Никто не поднимался на гору за пределами военного святилища. Высокогорные перевалы вели в никуда, а поверхность под ногами была коварной. Целую вечность назад весь этот склон обрушился исполинскими пластами, и легенда гласила, что под обломками тысячелетий погребен чересчур горделивый город — кара забытых сил за забытые грехи. Осталась лишь одна тропа, змеящаяся вверх к высоким вершинам через земли, непригодные даже для самых ловких травоядных, и через смертоносный снег в холодные сезоны. И это были далеко не единственные причины, по которым туда никто не поднимался.

Линесса, Четвертая Дочь, в это «никто» не входила. Когда она была ребенком, величественная процессия придворных ее матери совершала свое паломничество к военному святилищу, которое проводилось раз в десятилетие, дабы почтить память о победах предков. Сами битвы гремели далеко отсюда, но святилище стояло у подножия этой горы не просто так. Именно сюда в отчаянные времена уходил королевский род в поисках отчаянного спасения. Юная Лин знала эти предания лучше многих и предприняла дерзкую попытку взойти на гору, которой мифы и семейные хроники уделяли столько внимания. Слуги бросились в погоню, едва заметив пропажу девочки, пустив церкиттов вынюхивать ее след. Прежде чем беглянку настигли, ищейки успели дойти до середины древнего оползня. Из-за этой выходки она нажила больше неприятностей, чем за любые другие пять лет, вместе взятые. Визирь матери рвал и метал, осыпая ее проклятиями, и ее выставили на позорище перед всем двором: послами, слугами и челядью. Ее заставили стоять недвижимо, словно изваяние, в покаянном платье, с позорной табличкой на шее, где красовался рисунок ее проступка. Мажордом матери, все еще затаивший обиду за то, что Лин как-то утащила его парик, лично упивался ее унижением. А сестры насмехались, закатывали глаза и в голос обсуждали при ней же, каким пятном она легла на их благородный род и что вообще делать с такой неуправляемой девчонкой?

А мать, от чьего имени вся эта челядь притащила ее обратно для публичного наказания, просто наблюдала, и Линесса, Четвертая Дочь, посмотрела ей в глаза и увидела… даже не гнев, а чистое раздражение. Линесса — девочка, у которой за плечами было всего три Сезона Бурь, и оставался еще как минимум один, прежде чем кто-то сочтет ее взрослой, — сделала то, чего никто другой не хотел или не смел сделать. Непослушная — да; безответственная — да; но более того, взгляд матери говорил: я не могу понять, как это вообще могло зародиться в твоей голове. Как будто Линесса не просто плохо себя вела, а на самом деле была чем-то больна.

Это было два Сезона Бурь назад. Боль от обиды утихла, но память о том восхождении осталась. Значит, оно того стоило, решила теперь уже взрослая Линесса, Четвертая Дочь.

В тот раз ее поймали только потому, что она перестала карабкаться. А перестала она только потому, что наконец-то увидела то, что находилось там, наверху: Башню Старшего. Она стала первым человеком за очень долгое время, кто узрел ее своими глазами.

Она не походила на изображения. На гобеленах и в книгах ее рисовали как обычную кирпичную башню с окнами, дверью и остроконечной крышей, стоящую прямо среди гор. Некоторые художники даже помещали ее на самую вершину, а иногда рисовали больше самой горы, на которой она стояла. Королев рисовали точно так же: простые люди доходили им лишь до колен. Лин была уже довольно взрослой, когда впервые усомнилась в этом обычае — настолько повсеместным он был. Случилось это, когда один искавший покровительства живописец иллюстрировал семейную хронику. Венчать ее должен был портрет матери Лин с отпрысками — череда уменьшающихся, совершенно одинаковых с лица фигурок. Лин тогда горько сокрушалась, ведь она уже переросла Иссилессу, Третью Дочь, но ей строго ответили: «Картины пишутся не так». Под кистью мастера она вышла крохотной лишь потому, что была менее значимой. Четвертая — всегда меньше Третьей.

После этого она в течение половины короткого сезона доводила своего наставника до язвы, упорно доказывая на уроках арифметики, что четыре — меньше трех.

Башня Ниргота Старшего, последнего из древних, была встроена в склон горы. На ней не было видно ни швов, ни каменной кладки. Какое-то великое волшебство просто источило исполинскую толщу камня, пока не осталась лишь сама башня. Она выступала из обновленного склона горы, нависая над бездной и устремляясь в небеса. В тот день, много сезонов назад, когда Лин совершила свой самовольный побег, небо было кристально чистым, а зрение у девочки отменным. Тот образ навсегда врезался ей в память.

Теперь она снова смотрела на нее. Вполне возможно, что она стояла именно там, где остановилась ее юная версия, хотя память и не сохранила столь мелких деталей. Вместо яркого полудня былых лет сгущались вечерние сумерки, но небо оставалось ясным. По заверениям немногих общин, ютившихся у подножия, небо над горой почти всегда оставалось чистым, даже когда с моря налетали тучи, готовые залить дождями все окрестности. «Если ты величайший волшебник в мире, то наверняка сам решаешь, капать на тебя дождю или нет», — рассудила она. Если, конечно, Ниргот все еще обитал в своей башне, как утверждали легенды. В конце концов, он был невероятно стар; он был невероятно стар еще предлинную вечность назад. Даже если он и не умер, почему бы ему не отправиться в какую-нибудь другую страну, или в какой-нибудь иной мир, доступный только волшебникам, или к какой-нибудь другой судьбе, уготованной для обладающих магией, которую Лин, Четвертая Дочь, даже представить себе не могла?

«Так и будешь тут стоять?» — окликнула ее спутница. «Это опять мне придется разбивать лагерь, да?»

Лин понимала, что, да, у нее было полное право требовать, чтобы Эша занималась разбивкой лагеря, приготовлением еды и всем остальным, ведь Лин была принцессой, а Эша — нет. С другой стороны, она заманила Эшу Вольную Марку в этот поход лишь тем, что твердо пообещала не вести себя как изнеженная дурища.

«Уверена, сейчас моя очередь», — рассеянно отозвалась она, не отрывая взгляда от вершины. «Как думаешь, он наблюдает за нами?»

Эша мрачно сощурилась на башню, но на таком расстоянии ее глаза видели плохо. Для Лин башня казалась маленькой игрушкой, Эша же, скорее всего, вообще не могла ее разглядеть.

«Что-то он не перенес нас своей магией прямо к парадному входу», — заметила она. «Как по мне, это неуважение к принцессе крови. Да и к моим ноющим ногам тоже».

«Дорога к Башне Ниргота Старшего долга и тяжка, ибо такова была его воля», — продекламировала Лин. «Дабы не ступали по ней легкомысленно глупцы, но лишь истинные герои, когда королевству грозит страшное колдовство».

«Я бы сотворила колдовством колокол или что-то в этом роде и просто появлялась бы из ниоткуда, когда в него зазвонят», — заметила Эша. «Тогда никому не пришлось бы заниматься всей этой ерундой с подъемом в гору».

Эша принадлежала к народу Побережья, который находился за пределами строгого влияния Ланнесита и сохранял хрупкую независимость вдоль берегов моря, рек и озер. Независимость, купленную телегами рыбы и защищенную общей труднопроходимостью местности; непросто подчинить народ, который может в любое мгновение нырнуть в воду, а потом вынырнуть оттуда с копьями и отравленными дротиками, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Кожа у нее была бледной, как и у большинства ее соплеменников, — зеленовато-белой, густо усыпанной синеватыми веснушками на переносице и скулах. Она отличалась упрямым квадратным подбородком, а ее соломенные волосы явно подстригали с помощью миски. Она была ниже Лин, плотного сложения, одета в несколько слоев вощеной ткани и холста, как у путников, а поверх всего этого — кираса из жестких чешуек на случай неприятностей.

Несмотря на жалобы на «всю эту ерунду с подъемом», Эша была заправской путешественницей. Она была старше Лин на целых два Сезона Бурь, хотя и не выглядела намного взрослее. Лин помнила, как та то и дело объявлялась при дворе со своими путевыми байками и диковинными сувенирами. Лишь позже принцесса смекнула, что большинство странствий Эши Вольной Марки были тайными поручениями престола. Этот тяжело доставшийся суффикс, приросший к ее имени, служил выданной Короной гарантией ее права беспрепятственно ходить куда угодно, что заслуживали лишь немногие иноземцы.

Вот только по мере взросления Лин политические расклады Ланнесита усложнялись, опутывая страну сетью договоров с соседними державами и вольными землями. В итоге анархический стиль стихийной дипломатии Эши Вольной Марки стал немного тяготить престол, и к ее услугам прибегали все реже. Однажды, как пророчили сестры Лин, Эша ввяжется в драку не с тем, кем надо, или перейдет какую-нибудь границу, и тогда охранная грамота Ланнесита ее уже не спасет.

Поэтому, когда Линесса, Четвертая Дочь, пришла просить ее о помощи в путешествии туда, куда никто не ходил, а после — откуда в настоящее время никто не возвращался, Эша ухватилась за эту возможность обеими руками.

«Думаю, — обратилась она к Эше, — это даже к лучшему, что Ниргот Старший не вручил моей семье колокол для своего призыва».

«Вот как?»

«Думаю, — продолжила Лин, — что если бы такой колокол существовал, я бы изо всей мочи зазвонила в него еще до своего третьего сезона — просто чтобы поглядеть, что будет».

* * *

На следующее утро они снялись с лагеря на рассвете и начали подъем по горному перевалу, который казался начисто лишенным жизни: ни крика зверя, ни стрекота ползучей твари. Ясное небо над головой незаметно сменилось с прекрасного на зловещее, и Линессе почудился какой-то звук — слишком низкий или высокий, чтобы его расслышать, но тем не менее скребущий по сердцу, вызывая внезапные приливы тревоги и тоски, от которых безумно хотелось развернуться и броситься обратно вниз. Взглянув на Эшу, она прочитала то же беспокойство на лице своей спутницы.

«Старший не слишком-то жалует гостей, верно?» — заметила Вольная Марка. «Небось предается каким-нибудь философским размышлениям и не желает, чтобы его беспокоили — будь то человек или зверь. С чего ты вообще взяла, что он хотя бы откроет нам дверь, не говоря уже о помощи?»

«Древний уговор все еще в силе», — таков был единственный ответ Лин. Она понимала, что для Эши все это, скорее всего, пустые мифы, но сама она выросла на этих преданиях; они стали частью нее, такой же, как плоть и сухожилия. И если не сейчас, то когда же?

И вскоре среди безмолвных, опустевших земель они вышли к дверям башни — идеально круглым, лишенным какого-либо убранства, будь то ручка или колокол. В тени башни абсолютная тишина казалась еще плотнее, словно само строение издавало какой-то звук, неуловимый для слуха, но достаточно громкий, чтобы неосязаемо отзываться в каждом камне. Посмотрев на уходящую ввысь громаду, Лин решила, что древние мастера были отчасти правы. Башня была чем-то большим, чем просто ее физические размеры. Казалось, она простиралась далеко за пределы неба, вплоть до звезд.

Когда она видела ее прежде — много лет и Сезонов Бурь назад, - то испытала лишь восторг. Ощущение запретного, что-то осязаемое, что раньше существовало лишь в сказках и непропорциональных иллюстрациях. Маленькая Линесса была просто в восторге от того, что поднялась так высоко, что смогла увидеть так далеко. Башня Древнего Волшебника!

Впрочем, маленькая Линесса отлично знала, что слуги матери уже наступают ей на пятки. Разумеется, сама себе она твердила, что готова дойти до самого порога волшебника. Ну еще бы. Легко храбриться, когда тебя отделяют всего тринадцать ударов сердца от руки запыхавшегося служаки, готовой опуститься на твое плечо и утащить обратно.

И вот теперь она стояла здесь, и за ней не следовали придворные слуги, готовые ее сдержать. Она замерла у врат в чертоги волшебника, где не бывал никто с тех самых пор, как ее предок приходил сюда молить о помощи магии против магии. Точно так же, как ей сейчас нужно было сражаться с магией. Ей, принцессе по крови. Той, чьим долгом было совершать такие невозможные поступки. Отправляться в запретные места. Заключать сделки с непостижимым.

«Кажется, это была дурная затея». И мысль эта пришла донельзя невовремя. По опыту Лин, это особое сожаление проскальзывало в сознание только после того, как она делала что-то, что не одобрила бы ее мать. То, что оно появилось раньше срока, было крайне неудобно, потому что означало: она не могла сначала натворить дел, а уж потом предаваться запоздалым сожалениям.

«Эш…» — выдохнула она, опасно балансируя на грани благоразумного решения. «Давай просто вернемся». Но подруга посмотрела на нее, и во взгляде Эши читалось столь явное: «Мы прошли такой долгий путь», что Лин решительно занесла руку и с силой постучала железным навершием ножа по металлу круглой двери.

Ей всегда было любопытно, есть ли у волшебника слуги и как они выглядят. Похоже, никак, ибо голос раздался прямо из воздуха — или, быть может, из самой двери. Он изрыгал неведомые ей звуки, хотя их ритмика и вопросительная интонация в конце не оставляли сомнений: это были слова.

«Дух», — вытаращила глаза Эша. «Дух в роли его привратника».

«Како вы придосте во сию весь?» — потребовала ответа дверь. Тон остался прежним, но слова прозвучали смутно знакомо — точь-в-точь как говорил наставник Лин, когда заставлял ее читать древние-придревние фолианты.

«Оно спросило, кто мы?» — остатки мужества Лин удерживались на честном слове.

Эша пожала плечами, не снимая руки с эфеса меча:

«Для меня это просто тарабарщина».

«Кто пришел посетить этот аванпост?» — теперь слова, хоть и с причудливым акцентом, стали полностью понятны. Словно невидимый голос подслушивал их беседу и судорожно вспоминал, как нынче изъясняются люди.

На миг повисло молчание. Взгляд Эши недвусмысленно давал понять, что уж кому-кому, а не ей держать ответ. И Лин почерпнула силы в самом ритуале — в произнесении имен по старинной формуле. «Я — Линесса, Четвертая Дочь Королевской Династии Ланнесита», — заявила она. «Я взываю к древнему уговору между моей кровью и Старшим». Потому что так и полагалось делать. Путь этих слов уже был проторен, поэтому она могла заставить себя пойти по нему.

В камне рядом с дверью отворилось маленькое отверстие, круглое, как пасть миноги.

«Требуется подтверждение вашего происхождения», — вежливо просветил их голос из двери.

«Зря ты упомянула кровь», — предостерегла Эша. Лин завороженно уставилась на пасть, понимая, что выхода из положения нет.

А ради чего еще она пришла? Безрассудство, которое вообще привело ее к этим дверям — то самое, что заставило бы ее в детстве зазвонить в колокол, будь он там, — заставило и сунуть палец в отверстие. Как и следовало ожидать, оно укусило ее — один-единственный зуб уколол, словно булавка. Лин зашипела и отдернула руку: на кончике пальца выступила бусинка той самой пресловутой королевской крови.

«Ваше происхождение подтверждено», — изрекла дверь, а затем распахнулась, разделившись на шесть сегментов, словно треугольные клыки, которые послушно уползли в каменные пазы косяка. Помещение за дверью оказалось меньше, чем ожидала Лин, ведь, безусловно, волшебник мог бы создать огромные залы в пределах башни. Однако, судя по всему, такие величественные залы предназначались не для случайных посетителей.

Она перешагнула порог, и Эша неохотно последовала за ней.

«Аванпост, Лин», — напомнила она. «Аванпост чего? И где же волшебник?»

«Вряд ли он станет без дела подпирать стены в собственном вестибюле в ожидании посетителей», — резонно возразила Лин, но невидимый голос уже уловил вопрос Эши.

«Оставайтесь здесь. Мой хозяин пробуждается».

«Спать до полудня», — хмыкнула Эша. «Вот это я понимаю — роскошь», — но все знали, что волшебники могут спать много лет, восполняя свои силы и посылая свой разум исследовать магические миры, недоступные для понимания простых смертных. К тому же Ниргот Старший был последним из древней расы, принесшей жизнь и людей через небо в эти земли. Если в мире и было какое-то живое существо, способное им помочь, то это он.

Глубоко в основании башни раздался утробный, мучительный стон. В следующий миг Лин передумала: нет, это едва ли походило на живое существо, скорее словно башня содержала в себе огромные движущиеся механизмы, которые только сейчас пришли в движение.