Глава 11. Танец с чудовищем
Потом, уже в лекарском крыле, под зелёным светом магистрских ламп и тяжёлым взглядом Лиор, я несколько раз возвращалась мыслями к тому мгновению, когда Каэль Арденн протянул мне руку в бальном зале. Не потому, что в нём было что-то романтически прекрасное - хотя прежняя Лиана, наверное, сочла бы именно так и, возможно, отдала бы за такую сцену несколько лет своей короткой, истерзанной жизни. Нет, дело было не в красоте. Красота там, безусловно, присутствовала: высокий зал, драконьи витражи, музыка, алые и золотые огни, сотни изумлённых лиц, ректор в чёрном мундире и позорница у служебного стола, внезапно выведенная в центр. Но настоящая суть мгновения была не в красоте. Она была в насилии над порядком.
Порядок этого мира существовал не только в уставах, печатях и родовых списках. Он существовал в позах, взглядах, расстояниях между людьми, высоте поклона, праве начать разговор, праве не отвечать, праве сделать вид, что человек с подносом не человек, пока его рука не дрогнет и не испортит платье. Для высококровных этот порядок был воздухом. Они не думали о нём, как человек не думает о праве дышать, пока кто-то не сжимает ему горло. Эвелина могла назвать меня грязью, потому что мир вокруг неё слишком долго соглашался: одни рождаются на мраморе, другие - у его подножия. Орн мог назначить меня на служебную помощь, потому что в документах унижение всегда выглядело приличнее, если рядом поставить слова «полезное участие». Совет крови мог обсуждать, должна ли девчонка Вейр быть под контролем или мёртвой, потому что для них я была не девушкой, не ученицей, не раненым телом с синяками от их системы, а проблемной кровью в неподходящей оболочке.
И вот в этот порядок Каэль Арденн, ректор Академии драконьей крови, человек, которому сам этот порядок выдал ключи от большинства дверей, вдруг вставил нож.
Он не повысил голос. Не объявил меня невиновной. Не назвал меня наследницей, жертвой или той, кого трогать нельзя. Он сделал хуже для всех них - взял у меня поднос и пригласил на первый танец. Публично. Так, что никто не мог притвориться, будто не видел. В тот миг моё служебное назначение перестало быть маленькой внутренней шалостью дисциплинарного крыла и стало оскорблением, выставленным в центре зала. Аристократы умели терпеть жестокость. Они строили на ней целые дома. Но они не любили, когда жестокость выглядела некрасиво при свидетелях.
Поэтому тишина, наступившая в зале, была не просто удивлением. Это было оскорблённое молчание породы.
Я стояла перед Каэлем, и весь мир вокруг будто стал огромным, прозрачным, звонким сосудом, который достаточно было задеть ногтем, чтобы он треснул. Мои пальцы лежали в его ладони, затянутой в чёрную перчатку. Он держал их бережно, но в этой бережности не было мягкости. Скорее точность. Так берут не хрупкий цветок, а опасный артефакт, который может сработать от слишком резкого движения. Его лицо оставалось спокойным. Серые глаза - холодными. Но я уже знала достаточно, чтобы видеть за этим холодом расчёт, напряжение и ту мрачную решимость, с которой он в Северной башне признал: «Я опоздал».
Музыка на верхней галерее сбилась, потом подхватила мелодию снова. Это был старинный танец высоких домов, медленный, строгий, с широкими кругами и короткими паузами, где каждый шаг был не просто движением, а заявлением: я знаю своё место; я знаю твоё; я признаю форму, в которой наш мир позволяет нам касаться друг друга. Прежняя Лиана знала основы - откуда, я не сразу поняла. Потом память подсказала: она учила тайком, по вечерам, наблюдая за репетициями благородных кадеток с балкона служебного прохода; повторяла шаги в своей каморке между кроватью и сундуком; смеялась сама над собой и краснела перед мутным зеркалом, представляя невозможное. Танец с ректором. Один танец. Даже не любовь. Просто доказательство, что её видят.
Мёртвая дурочка.
Я почувствовала, как это воспоминание поднимается в теле тёплой болезненной волной, и едва не сбилась на первом шаге. Каэль повёл меня чуть сильнее, почти незаметно перенося мой вес, не позволяя упасть и не демонстрируя помощи. Для зала это выглядело как безупречное ведение. Для меня - как напоминание, что даже в танце он контролирует ситуацию лучше, чем я собственное дыхание.
- Дышите, - сказал он тихо, почти не двигая губами.
- Не распоряжайтесь даже этим, ваша светлость.
- Если вы сейчас потеряете сознание, слухи станут ещё хуже.
- Тогда академии придётся пережить разочарование. Я постараюсь упасть не раньше финала.
Он не улыбнулся, но пальцы на моей спине едва заметно напряглись. Точнее, не на спине - на талии, строго там, где этикет позволял. И всё же через ткань платья, через старую форму, через плотный корсетный пояс, которым меня снабдили служебные распорядительницы, прикосновение Каэля отзывалось в теле не только человеческим теплом. Внутри, где после испытания крови оставалось тёмно-алое эхо, что-то болезненно сжалось. Не желание. Не страх. Или не только они. Кровь Лианы узнавала его кровь, его печати, его ледяную драконью силу, и это узнавание было не нежным, а мучительным, как если бы два старых замка, созданные разными руками, вдруг попытались провернуться одним ключом.
Я сделала следующий шаг. Боль прострелила от груди к запястьям. Следы браслетов вспыхнули под манжетами, и мне пришлось сжать пальцы сильнее, чтобы не дёрнуться. Каэль заметил. Конечно. Его взгляд коротко опустился к моей руке, лежащей в его ладони, потом вернулся к моему лицу.
- Что с вами?
- Ваше общество, как выяснилось, вредно для здоровья.
- Лиана.
- Кровь реагирует, - сказала я сквозь зубы. - Довольны? Можно внести в протокол: ректор вызывает у позорницы не только слухи, но и соматические осложнения.
- Сейчас не время для язвительности.
- Вы плохо выбираете моменты для таких советов.
Он повёл меня в поворот, и зал вокруг расплылся. Огни вытянулись в золотые линии. Алые витражи стали кровавыми пятнами. Я на мгновение увидела не бальный зал, а Северную башню: семь маленьких чаш, ритуальный круг, тёмная форма с серебряной полосой, голос: «Девочка нужна живой, пока печать не ответит». Потом всё снова стало залом. Но боль в крови осталась. Каэль был слишком близко. Его ледяная магия, скрытая под мундиром и дисциплиной, касалась моей чёрно-алой неизвестности не через кожу, а через сам воздух между нами. И чем сильнее он вёл танец, тем яснее я ощущала: Арденн - это замок. Морвэйн - ключ. Или наоборот. В любом случае, нас не должно было держать так близко под взглядами тех, кто десятилетиями прятал исчезновение седьмой линии.
- Вы не понимаете, во что лезете, - сказал он.
Я почти рассмеялась. Почти, потому что смех немедленно стал бы болью.
- Прекрасно. Значит, всё как обычно.
- Я серьёзно.
- Вы всегда серьёзно. Это одна из ваших самых утомительных привычек.
- Совет крови не станет ждать, пока вы разберёте все обиды по списку. После сегодняшнего они ускорятся. То, что вы услышали, было не угрозой, а рабочим решением.
- Я это поняла.
- Нет. Не поняли. «Под контролем» - это не сопровождение по коридорам и не учебные ограничения. Это браслеты полного подавления. Закрытое лекарское наблюдение. Кровные пробы. Допросы через сон. Переписывание памяти, если потребуется. «Мертва» - ещё милосерднее.
Слова падали между шагами, тихие, безжалостные, почти интимные в своей жестокости. Вокруг нас кружился бальный зал, а он перечислял способы моего уничтожения с точностью человека, который видел не одну такую процедуру. Я смотрела ему в лицо и понимала: он не пугает. Он сообщает прогноз. Для Каэля правда всегда звучала как приказ погоды: снег, буря, смерть, изоляция, Совет. Он, вероятно, даже не осознавал, насколько это делает его похожим на тех, от кого он якобы пытается меня отгородить.
- А вы? - спросила я.
- Что я?
- Какой вариант выбрали бы вы? Контроль или смерть?
Он сбился.
Совсем чуть-чуть. Никто в зале не заметил бы. Но я почувствовала, как его шаг на долю мгновения потерял прежнюю безупречность, и тут же поняла: вопрос попал слишком глубоко.
- Я пытаюсь не дать случиться ни тому, ни другому.
- Третий вариант? Как необычно для ректорской администрации.
- Я не ваш враг.
- Вы это всё время говорите так, будто у меня должен быть врождённый талант отличать врага от человека, который опоздал меня спасти.
Его глаза потемнели. Боль в груди стала сильнее. Возможно, это кровь, возможно, собственная злость, возможно, и то и другое.
- Вы используете это как оружие, - сказал он тихо.
- А что мне ещё осталось? Крылья у меня пока плохо оформлены, родового пламени нет, меча не дали. Приходится бить тем, что лежит под рукой.
- Моей виной?
- Вашим молчанием.
Он повёл меня через новый круг. Теперь мы прошли совсем близко к группе Совета. Седая леди Сайра смотрела на нас так, словно запоминала не лица, а расположение фигур на доске. Рядом с ней светловолосый Маэрс улыбался, но глаза его были холодными и внимательными. Он не ревновал, не возмущался, не считал происходящее романтическим скандалом. Он оценивал. Каэль чуть изменил траекторию танца, закрывая меня собой ровно настолько, чтобы их взгляды упирались сначала в него. Защитный жест? Или демонстрация права? В этом мужчине оба смысла слишком часто совпадали.
- Вы сейчас делаете меня видимой для них, - сказала я.
- Вы уже были видимой.
- Нет. Я была объектом в служебном коридоре. Теперь я событие в центре зала.
- События труднее тайно вывозить в закрытые лаборатории.
- Зато проще публично обвинять.
- На обвинение нужен повод.
- Вы предлагаете мне поверить, что повод они не найдут?
- Я предлагаю вам не давать им готовый.
- И поэтому вы пригласили меня на танец перед всеми высокими домами? Очень незаметное поведение.
- Я вытащил вас из коридора, где уже стоял человек Маэрса.
Я замолчала. На этот раз действительно. Потому что в голосе Каэля не было ни гордости, ни желания получить благодарность. Только факт. Я вспомнила, как вышла из служебной ниши с подносом, чувствуя за спиной приближение опасности. Значит, он не преувеличил. Меня действительно уже собирались перехватить. Возможно, не схватить в открытую - слишком много гостей, слишком много света, - но остановить, «проводить», «уточнить распоряжение», «пригласить для беседы». Как быстро слова превращаются в наручники, если произносит их правильный человек.
- Спасибо, - сказала я неохотно.
Он посмотрел на меня почти с подозрением.
- Это было больно?
- Не сильнее, чем танцевать с вами.
- Кровь всё ещё реагирует?
- Да.
- Как?
Я вдохнула, стараясь разложить ощущения на понятные части. Боль была волнами. Когда его рука держала мою, запястья горели, но терпимо. Когда он поворачивал меня ближе, грудь сжимало, будто ожог клейма снова становился свежим. Иногда где-то в глубине живота поднимался тёмный жар, похожий на отклик чаши, и тогда перед глазами вспыхивали обрывки символов, которых я не знала. Не желание. Но тело, конечно, путало. Тело Лианы помнило восторг перед Каэлем. Моё сознание помнило Северную башню. Кровь помнила печать. Всё это смешивалось в невыносимый клубок, и я боялась, что если он подойдёт ещё ближе, я не смогу понять, чья реакция во мне сильнее: мёртвой девочки, живой женщины или древней линии, которую все хотели либо закрыть, либо использовать.
- Как будто меня пытаются открыть без разрешения, - сказала я наконец.
Каэль стал совсем неподвижным на один удар музыки.
- Повторите.
- Нет. Не начинайте допрос прямо на паркете. Я и так уже чувствую себя учебным пособием по неправильной крови.
- Это важно.
- Для кого?
- Для вас.
- Удивительно, как много вещей, важных для меня, вы предпочитаете хранить у себя.
Он наклонился чуть ближе. Слишком близко для спокойного разговора, но в рамках танца. Со стороны, наверное, это выглядело почти интимно. Эвелина наверняка уже мысленно убивала меня сотней способов. Но голос Каэля стал таким холодным, что вся возможная интимность рассыпалась.
- Если вы ощущаете открытие, значит, печати уже начали отвечать не только на кровь, но и на близость ключевого хранителя.
- Это вы?
- Да.
- Как удобно.
- Нет, Лиана. Ничего удобного в этом нет.
Слово «ключевой хранитель» осталось между нами тяжёлым. Арденн - хранитель. Морвэйн - ключ? Или кровь Морвэйна отзывается на хранителя, потому что печати основания когда-то были поделены между домами? Я вспомнила фразу из архива: «До восстановления согласия седьмого». Возможно, наша близость сейчас была не скандалом и не спасением, а чем-то куда более древним и опасным. Академия, построенная на исчезновении Морвэйнов, смотрела, как хранитель Арденн танцует с возможной наследницей мёртвой линии, и сама ещё не знала, что именно видит.
- Поэтому вы не должны были касаться меня при всех, - сказала я.
- Возможно.
- Возможно?
- Иногда неправильный ход остаётся единственным.
- Вы всё время оправдываете так свои ошибки?
- Не все.
- Только те, где я выживаю?
Он не ответил. И это было ответом.
Музыка стала мягче, на мгновение медленнее. По правилам танца пары должны были проходить ближе друг к другу, почти на расстоянии дыхания, потом расходиться. Каэль мог увеличить дистанцию. Не увеличил. Или не успел. Его ладонь на моей талии сместилась на полпальца выше, удерживая от сбоя, когда боль в груди внезапно стала острой. Мир дрогнул. Алые витражи над залом вспыхнули, и я на миг увидела не их, а огромное тёмное крыло над каменной печатью. В ухе прозвучал голос - не Каэля, не Тарена, не Лианы. Женский, далёкий, словно из-под воды: «Не отдавай согласие тому, кто не назвал цену».
Я резко вдохнула.
Каэль тут же наклонился:
- Что вы увидели?
- Ничего.
- Ложь.
- Учусь у лучших.
- Лиана.
- Не здесь.
Он сжал пальцы, но промолчал. Хорошо. Значит, ещё способен понимать простое слово «не здесь», если не произносит его сам.
Мы прошли мимо Орна. Магистр дисциплины стоял у колонны, вернувшись в зал, и смотрел на нас с выражением человека, который только что увидел, как его аккуратно написанный приказ о вспомогательной службе сгорает в камине. Его губы были плотно сжаты. Возможно, он уже составлял новый документ: «Кадетка Вейр провоцирует нарушение порядка закрытого вечера». Или: «Ректор Арденн демонстрирует опасную предвзятость». Или проще: «Объект выходит из-под контроля».
- Орн был в разговоре с Советом, - сказала я.
- Знаю.
- Он предложил не убивать меня сейчас, потому что нужно подготовить вину, которую примут даже низшие.
Каэль повернул голову так резко, что несколько людей у края круга заметили.
- Дословно?
- Почти. Он говорил о срыве магии, нападении на высокородного или связи с запрещённым ритуалом.
- Значит, следующий удар будет не физическим.
- После Вальтора это даже разнообразно.
- Это не шутка.
- Я в курсе. Мне готовят преступление, которое будет выглядеть убедительнее моей смерти.
- Именно.
- Вы знали, что Орн настолько глубоко в этом?
- Подозревал.
- И оставляли ему право подписывать мои взыскания?
- Он должен был думать, что я не вижу всей конструкции.
- А я должна была получать удары, чтобы вы не спугнули мышеловку?
Глаза Каэля потемнели.
- Нет.
- Но получилось именно так.
- Да.
Снова это «да». Тихое, беззащитное в своей честности. Он всё чаще выбирал не оправдываться, и это сбивало меня сильнее, чем любые приказы. Когда враг оправдывается, его удобно ненавидеть. Когда он признаёт вину, приходится решать, что с этой виной делать. А я не хотела ничего решать за него. Мне хватало собственной крови.
- Вы должны будете довериться мне, - сказал он.
Я посмотрела на него почти с изумлением.
- После всего, что мы только что обсудили, вы правда решили произнести именно это?
- Да.
- Смело.
- Не довериться как человеку. Довериться как единственной действующей защите.
- Чудесная формулировка для будущей клетки.
- Если бы я хотел посадить вас в клетку, уже сделал бы это.
- Если бы вы могли сделать это без последствий, возможно.
Он не стал спорить.
- Возможно.
И вот тут я впервые рассмеялась почти искренне. Тихо, коротко, но смех всё равно прошёл сквозь боль.
- Вы сегодня удивительно откровенны.
- Вы на меня плохо влияете.
- Надеюсь.
Он смотрел на меня слишком долго, и на этот раз в этом взгляде было не только расследование. Это было опасно. Не потому, что он вдруг стал мягким или романтичным. Каэль Арденн не становился мягким. Но в его внимании появилась живая трещина. Он видел меня не как прежнюю Лиану, не как объект Совета, не как кровь, не как ключ, не как проблему академии. На короткий, невозможный миг - как человека, который стоит напротив него, отвечает, спорит, дрожит от боли, но не отступает. И, кажется, это раздражало его почти так же сильно, как меня.
- Вы действительно не боитесь? - спросил он.
- Боюсь.
Он ждал.
- Просто я уже умерла один раз, - сказала я тихо. Слова сорвались раньше, чем я успела их остановить. - И теперь у меня дурная привычка не бояться тех, кто опоздал меня спасти.
Каэль остановился.
Не полностью - музыка ещё держала нас, танец требовал движения, зал смотрел, - но внутри он остановился так резко, что я почувствовала это всем телом. Его ладонь на моей талии стала неподвижной. Серые глаза впились в мои.
- Что вы сказали?
Ошибка. Самая большая за вечер.
Я должна была тут же отшутиться. Сказать, что имела в виду Северную башню. Что говорю образно. Что после произошедшего с памятью мне самой кажется, будто прежняя жизнь Лианы закончилась. Что «умерла» - метафора. Но кровь горела, голова кружилась, голос Совета всё ещё звучал в ушах, а боль от близости Каэля делала меня слишком честной.
- Вы прекрасно слышали.
- Лиана.
- Нет.
- Кто вы?
Третий раз. Но теперь вопрос был совсем другим. Не холодный допрос в кабинете. Не тревожное подозрение после печати. Это было почти потрясение. Он услышал нечто, что не укладывалось даже в его список невозможного.
Я заставила себя сделать следующий шаг, возвращая нас в музыку. Если мы остановимся, зал заметит. Если он продолжит смотреть так, все заметят. Каэль понял, но не сразу. Потом снова повёл танец, механически, без прежней плавности.
- Не сейчас, - сказала я.
- Вы не имеете права бросать такие фразы и прятаться за моими же словами.
- Имею. Вы подали отличный пример.
- Вы говорите о смерти Лианы?
- Я говорю о том, что некоторые смерти не оформляют правильно, но они всё равно случаются.
- Это не ответ.
- Привыкайте. Я тоже живу среди ваших неполных ответов.
Он замолчал. Но я чувствовала: этот разговор не закончился. Он только провалился глубже. Теперь Каэль будет думать не только о Морвэйнах, печатях и Совете. Он будет думать о том, почему Лиана Вейр говорит как человек, у которого за плечами смерть, не совпадающая с официальным происшествием в Северной башне. Я сама дала ему новую трещину. Прекрасно. Непревзойдённое искусство самосохранения.
Музыка приблизилась к финалу. Зал, до этого задержавший дыхание, начал постепенно оживать, но не разговорами - предвкушением. Все ждали, как закончится невозможное. Поклонится ли ректор? Отпустит ли меня у центра? Вернёт ли к служебному столу? Объявит ли это жестом милосердия? Подойдёт ли Эвелина? В этой паузе я вдруг поняла, что танец действительно стал главным событием вечера. Не приезд Совета. Не речи попечителей. Не будущие союзы домов. Один танец. Потому что в нём треснул не мрамор и не чаша, а привычная сцена мира. Ректор коснулся позорницы при всех. Позорница не упала в обморок от счастья. И никто пока не знал, как переписать это в безопасную формулировку.
Каэль наклонился чуть ближе в последний раз.
- После бала вы останетесь в лекарском крыле под наблюдением Лиор.
- Опять контроль?
- Защита.
- Вы снова выбираете слово за меня.
- Да. Потому что у вас талант выбирать опасные двери.
- А у вас - опаздывать к ним.
Он принял удар молча. Потом сказал:
- Сегодня я не опоздал.
Я не сразу нашла ответ.
Музыка закончилась.
Он отпустил меня не резко, но сразу, как требовал этикет, и сделал шаг назад. Я выполнила реверанс. Тело Лианы помнило движение лучше, чем мои дрожащие ноги. Каэль поклонился в ответ. Не низко, не демонстративно, но достаточно, чтобы весь зал понял: это был не фарс, не наказание и не случайная прихоть. Он признал танец состоявшимся.
Шёпот взорвался.
Не громко, не хаотично, а во всех углах сразу: как если бы десятки спрятанных змей одновременно зашевелились в сухой траве. Я слышала обрывки: «Немыслимо», «Арденн сошёл с ума?», «После всего?», «Совет этого не оставит», «Роан видела?», «Она колдовала?», «Это из-за чаши», «Нет, это политика», «Позорница…» Последнее слово теперь звучало иначе. Не мягче. Но уже не так уверенно.
Эвелина стояла у края круга. Вино в её бокале оставалось нетронутым. Она смотрела на мою руку, которую Каэль только что держал, словно хотела отрезать её взглядом. Мира рядом с ней была белее собственного платья. Селеста медленно хлопнула один раз - не громко, почти беззвучно, так, будто аплодировала не танцу, а удачно поставленной катастрофе. Никто не поддержал её, но жест увидели. И Эвелина тоже увидела.
Каэль повернулся к распорядителю и произнёс официальное распоряжение об освобождении меня от служебных обязанностей, как и в той версии события, которая уже стала частью вечера. Всё было выстроено безукоризненно: медицинская причина, неуместность назначения, передача магистру Лиор. Он возвращал порядок, но уже после того, как сам его нарушил. Мастерски. Бесит.
Лиор подошла почти сразу. Её пальцы легли на мой локоть, и я впервые за весь танец позволила себе чуть опереться. Не на Каэля. На неё. Это было важно. Для меня - точно. Возможно, и для тех, кто смотрел. Ректор вывел меня в центр, но увела меня лекарь. Не любовница, не пленница, не служанка, а раненая кадетка, которой наконец позволили быть раненой официально.
Когда мы шли к восточной лестнице, я всё-таки не удержалась и обернулась.
Каэль стоял в центре зала один. Вокруг него уже начинали двигаться люди, к нему приближались представители Совета, магистр Орн, несколько преподавателей. Он снова надел маску ледяного ректора. Безупречную. Непроницаемую. Чужую. Но я видела, как его взгляд на мгновение нашёл мой через расстояние, свет и шёпот.
В этом взгляде не было обещания спасения.
И хорошо. Я бы не поверила.
В нём было другое: он понял, что я сказала. Не до конца, возможно. Но достаточно, чтобы теперь уже он не смог спокойно вернуться к прежним объяснениям. Для него я перестала быть только Лианой Вейр, странно изменившейся после травмы. Перестала быть только возможной Морвэйн, кровью печати, ошибкой академии, объектом Совета. Я стала чем-то, чему у него пока не было названия.
А всё, чему Каэль Арденн не мог дать название, он начинал искать.
Лиор увела меня за арку, и шум бала остался позади. В коридоре было прохладнее, тише, честнее. Я остановилась у стены и выдохнула так глубоко, что рёбра тут же отомстили.
- Больно? - спросила Лиор.
- Всё.
- Очень содержательно.
- Кровь реагировала на него.
Она напряглась.
- Насколько сильно?
- Так, будто внутри меня есть дверь, а он держит половину ключа.
Лиор медленно повернулась ко мне. В зелёных глазах, обычно усталых и практичных, появилось то же выражение, что у неё было, когда я спросила о Морвэйнах: страх не за себя, а за старую правду, которую слишком рано назвали вслух.
- Это вы ему сказали?
- Нет.
- Хорошо.
- Я сказала кое-что хуже.
- Куда уж хуже?
Я помолчала.
- Я сказала, что уже умерла один раз.
Лиор закрыла глаза.
- Кадетка Вейр…
- Знаю.
- Нет, не знаете. Арденны не отпускают загадки.
- Я заметила.
- И что теперь?
Я посмотрела на закрытую дверь бального зала, за которой всё ещё шумел мир высоких домов, где мою судьбу могли обсуждать между танцем и бокалом вина. Потом на свои руки. Эти тонкие чужие руки, которые держали поднос, палку, дневник, сгоревшую ленту, а сегодня - руку чудовища в центре зала.
- Теперь, - сказала я, - он будет искать ответ во мне. А я - в нём.
Лиор ничего не ответила.
Мы пошли дальше, к лекарскому крылу. За спиной музыка снова началась, но теперь она казалась не праздником, а прикрытием для войны, которую никто ещё не объявил вслух. Перед глазами всё ещё стоял Каэль: серые глаза, чёрный мундир, рука на моей талии, ледяной голос: «Вы не понимаете, во что лезете». Возможно, он был прав. Вероятно, прав. Я действительно не понимала до конца. Ни Совета, ни Морвэйнов, ни печатей, ни собственного возвращения из смерти, ни того, почему близость этого человека заставляет кровь болеть так, будто старые замки начинают вспоминать забытые ключи.
Но кое-что я понимала лучше него.
Те, кто опоздал к твоей смерти, не получают права решать, как тебе жить после неё.