого человека, который меня любил. Джасин. Эос. Арион. Я думаю об их именах с той же поразительной ясностью, что звучала в голосе Ариона. Я вырезала сердце Джасина. Я убила его. Я бросила Веспер, и Эос, и Ставроса, и Эос со Ставросом погибли из-за этого. И Арион… я запутала наши жизни. Сама того не ведая, я утянула его прямо в это грёбаное месиво.

Нет. С меня хватит спасать себя ценой чужих жизней. Нет смысла жить без дружбы, без доверия, без любви. Я была одна — глубоко, по-настоящему одна — почти десять лет. Я не стану делать это снова.

Не имея другого выбора, лишённая иных надежд, я приближаюсь к бронзовому сундуку тяжёлыми, негнущимися шагами. Однако, дойдя до него, я не могу не поколебаться, даже чувствуя спиной взгляды всего храма. Наблюдающие. Ожидающие.

К чёрту всё.

Я никогда раньше не колебалась. С чего бы начинать сейчас?

Моя рука тянется к сундуку, и я задерживаю дыхание, желая, чтобы он остался запертым навсегда. Желая, чтобы он откликнулся на моё прикосновение. Мои пальцы задевают старинную бронзу, и…

Замок щёлкает и открывается.

Вот так просто замок поддаётся, а вместе с ним раскрывается и сундук.

И я мгновенно понимаю, что это значит. Как это выносит мне приговор.

Перерождение.

Вила.

Танец жизни и смерти.

Но мне плевать. Даже если я… богиня, что божественность сделала для меня? Какое это имеет значение? Моя жизнь была сплошной агонией. Каждый грёбаный вдох, каждый грёбаный день. И всё из-за него — из-за Мортема.

За моей спиной воцаряется тишина. Даже Мортем молчит. Возможно, он ждёт, что небеса разверзнутся в триумфе. Возможно, мне суждено получить века воспоминаний, обрести цель и смысл, но… я всё ещё просто Зефира.

Я всё ещё просто женщина, стоящая в залитой кровью комнате, пропитанной смертью.

— Хорошая девочка, — шепчет наконец Мортем. — Неси его сюда.

Я смотрю вниз, в открытый сундук.

— Убей его, — умоляет Арион. — Используй сердце и прикончи его.

На белоснежном бархате покоится всё ещё бьющийся чёрный орган бога.

Я опускаюсь на колени, чтобы взять его, зажимаю в руке, и он сокращается между моими пальцами. Липкий. Тёплый. Хрупкий. Я могла бы сделать это — раздавить его, прямо как хочет Арион. Я могла бы положить конец царству террора Мортема до того, как оно начнётся. Это было бы справедливо. Это было бы правильно.

Спасти мир.

Словно со стороны наблюдая за собственным телом, я сжимаю сердце крепче. Поддавшись импульсу, я начинаю сдавливать его, и порочное удовлетворение пронзает меня насквозь, когда Мортем начинает задыхаться, хрипеть и проклинать всё на свете. Умирая. Медленно я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, наслаждаясь тем, как подкашиваются его колени. Тем, как он цепляется за собственное горло, а его глаза расширяются от подлинного страха. Точно так же, как мои расширялись каждый божий день на протяжении десяти лет.

Однако моё удовлетворение длится недолго: Эос тоже падает, повторяя его движения, словно тоже задыхается. Она кричит от боли. Она начинает плакать.

И все остальные тоже. Они падают один за другим, как домино, хрипя и извиваясь на полу. Веспер. Амайя. Гавриал. Арион.

Я тут же разжимаю пальцы, отпуская его сердце, и моё торжество сменяется тошнотворным сожалением. Конечно, Мортем привязал их жизни к своей. Конечно, он не стал бы облегчать мне задачу — и всё же, каким-то образом, он её облегчил.

— Вот так, Вила, — воркует колдун. — Вложи его мне в грудь. Между рёбер. Верни моё сердце туда, где ему место.

Спасти себя.

Спасти своих друзей.

Хотя кажется, будто у меня есть выбор, множество путей, по которым я могла бы пойти — это не так. Здесь есть только один вариант.

Есть только один способ всё это исправить.

Поднявшись на ноги, я делаю маленькие, нерешительные шаги к Мортему. Каждый шаг кажется неправильным. Каждый шаг уничтожает моё самообладание, пока меня не начинает трясти крупной дрожью. Теперь он ухмыляется, смахивая розовые волосы с моего лица с притворной — лживой — нежностью, пока я подношу его сердце к рёбрам.

— Ты слишком заботливая, Вила. Ты всегда слишком сильно обо всём пеклась.

Я заставляю себя снова вскинуть подбородок, свирепо глядя на него:

— Ага, ну а ты — кусок дерьма.

И без лишних слов я толкаю орган прямо сквозь его тунику, сквозь его плоть и рёбра, в пустую полость внутри его груди.

После этого всё происходит стремительно.

Резкий вдох, и Мортем снова становится единым целым.

Едва заметное сияние разливается по его коже, а его глаза и волосы обретают потусторонний блеск. Даже я вскрикиваю при виде этого величественного и ужасающего зрелища, отступая на шаг, пока он стонет, выгибаясь внутрь, и огромные чёрные крылья с треском прорывают кожу на его лопатках. Они распахиваются во всю длину храма. Они погружают нас всех в тени — слишком тёмные, слишком живые, словно сами Бездны явились сюда.

Веспер матерится и хватает свою сестру, крепко прижимая Эос к себе. Гавриал перехватывает запястье Амайи и бросается к выходу. Заклятия, сковывавшие каждого из них, разлетаются в прах.

И Арион — он восстаёт из мёртвых, как мстящий дух, а рана в его груди затягивается прямо на моих глазах. Его почерневшие вены не исчезают, но тускнеют, превращаясь в едва заметное серебро на красивой светло-коричневой коже, а его крылья больше не дёргаются беспомощно. Они поднимают его на ноги, широко распахиваясь — белые с золотом на фоне тьмы Мортема. Арион Стоун великолепно, неоспоримо жив. Каждая его часть. Каждая крупица. Жив, жив, жив.

Став сильнее, чем прежде, сильнее, чем когда-либо, он вскидывает голову, и его взгляд пылает золотой яростью. Он прекрасен. Прекраснее всего остального в этом мире. Его костяшки пальцев хрустят. Он наклоняет голову. Он яростно смотрит на Мортема, на зеркальное отражение самого себя, а в его ладони вспыхивает магия — великолепное зрелище из синего пламени, янтарных молний и пугающего возмездия.

— Арион, — шепчу я.

Он смотрит на меня. Его серебряно-золотые глаза расширяются.

— Зефира, — выдыхает он.

И этого слова… его мало. Я хочу большего. Я хочу часами слушать его голос. Годами. Десятилетиями и, может быть, даже веками быть с ним. Я хочу то будущее, о котором мы говорили. Я хочу быть счастливой, и я хочу тот коттедж, и я хочу, чтобы он был рядом со мной.

Но я не могу. Мы не можем.

Мы с Арионом заканчиваемся здесь.

— У нас сделка, — шепчет Мортем.

Его слова, его порочный и жестокий голос — это последнее, что я слышу перед тем, как он притягивает меня к себе. Руки Бога Смерти впиваются в мои волосы, безжалостные и непреклонные, ногти врезаются в кожу головы. Не теряя больше ни секунды, пока Арион не успевает обрушить свою магию на Мортема и спасти меня, бог совершает резкое движение. Пламя взрывается под моей плотью, боль вскипает, обжигая, а затем…

Ничего.

Мортем ломает мне шею, и я умираю.

ЭПИЛОГ

БЕЗДНЫ

Смерть холодна.

Ледяная река вытекает из бесконечной тьмы, и её кристально чистые воды с плеском разбиваются о берег, вымощенный в шахматную клетку. Чёрно-белый мрамор, безупречный и блестящий, уходит вдаль по семи разным направлениям — семь разных путей — но я стою здесь, не зная, куда повернуть. Что выбрать. Я даже не могу вспомнить своего имени, хотя… я помню что-то о тепле. О жизни. О золотом сиянии. О серебряной нити. Я должна найти это снова. Я должна перестать дрожать.

Тонкое белое платье почти не защищает от холода, а ноги обнажены и тонут в ледяных лужах на пути. Мне нужно укрытие. Быстро. Но я уже мертва — это я помню: хруст ломающихся костей, ускользающую жизнь, чей-то рёв от боли. Что может сделать мне обморожение теперь?

Над головой гремит гром, и я смотрю вверх, стуча зубами и чувствуя, как замерзают ресницы. Тяжёлые тучи низко висят в беззвёздном небе, но они не проливаются дождём и не мечут молний. Вместо этого они плачут бриллиантовыми слезами и воют жуткую песню.

Радужные драгоценные камни градом сыплются на мою кожу, оставляя синяки и не давая времени на раздумья. Ни секунды, чтобы осмыслить прошлое или будущее. Я бросаюсь влево, спотыкаясь на ходу, и прямиком вбегаю в белоснежный зимний лес. Через секунды атмосфера меняется. Словно я бегу не по Безднам, а по страницам книжки со сказками.

Снег теперь густо устилает землю, скрывая шахматный пол, а ели теснятся вокруг, сменяя пейзаж. На горизонте выстраиваются пряничные домики, пятная мир коричневыми, красными и зелёными тонами. Мои пальцы ног сжимаются в снегу, и меня посещает внезапная мысль.

Здесь должен быть песок.

Не успеваю я это подумать, как горизонт меняется, сдвигается, трансформируется.

Я моргаю, и мир становится жарким. Слишком жарким. Песок обжигает подошвы, а ослепительное солнце заставляет пот течь по лицу. Я поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза, умирая от жажды. Горизонт теперь пылает. Ослепительно белый, зеркальный, и я не вижу ни черта. В горле поднимается крик разочарования. Может, я просто упаду и больше не встану. Может, я умру здесь. Но нет…

Это невозможно.

От этой мысли под ногами начинают перекатываться дюны, словно волны злобного моря, заставляя меня двигаться, бежать…

Море, — внезапно думаю я, задыхаясь. — Я русалка. Я должна быть в океане.

Снова беззвёздное небо, но на этот раз я тону в бурлящих волнах, тяну руки вверх в поисках спасения, пока солёная вода обжигает лёгкие.

Обычно кто-то спасает меня.

Земля теперь превращается в небо, я кувыркаюсь и падаю с тяжёлым, безвольным стуком на иссиня-чёрную поверхность. Это вовсе не небо, а грязь. Влажная, густая, илистая. Отвратительно.

— Что за чёрт? — Я поднимаю руки, вытирая грязь о белое платье, и смотрю вверх.

Замок пронзает землю, словно зазубренный обсидиановый нож. Снаружи его украшают биолюминесцентные кораллы и ракушки. Желудок делает кульбит, становится не по себе, и я дольше обычного цепляюсь за землю на случай, если мир снова сменится. В окне самой высокой башни вспыхивает янтарный свет.

— Эй? — зову я. — Есть… есть тут кто-нибудь?

Я не могу вспомнить своего имени, но я помню это место.

Я помню агонию.

— Если кто-нибудь подкрадётся ко мне, я их убью! Снова! — кричу я, поднимаясь на ноги и защищаясь одними кулаками. Я поворачиваюсь, чтобы уйти от замка, но… пейзаж вращается, словно я стою на крутящейся платформе. Замок снова появляется передо мной. Я рычу. Поворот. Кувырок. Пригнуться. Неважно, как я двигаюсь; замок не уходит из поля зрения. Он непоколебимо остаётся прямо передо мной. — Это что, врата в загробную жизнь? Потому что у меня есть несколько замечаний по декору.

Лёгкие сдавливает, когда я иду к нему, и грудь ноет. Я сжимаю кулаки, готовая к драке, хотя вокруг нет ни единого признака… кого-либо. Ни голосов, ни силуэтов, ни теней.