Глава 28. Финансовая свобода

День, когда я наконец собрала первый действительно крупный платеж, начался с ощущения почти абсурдного спокойствия.

За окнами шумело море, на кухне с самого утра кто-то спорил из-за поставок рыбы, во дворе рабочие разгружали древесину для новой террасы, а я сидела в кабинете Корделии Сэндклифф и уже в третий раз пересчитывала деньги, словно боялась, что они внезапно растворятся прямо у меня на глазах.

Монеты лежали на столе аккуратными стопками, рядом громоздились книги записей, счета, расписки и длинный список расходов, который еще полгода назад заставил бы меня нервно смеяться и искать ближайший путь к побегу.

Теперь же все выглядело иначе.

Не легче — нет. Денег по-прежнему уходило огромное количество. Сэндклифф продолжал жадно поглощать каждую заработанную монету: ремонт, стройка, продукты, ткани, мебель, оплата слугам, закупка лекарств и бесконечные “неотложные мелочи”, которые почему-то всегда стоили как половина небольшого корабля.

Но теперь у всего этого появился смысл.

Особняк больше не умирал.

Наоборот — он разрастался, шумел, жил и с каждым днем все сильнее напоминал настоящий морской курорт, а не заброшенный дом с дурной репутацией.

И именно благодаря этому на моем столе сейчас лежало то, чего раньше не было вовсе.

Настоящие накопления.

Я осторожно затянула шнурок на первом кожаном мешочке и отложила его в сторону. Эти деньги предназначались городу — первый серьезный платеж по долгам, которые еще недавно казались мне неподъемными.

Рядом лежал второй мешочек.

Тяжелее.

Неприятнее.

Даже смотреть на него не хотелось.

Деньги для людей, которые когда-то выбросили меня из окна и, вероятно, до сих пор искренне жалели лишь о том, что море оказалось на моей стороне.

Я некоторое время смотрела на него, потом решительно поднялась из-за стола.

Нет.

Лично встречаться с этими людьми я не собиралась.

Во-первых, это унизительно.

Во-вторых, опасно.

А в-третьих, у меня теперь имелся вполне официальный знакомый представитель закона, которого я намеревалась использовать по максимуму.

Мысль неожиданно показалась настолько разумной, что настроение сразу улучшилось.

Через час я уже сидела в экипаже по дороге в город, крепко прижимая к себе сумку с деньгами и документами. За окнами тянулось побережье — серо-голубое, ветреное, с влажными холмами, каменными домами и редкими полосами солнца, пробивавшимися сквозь облака.

Когда-то дорога к городской станции вызывала у меня почти физическое напряжение. Слишком хорошо я помнила собственный первый визит: камеру, допросы, страх и ощущение, будто весь этот мир хочет меня раздавить.

Теперь все ощущалось иначе.

Я ехала туда не как растерянная должница.

А как человек, который выполнил обещанное.

Станция встретила меня привычным шумом: скрипом половиц, голосами констеблей, запахом мокрой шерсти, чернил и крепкого чая. Несколько мужчин в форме заметили меня почти сразу, и по выражениям их лиц стало понятно, что появление графини Сэндклифф в этих стенах до сих пор остается событием.

Правда, теперь уже совсем другого рода.

— Леди Сэндклифф, — осторожно произнес один из молодых констеблей, поднимаясь из-за стола. — Вы… желаете видеть инспектора?

— Более того, — ответила я, поправляя перчатки, — сегодня я приехала существенно улучшить его настроение.

Судя по лицу бедняги, это заявление только сильнее его запутало.

Меня же это неожиданно развеселило.

— Передайте инспектору Блейквеллу, — добавила я уже спокойнее, — что я прибыла с деньгами, документами и очень ответственным предложением сделать его моим личным казначеем.

Констебль моргнул так растерянно, будто всерьез пытался понять, полагается ли по инструкции отвечать что-нибудь на подобные заявления.

Потом все-таки кивнул и почти поспешно исчез за дверью кабинета инспектора.

Я осталась стоять посреди станции, оглядывая знакомое помещение уже совсем другими глазами.

Странно, как быстро меняется восприятие места вместе с обстоятельствами. Когда-то эти стены казались мне мрачными и враждебными, а люди в форме — почти палачами. Теперь же станция выглядела скорее уставшей: старые столы, потертые папки, запах бумаги, чернил и бесконечной человеческой рутины.

Здесь не вершили великие судьбы.

Здесь просто пытались удержать мир от окончательного развала.

Дверь кабинета открылась через несколько секунд.

Инспектор Блейквелл вышел в коридор, и по выражению его лица стало ясно, что последние слова констебль передал максимально дословно.

Мне даже стало немного жаль беднягу.

Почти.

— Леди Сэндклифф, — произнес инспектор с тем особенным спокойствием, за которым уже угадывалась обреченность человека, привыкшего к моим выходкам. — Боюсь спрашивать, что именно вы подразумеваете под должностью “личного казначея”.

— Всего лишь делегирование неприятной части моей жизни, — невинно ответила я. — Решила, что вам не хватает приключений.

Он коротко прикрыл глаза, будто собирался с терпением.

И, Господи, почему это выглядело настолько обаятельно?

— Проходите, — вздохнул он наконец.

Я последовала за ним в кабинет, прижимая сумку к боку. Здесь все осталось почти таким же, как в мой первый визит: массивный стол, шкафы с бумагами, темное дерево, запах табака и чернил. Только теперь это место не вызывало желания срочно искать окно для побега.

Хотя с окнами у меня, если честно, вообще складывались сложные отношения.

Инспектор закрыл дверь и вопросительно посмотрел на меня.

Я без лишних слов поставила сумку на стол.

Тяжелую.

Очень тяжелую.

Блейквелл слегка приподнял брови.

— Надеюсь, вы не решили заняться контрабандой прямо у меня под носом.

— Нет, инспектор. Это исключительно честно заработанные деньги. Представляете, до чего дошел Сэндклифф?

Я развязала шнурок и вытащила первый мешочек.

— Здесь платеж городу.

Потом второй.

— А это… к сожалению, для других моих знакомых.

Он сразу понял, о ком речь.

Лицо инспектора заметно потемнело.

— Вам не следовало приносить это лично.

— Именно поэтому я и пришла к вам, — спокойно ответила я. — Я не собираюсь встречаться с этими людьми снова. Ни у себя дома, ни в городе, ни где-либо еще.

Инспектор медленно кивнул.

— Разумно.

Я вытащила из сумки сложенные бумаги и положила рядом с деньгами.

— А еще я принесла кое-что полезнее монет.

Он взял верхний лист и быстро пробежался глазами по тексту.

Список имен.

Адреса.

Долги.

Поставки.

Подпольные игры.

Люди, которые регулярно появлялись в доме последнего мужа Корделии.

Часть информации мне рассказали слуги, часть нашлась в старых записях, а кое-что я вообще собирала по кусочкам, как особенно неприятный пазл.

Инспектор читал молча.

Очень внимательно.

Чем дальше он продвигался, тем жестче становилось выражение его лица.

— Значит, я была права, — тихо произнесла я. — Они занимались далеко не только долгами.

Блейквелл положил бумаги на стол.

— Мы и без того уже наблюдали за некоторыми из этих людей.

— Но?

— Но теперь у нас наконец появится возможность связать их между собой официально.

Он снова посмотрел на документы.

— Незаконные игры, вымогательство, подкуп… Если хотя бы половина из этого подтвердится, многие из них действительно окажутся за решеткой.

Я медленно выдохнула.

Только сейчас до меня дошло, насколько сильно все это время внутри сидело напряжение. Не страх даже — скорее постоянное ожидание нового удара.

Нового визита.

Нового падения из окна.

Новой попытки напомнить мне “мое место”.

Инспектор поднял взгляд.

— Вы понимаете, что после этого они окончательно перестанут считать вас просто вдовой с долгами?

Я невольно усмехнулась.

— Инспектор, после того как я начала строить курорт, учить леди плавать и добровольно явилась в полицию с мешком денег, боюсь, этот этап мы уже прошли.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина, нарушаемая только далеким шумом станции и криками чаек за окном.

Инспектор снова посмотрел на бумаги, потом на мешочки с деньгами, а затем медленно откинулся на спинку кресла с видом человека, который пытается одновременно выполнять служебный долг и смиряться с существованием самой упрямой женщины на побережье.

— Знаете, — произнес он наконец, — когда вас впервые доставили сюда, я был почти уверен, что Сэндклифф окончательно развалится в течение ближайших месяцев.

— Очень вдохновляющее начало.

— Я говорю серьезно.

Он слегка покрутил в пальцах перо, задумчиво глядя куда-то поверх моего плеча.

— Дом тонул в долгах. Город ждал неизбежного банкротства. Половина побережья считала вас опасной сумасшедшей, а вторая — морским чудовищем.

— Какая удивительно теплая репутация.

— И вот теперь вы сидите в моем кабинете и обсуждаете расширение бизнеса, выплату долгов и организацию законного морского курорта.

Я не удержалась от улыбки.

— Когда вы так это формулируете, сама начинаю подозревать, что произошло что-то странное.

Инспектор тихо усмехнулся, и это прозвучало неожиданно мягко.

Мне вообще начинало казаться, что рядом со мной Блейквелл постепенно забывает быть исключительно суровым представителем закона. Иногда в нем проступал совсем другой человек — спокойный, ироничный и удивительно внимательный.

Опасное наблюдение.

Очень.

Я машинально поправила перчатку и чуть тише сказала:

— Спасибо, что согласились помочь.

Он поднял взгляд.

— Это моя работа.

— Нет, инспектор. Ваша работа — арестовывать людей и писать отчеты. А вот терпеть меня — это уже личный героизм.

— Справедливое замечание.

Я рассмеялась, а потом неожиданно для самой себя добавила уже серьезнее:

— И все-таки я рада, что тогда именно вы вытащили меня из камеры.

Слова прозвучали тише, чем я планировала.

И куда искреннее.

Блейквелл несколько секунд молчал.

В его взгляде снова появилось то спокойное внимание, от которого у меня начинали путаться мысли самым непрофессиональным образом.

— Признаться, — произнес он наконец, — в тот момент я тоже не предполагал, насколько сильно это повлияет на мою жизнь.

Вот теперь сердце предательски дрогнуло уже совершенно отчетливо.

Очень нехорошо.

Я поспешно отвела взгляд к окну.

Снаружи по улице медленно проезжал экипаж, где-то внизу разговаривали констебли, а я внезапно слишком остро осознала, насколько уютным кажется этот кабинет.

Плохой знак.

Очень плохой.

Чтобы срочно спасти собственное душевное равновесие, я поднялась с кресла.

— В таком случае, инспектор, предлагаю вам продолжить страдать во имя закона уже на территории Сэндклиффа.

Он слегка нахмурился.

— Это приглашение?

— Более того. Почти официальное требование. Вы слишком редко появляетесь у нас в гостях.

Блейквелл медленно приподнял бровь.

— Боюсь, в обществе могут неправильно понять столь настойчивые приглашения от незамужней леди.

— Инспектор, общество уже считает меня сиреной, трижды вдовой и практически морским проклятием. Думаю, один дополнительный повод для сплетен ситуацию уже не ухудшит.

На этот раз он рассмеялся по-настоящему.

Тихо.

Негромко.

Но от этого смеха у меня внутри вдруг стало удивительно тепло.

И хуже всего было то, что мне совершенно не хотелось, чтобы этот момент заканчивался.

В итоге инспектор все-таки настоял на том, чтобы проводить меня до экипажа.

Разумеется, исключительно “в целях безопасности”.

И совершенно точно не потому, что мы оба слишком медленно собирались закончить разговор.

Станция к этому часу жила своей обычной жизнью: кто-то спорил у стойки, констебли носили папки и письма, скрипели половицы, хлопали двери. Но стоило нам выйти из кабинета вместе, как вокруг словно бы стало чуть тише.

Или мне только показалось.

Потому что несколько взглядов я все-таки поймала.

Особенно выразительным оказался взгляд молодого констебля, которому не повезло передавать инспектору мое заявление про “личного казначея”. Судя по его лицу, теперь бедняга окончательно уверился, что графиня Сэндклифф — явление стихийное и плохо поддающееся законам природы.

Мы спустились по лестнице и вышли на улицу.

Город встретил влажным морским ветром, запахом угля и шумом колес по мостовой. День уже клонился к вечеру, солнце золотило крыши домов и полосы воды между причалами, а я вдруг поймала себя на совершенно странном ощущении.

Мне не хотелось уезжать сразу.

Хотя еще недавно я бы отдала многое, лишь бы никогда больше не приближаться к городской станции.

Экипаж ждал у тротуара. Возница лениво поправлял поводья, явно не ожидая, что его пассажирка задержится настолько долго.

Инспектор остановился рядом со мной.

Слишком близко.

Настолько, что я снова уловила знакомый запах — холодный воздух, табак, немного дождя и чего-то древесного от его пальто.

Очень несправедливый набор для мужчины, который и без того слишком легко выбивал меня из душевного равновесия.

— Значит, вы действительно собираетесь выплатить все долги, — произнес он негромко.

— А у меня есть выбор?

— У всех есть выбор.

Я чуть улыбнулась и посмотрела на улицу.

— Знаете, в моей прошлой жизни я постоянно работала. Очень много. Настолько, что иногда забывала, зачем вообще это делаю.

Он молчал, внимательно слушая.

— А потом внезапно оказалась здесь, среди чужих долгов, старого дома, моря и людей, которые ждали от меня либо чуда, либо катастрофы. И почему-то именно тут впервые почувствовала, что все мои усилия действительно что-то меняют.

Инспектор долго не отвечал.

Потом тихо произнес:

— Думаю, Сэндклиффу повезло, что море выбросило вас именно туда.

У меня внутри снова предательски потеплело.

Нет, это уже становилось опасным.

Совершенно точно опасным.

Я поспешно отвела взгляд и уже собралась шагнуть к экипажу, когда Блейквелл вдруг неожиданно мягко коснулся моей руки чуть выше запястья.

Совсем легко.

Почти невесомо.

Но от этого прикосновения по коже будто прошла теплая волна.

Я замерла.

Он, кажется, тоже.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга под шум вечернего города и крики чаек где-то у гавани.

Потом инспектор медленно убрал руку и чуть хрипловато произнес:

— Постарайтесь хотя бы несколько дней не ввязываться в неприятности.

Я не удержалась от улыбки.

— Инспектор, вы сейчас просите невозможного.

Уголок его губ дрогнул.

— Да. Но, как показывает практика, невозможное — ваша специализация.

Я рассмеялась, наконец забираясь в экипаж.

Когда лошади тронулись с места, я все еще чувствовала тепло его пальцев на коже.

И хуже всего было то, что всю дорогу обратно к Сэндклиффу улыбка никак не хотела сходить с моего лица.