Глава 20. Девушка из зеркала

Старое зеркало в моей каморке всегда казалось вещью случайной. Не древним артефактом, не родовой реликвией, не ловушкой с серебряной оправой, как можно было бы ожидать в академии, где даже лестницы иногда имели больше тайн, чем целые человеческие биографии. Нет, зеркало было маленьким, мутным, в тёмной деревянной раме с отколотым углом, висело криво над умывальным столиком и показывало лицо так неохотно, будто каждый раз сомневалось, стоит ли вообще участвовать в этом неблагодарном деле. В первые дни я смотрела в него почти с ненавистью: чужие глаза, чужие губы, чужая кожа, синяки, следы клейма, усталость, которая принадлежала уже нам обеим. Потом привыкла. Человек удивительно быстро привыкает даже к невозможному, если невозможное каждое утро смотрит на него из стекла и требует привести волосы в порядок.

Но после падения, после крыльев, которых не должно быть, после почти-поцелуя с Каэлем и ночной процедуры снятия браслета зеркало стало вести себя иначе.

Браслет действительно сняли до полуночи. Не легко. Не красиво. Не как освобождение из сказки, где злые цепи падают с рук, а героиня, наконец, расправляет плечи под торжественную музыку. Всё было гораздо прозаичнее и больнее: лекарское крыло, зелёные лампы, Лиор у моей левой стороны с лицом человека, готового убить любого, кто сделает не тот вдох, Каэль напротив — слишком спокойный, слишком собранный, с серебряной нитью магии между пальцами. Он назвал каждое действие заранее, как обещал. «Сейчас коснусь внешнего контура». «Сейчас приглушу ректорскую печать». «Сейчас будет больно, но недолго». «Не тянитесь к крови». «Дышите». На последнем слове я хотела ответить, что распоряжение дыханием пора включить в список его личных привычек, но боль ударила раньше.

Когда браслет разомкнулся, мне показалось, что запястье вместе с ним тоже распалось пополам. Алый контур вспыхнул, трещина стала чёрной, потом металл с тихим сухим звуком раскрылся, как мёртвый жук, и упал на поднос Лиор. Я не закричала. Не потому, что была сильной. Потому что в какой-то момент крик просто не прошёл через горло. Каэль поймал мою руку, прежде чем она ударилась о край кушетки, и тут же отпустил, когда я посмотрела на его пальцы. Он учился. Поздно, тяжело, как человек, которому всю жизнь говорили, что удержать — значит спасти, а теперь заставили понять: иногда спасение начинается с того, чтобы разжать ладонь.

После снятия браслета на коже остался красный круг, тонкий, злой, почти идеально ровный. Лиор долго обрабатывала его, ворча, что если бы академия тратила на лечение столько же воображения, сколько на ограничители, половина её пациентов не доходила бы до лекарского крыла. Каэль молчал. Потом, когда Лиор уже собиралась выставить его за дверь, я напомнила о нашем условии.

— Крылья, — сказала я. — Полностью.

Он посмотрел на меня устало, но не стал говорить «не сейчас». И за это я, возможно, впервые за вечер была ему почти благодарна.

Разговор оказался коротким, потому что полного ответа у него действительно не было. В старых печатях основания, по словам Каэля, каждый дом-основатель изображался не только гербом, но и «формой крови» — символическим драконьим проявлением. У Роанов — распахнутые огненные крылья с копьём в центре; у Арденнов — сложенные ледяные крылья вокруг замка; у Варнов — теневая дуга; у Даленов — переплетённые полупрозрачные крылья, похожие на нити; у Вальторов — тяжёлые крылья с костяным гребнем; у Эйстров — воздушные, почти невидимые, с разорванными краями. Седьмой знак на старых печатях не показывали в учебниках. Его замазывали, вырезали, заменяли декоративным разрывом. Но Каэль видел оригинал. В ректорском хранилище. На седьмом месте были чёрно-алые крылья, раскрытые не вверх, как у дракона в полёте, а в стороны, как дверь.

— Как дверь, — повторила я тогда.

— Да, — сказал он.

И всё внутри меня стало слишком тихим.

После этого меня отпустили в каморку только под утро. Лиор хотела оставить в лекарском крыле, но я отказалась. Не резко — сил не было. Просто сказала, что хочу увидеть свою комнату и убедиться, что дверь открывается с моей стороны. Каэль ничего не сказал. Только передал Лиор маленькую защитную печать, не ректорскую, а нейтральную, которую она сама поставила на замок. Не его охрана, не его люди, не его распоряжение. Моя дверь стала чуть безопаснее именно потому, что он, наконец, не попытался сделать её своей.

Но зеркало…

Зеркало проснулось уже после.

Сначала я решила, что это усталость. Слишком много боли, слишком мало сна, слишком много слов, слишком близкий Каэль, слишком опасное ощущение крыльев между лопатками. Я стояла у умывальника, держась одной рукой за край стола, и смотрела на своё отражение. Лицо было бледным, почти прозрачным. Запястье перевязано. Волосы распущены после лекарского осмотра. На губах всё ещё жило отсутствие поцелуя, и за это я злилась на себя почти больше, чем на всех врагов вместе взятых. Я хотела увидеть в зеркале только себя — точнее, ту, кем я стала в этом теле: Лиану Вейр, позорницу, заявительницу, возможную Морвэйн, девушку с крыльями-дверями и дурной привычкой спорить с мужчинами, которые называют клетку защитой.

Но в зеркале моргнула не я.

Это было почти незаметно. Доля секунды. Я стояла неподвижно, а отражение вдруг опустило глаза раньше меня. Не позже — раньше. Как будто внутри мутного стекла жила другая задержка, другой ритм. Я замерла. Отражение снова стало обычным. Бледная девушка. Мои глаза. Мой рот. Чужая и своя кожа. Я медленно подняла правую руку. Отражение подняло. Повернула голову. Повторило. Коснулась перевязанного запястья. Повторило.

— Вот только не надо, — прошептала я. — У меня сегодня уже был насыщенный день.

Зеркало потемнело.

Не полностью, не как артефакт из страшной сказки, где стекло превращается в чёрную воду и из него тянутся руки. Просто мутная поверхность стала глубже, будто за ней погас свет комнаты и зажёгся другой — слабый, красноватый, далёкий. Моё отражение осталось, но за ним проступила ещё одна фигура. Девушка. Такая же и не такая. Тоньше, мягче, с глазами, в которых было меньше злости и больше привычной боли. Волосы заплетены не так, как носила я, а в прежнюю ленту Лианы — низко, скромно, с белой полоской, которую я видела только во сне. Форма застёгнута аккуратно, почти до горла. На лице — та самая осторожная надежда, которую я постепенно училась узнавать по дневнику.

Я отступила на шаг.

Фигура в зеркале не отступила.

— Лиана, — сказала я.

Губы отражения дрогнули.

Звука не было. Сначала. Только движение. Потом в комнате что-то изменилось: воздух стал плотнее, запахло пылью, сиренью и железом, как в обрывках памяти о Северной башне. На перевязанном запястье кожа под повязкой вспыхнула слабым жаром. Не боль браслета — его уже не было. Отклик крови. Той самой крови, к которой, видимо, привязалось всё, что не успело уйти до конца.

— Ты… — Голос прозвучал не из зеркала и не снаружи. Скорее внутри головы, но не как мысль. Тише. Тоньше. Как слово, сказанное через воду. — Ты меня слышишь?

Я схватилась за край стола, потому что колени вдруг стали ненадёжными.

— Слышу.

Девушка в зеркале закрыла глаза, будто это стало для неё облегчением.

— Я думала… не смогу.

— Ты призрак?

Она открыла глаза. В них промелькнула почти детская растерянность.

— Не знаю.

Ответ был таким простым, таким нестрашным и страшным одновременно, что я невольно выдохнула. Если бы она сказала: «Я дух мести» или «остаток древней крови», было бы легче. С такими вещами можно обращаться как с угрозой. Но она сказала «не знаю» — и сразу стала не чудом, а девочкой, которая даже после смерти не получила объяснений.

— Лиор сказала бы, что ты остаточный душевный отпечаток, — произнесла я осторожно. — Привязанный к крови. Или к телу. Или к зеркалу. Или ко всему сразу.

— Лиор добрая, — сказала прежняя Лиана.

От этих двух слов стало больно. Так больно, как не было даже от браслета. Потому что в них не было ничего выдающегося. Просто Лиана помнила Лиор доброй. Помнила человека, который, возможно, не успел её спасти, но хотя бы видел в ней не позор.

— Да, — сказала я. — Добрая. Злая, страшная и добрая.

На губах отражения появилась тень улыбки. Слабая, почти несмелая. И тут же исчезла.

— Ты не должна была меня видеть.

— Я вообще много чего не должна была. Крылья, например.

Она посмотрела мне за спину, будто там действительно могла увидеть тень крыльев.

— Они проснулись?

— На миг.

— Значит, они испугались.

— Кто?

Лиана в зеркале не ответила сразу. Её изображение дрогнуло, как отражение в воде, когда рядом падает камень.

— Те, кто ждали.

Я медленно села на край кровати, не отрывая взгляда от зеркала. Стоять было трудно. Разговаривать с мёртвой хозяйкой собственного тела — тоже. Но, как выяснилось, у человека есть огромный запас способности продолжать, когда невозможное уже перестало спрашивать разрешения.

— Ты знаешь, что произошло той ночью?

— Кусками.

— Покажи.

Она испугалась. Я увидела это сразу. Не потому, что её лицо сильно изменилось, а потому, что вся её фигура в зеркале словно отступила в глубину стекла.

— Больно.

— Мне тоже.

— Тебе будет больно.

— Я уже заметила, что правда здесь редко приходит без этого.

Она смотрела на меня долго. И в этом взгляде не было ни ревности, ни ненависти, ни обвинения. Вот этого я боялась сильнее всего. Что прежняя Лиана возненавидит меня. За тело. За то, что я говорю её голосом громче, чем она когда-либо могла. За то, что я держала руку Каэля. За то, что он почти поцеловал не её. За то, что я живу там, где она умерла. Но в её взгляде было другое: усталость, боль и странное, невыносимое доверие. Как будто она всё это время не ждала, чтобы выгнать меня. Она ждала, чтобы кто-то наконец дослушал.

— Я не всё помню, — сказала она. — Когда страшно, память прячется. А потом кровь… кровь держит не слова. Только двери.

— Покажи, что держит.

Зеркало потемнело сильнее.

Комната исчезла не сразу. Сначала её края стали расплываться, потом вместо стены за стеклом поднялся круглый зал Северной башни. Красный свет свечей. Семь чаш. Ритуальный круг. Запах сирени и железа стал таким сильным, что меня замутило. Я уже видела эти обрывки, когда касалась засохшей крови, но теперь картина была ближе, резче, страшнее, потому что шла не от следа на камне, а от неё.

Прежняя Лиана стояла у входа. Белая лента в волосах. Письмо в руке. Лицо бледное, но не глупое. Испуганное — да. Надеющееся — да. Но не глупое. Она знала, что это может быть ловушка. Именно поэтому стояла у двери так долго, не решаясь войти. За спиной тянулся коридор. Впереди красный свет. В руке письмо с инициалами «К. А.», которых он не писал.

Видение дрогнуло.

Из тени вышла фигура в тёмной форме. Лицо закрыто маской, не такой, как у ночных нападавших, а гладкой, церемониальной, с тонкой прорезью у губ. На рукаве — серебряная полоса старшего допуска. Лиана сразу поняла: это не Каэль. Я почувствовала её ужас не как внешнее наблюдение, а изнутри: желудок падает, пальцы холодеют, голос застревает в горле.

— Вы всё-таки пришли, кадетка Вейр, — сказал человек.

Голос был искажён, но в нём было что-то мужское. Не старое. Не очень молодое. Слишком спокойное.

Лиана сделала шаг назад. Дверь за спиной закрылась.

Не хлопком. Мягко.

Как клетка.

Потом видение перескочило. Кусок памяти отсутствовал, словно вырван. Лиана уже внутри круга. На запястьях браслеты — тёмные, с мелким красным светом. Перед ней Мира. Не в центре, не главная. Сбоку, в тени, с лицом, полным ужаса. Она плачет. Настоящими слезами или очень хорошей имитацией — я не могла понять. В руках у неё флакон с тем самым сладким запахом.

— Я не знала, — шепчет Мира. — Лиана, прости, я не знала, что они правда…

Кто-то резко велит ей замолчать.

Голос женский.

Алый.

Эвелина выходит из тени на шаг. Не в маске. Вот почему Лиана запомнила именно её голос. На ней тёмный плащ поверх формы, волосы убраны, лицо злое и одновременно испуганное. Не хозяйка ритуала — нет. Слишком напряжена. Слишком молода. Но она там. Она смотрит на Лиану не как на жертву, а как на ошибку, которую уже поздно отменять.

— Ты сама пришла, — говорит Эвелина. — Помни это. Сама.

Лиана пытается ответить, но горло сдавлено заклинанием. Только хрип.

Мира делает шаг к ней, но мужская фигура с ректорской печатью на перчатке поднимает руку.

Ректорская печать.

Я вцепилась пальцами в край кровати так сильно, что дерево скрипнуло.

Фигура стояла у дальнего края круга. Высокая. В тёмном плаще. Лица не видно — не из-за маски даже, а из-за красного света, ложащегося тенью. Но на руке, на перчатке или кольце, вспыхнул серебряный знак Арденна. Ректорская печать. Не просто канцелярская лента. Не просто старший допуск. Печать, похожая на ту, что я видела у Каэля. Похожая настолько, что кровь Лианы тогда дернулась к ней с надеждой. Может быть, он? Может быть, всё-таки он? Сейчас повернётся, остановит, скажет, что это проверка, что он пришёл защитить…

Фигура не остановила.

Мужской голос, искажённый, произнёс:

— Начинайте. Девочка нужна живой, пока печать не ответит.

Я перестала дышать.

Это был тот самый голос из видения крови. Но теперь рядом с ним была печать. Ректорская. Или подделанная под ректорскую. Или украденная. Или принадлежащая человеку, который имел доступ к ней до Каэля. Слишком много «или». Слишком мало воздуха.

Круг вспыхнул.

Семь чаш по краю зажглись красным. Браслеты на руках Лианы сжались. Боль прошла через тело, и я почувствовала её вместе с ней — не полностью, иначе, наверное, упала бы, но достаточно, чтобы застонать. В крови поднялось что-то тёмное. Не послушное. Не готовое отвечать. Чужие голоса начали читать формулу. Эвелина молчала. Мира плакала. Мужская фигура с печатью стояла неподвижно.

— Назови дверь, — сказал он.

Лиана не могла говорить.

— Кровь назовёт.

Красный свет стал чёрно-алым.

И вдруг Лиана — прежняя, испуганная, связанная, смешная в глазах тех, кто привёл её туда, — сделала то, чего они не ожидали. Она не открыла печать. Она закрылась. Не сознательно, может быть. Не умело. Просто вся её надежда, вся боль, весь стыд, все письма, весь смех над фан-клубом, всё желание быть увиденной вдруг сжались в одно огромное внутреннее «нет». Не им. Не так. Не через это.

Круг треснул светом.

Одна из чаш погасла. Потом вторая. Мужчина с печатью выругался. Эвелина отступила. Мира вскрикнула. Кто-то ударил Лиану по лицу. Видение рванулось, стало красным, потом чёрным.

Следующий обрывок: холодный пол. Лиана лежит на боку. Дверь открыта. Где-то далеко шаги. Другой свет — белый, ледяной, не красный. Каэль? Настоящий? Я не вижу лица. Только край чёрного мундира, рука, снимающая один из браслетов, и голос — уже не искажённый, низкий, яростный, почти сломанный:

— Кто это сделал?

Лиана не может ответить.

Потом всё исчезло.

Я очнулась на полу своей каморки. Перед зеркалом. Не помнила, как упала с кровати. Рука болела, запястье горело, хотя браслета больше не было. В зеркале прежняя Лиана тоже сидела на полу — только по ту сторону, в красноватой глубине стекла. Она плакала. Беззвучно, как в дневнике, где слёзы становились пятнами чернил.

— Это была печать Каэля? — спросила я хрипло.

Она покачала головой. Потом остановилась. Снова покачала, но уже неуверенно.

— Похожа.

— Похожа или его?

— Я не знаю. Я хотела, чтобы был он. Тогда… тогда всё имело бы смысл. Если он там, значит, он объяснит. Значит, я не зря пришла. Значит, я не совсем… — Она замолчала.

— Не смешная, — договорила я.

Её лицо исказилось.

— Да.

Я закрыла глаза.

Вот оно. Самое страшное было не в ритуале даже. Не в браслетах, не в боли, не в красном свете. Самое страшное было в том, что до последнего мгновения она пыталась спасти свою мечту от смеха. Даже увидев маски, Эвелину, Миру, круг, она всё равно искала там Каэля не потому, что была глупой, а потому что если он не имел к этому никакого отношения, значит, её мечту просто использовали как приманку. А если имел… нет, тогда ещё хуже. Тогда всё, во что она верила, было не просто смешно, а чудовищно.

— Ты его ненавидишь? — спросила я.

Лиана в зеркале долго молчала.

— Не успела.

Ответ был хуже ненависти.

— А меня? — спросила я прежде, чем успела остановиться.

Она подняла глаза. В них было столько удивления, что я почувствовала себя почти жестокой.

— За что?

— Я в твоём теле.

— Оно умерло бы.

— Может быть.

— Ты говоришь то, что я не могла.

— Иногда я говорю слишком много.

— Хорошо.

— Я злюсь за тебя. Но иногда… — Я с трудом выдохнула. — Иногда я живу так, как будто это уже не только твоя жизнь. И мне страшно, что я забираю её.

Лиана смотрела на меня мягко. Очень мягко. Как, наверное, смотрела бы на испуганного ребёнка, если бы сама не была испуганной мёртвой девочкой.

— Я уже не могу жить, — сказала она. — А ты можешь.

Эта простота сломала меня сильнее любой мистической сцены. Я закрыла лицо рукой, но слёзы всё равно пошли. Не громкие, не красивые, не те, которые можно описывать как очищение. Просто горячие, усталые, злые. Я плакала по девочке, которая не успела возненавидеть. По телу, которое стало нашим. По мечте, которую превратили в повод для ловушки. По тому, что не знала, имею ли право на притяжение к Каэлю, если прежняя Лиана умерла с его именем в сердце и чужой печатью перед глазами.

— Я не знаю, кто с печатью, — сказала она. — Но он не хотел, чтобы я умерла сразу. Эвелина боялась его. Мира боялась всех. А ещё… — Она нахмурилась, будто пыталась удержать распадающийся обрывок. — Там был запах. Не только сирень. Холодный дым. Как в старых ректорских коридорах.

— Каэль пахнет холодом, не дымом.

— Не он… может быть. Я не знаю.

— Хорошо. Не заставляй себя.

Она кивнула. Изображение дрогнуло, стало прозрачнее.

— Ты уйдёшь?

— Я и так… почти ушла.

— Вернёшься?

— Если кровь вспомнит.

Какой странный ответ. И какой, в сущности, точный. Она не была призраком, которого можно вызвать свечами. Она была остатком души, привязанным к крови. К тем самым дверям, которые помнят имена. Может быть, она появится снова, если я найду нужный след. Может быть, исчезнет навсегда. Не знаю, что страшнее.

— Лиана, — сказала я быстро, потому что зеркало уже светлело. — Что ты хочешь?

Она посмотрела на меня.

И вот тогда произнесла то, ради чего, наверное, вообще смогла пробиться сквозь стекло, боль и кровь.

— Не дай им снова сделать меня смешной.

Я не сразу поняла. Или поняла слишком хорошо.

Не «отомсти». Не «убей». Не «верни мне жизнь». Не «докажи, что я была Морвэйн». Не «заставь Каэля пожалеть». Только это. Не дай им снова сделать меня смешной. Потому что именно так её убивали дольше всего. Не браслетами. Не ритуалом. Не ударом в Северной башне. Сначала смехом. Дурочка, фан-клуб, служаночьи мечты, будущая госпожа Арденн, позорница, влюблённая, сама пришла, сама хотела, сама виновата. Её смерть собирались похоронить под насмешкой, чтобы никто не искал убийцу. Потому что над смешными не расследуют. Над смешными качают головой.

Я поднялась с пола, держась за стол, и подошла ближе к зеркалу.

— Не дам.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— И себя не дай.

Я замерла.

— Что?

Но её почти уже не было.

— Они делают смешной… каждую, кто хочет больше, чем ей разрешили.

Стекло моргнуло.

И я снова увидела только себя.

Бледную, заплаканную, с красными глазами, с перевязанным запястьем, с распущенными волосами и лицом девушки, которая только что разговаривала с мёртвой хозяйкой своего тела. Комната снова стала обычной: кровать, стол, сундук, тёмный угол, защитная печать Лиор на двери. Но обычность была ложью. Внутри меня теперь стояла новая сцена Северной башни: Эвелина в красном свете. Мира с флаконом. Мужская фигура с ректорской печатью. Голос: «Кровь назовёт». И Лиана, которая сказала «нет» не словами, а кровью.

Я подошла к столу и открыла лист с клятвой.

Рука дрожала. Но писала ровно.

«Прежняя Лиана Вейр не была смешной. Она была одинокой, доверчивой, доброй и достаточно сильной, чтобы в ритуальном круге не открыть дверь тем, кто пришёл за её кровью. Если кто-то снова назовёт её дурочкой, я отвечу не обидой, а доказательством».

Потом я достала отдельный лист и записала всё, что увидела: маски, красный свет, Мира с флаконом, Эвелина без маски, мужская фигура с печатью, формула, чаши, отказ крови, бело-ледяной свет после ритуала. На словах «печать, похожая на ректорскую» рука остановилась. Я долго смотрела на эту фразу. Подозрение снова поднялось рядом. Каэль мог быть тем, кто пришёл после. Каэль мог быть тем, кто опоздал. Но мужская фигура с печатью могла быть кем-то, кто имел доступ к его власти. Или к власти прежних ректоров. Или к печати Арденнов.

«Похожа на ректорскую» — написала я.

Не «Каэль».

Пока.

Через час я пошла к Лиор.

Она открыла дверь, увидела моё лицо и ничего не спросила. Просто впустила, посадила, дала воды и только потом сказала:

— Зеркало?

Я подняла глаза.

— Вы знали?

— Подозревала. У некоторых смертей остаётся эхо, если кровь не отпустила. А ваша кровь, как выяснилось, плохо умеет отпускать двери.

Я протянула ей лист.

Лиор читала долго. На имени Эвелины губы её сжались. На Мире — взгляд стал тяжелее. На ректорской печати она остановилась дольше всего.

— Нужно Каэлю, — сказала она.

— Да.

— Вы понимаете, что это усилит подозрение против него?

— Да.

— Всё равно дадите?

Я посмотрела на перевязанное запястье, где уже не было браслета, но оставался круг.

— Я обещала Лиане не дать им снова сделать её смешной. Для этого правда должна идти туда, где ей больнее всего.

Лиор медленно кивнула.

— Тогда идём.

— Сейчас?

— Пока зеркало помнит вас, а вы помните его.

Мы нашли Каэля в ректорском кабинете. Он стоял над картой академических контуров, рядом с Гравеном и магистрой Дейн. На столе лежали схемы страховочного поля, кристалл с ало-золотым следом и старая печать основания, закрытая тёмной тканью. Когда мы вошли, он сразу понял, что это не очередное лекарское предупреждение.

— Что случилось?

Я положила лист на стол.

— Прежняя Лиана вспомнила последнюю ночь.

Никто не сказал ни слова.

Даже Гравен.

Каэль взял лист. Читал быстро, но на середине замедлился. На словах о мужской фигуре с ректорской печатью его лицо стало таким неподвижным, что даже белый огонь в камине будто замер.

— Это видение крови? — спросил он.

— Остаток Лианы в зеркале памяти.

Дейн побледнела.

— Это невозможно без сильной привязки души к телу.

— В нашей жизни слово «невозможно» давно просит отпуска, магистр, — тихо сказала я.

Каэль дочитал до конца. Потом поднял глаза.

— Она сказала, что печать похожа на мою?

— Да.

— Не что это была моя?

— Нет.

Он медленно кивнул. Не облегчённо. Скорее так, будто это различие пока не спасает, но оставляет пространство для следующего вдоха.

— Эвелина была без маски, — сказал Гравен.

— Да.

— Мира с флаконом, — добавила Дейн почти шёпотом.

— Да.

Каэль положил лист на стол.

— Лиана, — сказал он, и впервые за долгое время в этом имени не было ни приказа, ни попытки удержать, ни ректорской осторожности. Только признание того, что сейчас речь идёт о двух Лианах сразу. — Что она попросила?

Я могла солгать. Сказать: ничего. Сказать: отомстить. Сказать: найти виновных. Но зачем? Иногда простая правда режет глубже.

— Не дать им снова сделать её смешной.

Каэль закрыл глаза.

На секунду.

И в этой секунде я поняла: он тоже вспомнил фан-клуб, письма, смех, слухи, весь тот мусор, которым академия засыпала девочку ещё до Северной башни. Возможно, впервые по-настоящему понял, что её убили не только ритуалом. Её сначала сделали удобной для убийства.

Когда он открыл глаза, ледяной ректор снова был на месте. Но что-то под этим льдом изменилось.

— Тогда начнём с того, что перестанем называть это происшествием, — сказал он.

Гравен поднял голову.

— А как назовём?

Каэль посмотрел на лист с видением, потом на меня.

— Покушением, совершённым организованной группой внутри академии. С участием лиц из высокородных домов и доступом к ректорской печати.

Дейн села, будто ноги её подвели.

Лиор тихо выдохнула.

А я смотрела на Каэля и понимала: подозрение не исчезло. Не могло исчезнуть. Ректорская печать всё ещё стояла в центре тьмы. Но теперь правда получила новое имя.

И прежняя Лиана — тоже.

Не дурочка.

Не позорница.

Не смешная влюблённая девочка.

Жертва организованной охоты.

И, возможно, первая из тех мёртвых, кто наконец сумел заговорить через зеркало.