Я очнулся от боли. Не от глухой, глубокой, давно въевшейся в тело тяжести, к которой успел привыкнуть за жизнь и которую уже не отделяешь от себя, а от новой, яркой, жгучей боли, разлитой сразу по груди, животу, рукам и… ногам⁈

Легкие втянули воздух так резко, что я едва не закашлялся. Сердце забилось быстро, горячо, слишком сильно.

Я хрипел, таращился в темноту над собой и не мог удержать ни мыслей, ни дыхания, ни расползающегося по груди дикого, неуместного счастья. Там, где в моей прежней жизни находились две сухие, холодные, мешающие конечности, которые приходилось перекладывать руками, разминать и беречь от пролежней, одевать с ненавистным терпением и таскать с собой каждый день, теперь было чувство ткани на коже.

Я не понимал, где нахожусь, почему не умер окончательно, почему воздух пахнет воском и травами, но в эту секунду мне было абсолютно плевать. Мир мог гореть, рушиться, разрываться на части, а я все равно лежал бы и думал только об одном.

Я чувствую ноги.

Они были слабые, ватные, дрожащие, но они БЫЛИ.

Я попытался согнуть колени, и они дернулись. Это получилось плохо, неровно, сопровождалось судорогой и болью, зато получилось. Я попытался сжать пальцы на ногах, хотя не помнил, как это делают, и вместе с тем тело знало это движение. Пальцы дернулись под тканью, стопы напряглись, мышцы дрогнули, а у меня перехватило дыхание.

Я могу ими двигать.

Я могу ими двигать!

Я лежал и не понимал, почему не кричу, почему не смеюсь, почему не плачу во весь голос, потому что за эту секунду я отдал бы все годы, деньги, всю свою коллекцию книг. Я столько раз представлял себе, что почувствую, если однажды смогу встать, что думал, будто готов к этому чуду, но никакая фантазия не могла вместить незнакомое ощущение ткани на ногах, слабой дрожи незнакомых мышц.

Мне было больно, страшно и плохо, но эта боль принадлежала живому телу.

Под кожей ползли колючие искры. Неприятные, частые, раздражающие, они шли тонкими дорожками от груди к плечам, от живота к бедрам, от шеи к пальцам. Это ощущение напоминало о котельной и пожарной лестнице: где-то рядом с этой стеной проходил поврежденный провод, и мы, будучи мальчишками, брались за железную лестницу, касались стены и ощущали легкое покалывание тока в ладонях.

Сейчас ток гулял по моему телу.

Я открыл глаза и наконец увидел, что нахожусь не в больнице.

Надо мной был высокий потолок с деревянными балками, между которыми висела бронзовая люстра с погасшими свечами. Воздух пах воском, лекарственными травами. Справа тихо потрескивало пламя. По стенам тянулись длинные тени, а под моей спиной находился холодный каменный пол, выложенный крупными плитами.

Да, это определенно не больница.

Вокруг находились люди.

Женщина в темно-синем платье сидела на коленях у моего плеча и сжимала мою ладонь обеими руками, прижимая ее к своей груди так крепко, что кольца на пальцах впивались мне в кожу. У нее было бледное лицо, красные глаза и сжатый рот, она держалась с тем отчаянным усилием, когда и хотелось бы заплакать, и не разрешаешь себе сделать это на чужих глазах.

— Корбин! — произнесла она дрожащим голосом, наклоняясь ближе. — Милый, посмотри на маму, пожалуйста! Не закрывай глаза и не уходи от меня, милый! Ты меня слышишь?

Корбин.

Имя оказалось странным и знакомым одновременно. Это было неправильно, я должен был испугаться, но я вернулся к самому важному, что только имело смысл. Я снова попытался пошевелить ногами. Колени откликнулись слабым дерганым движением, пальцы стоп сжались и разжались, ткань штанов скользнула по коже, а во мне поднялась такая чистая, неприличная радость, что весь зал окончательно потерял смысл.

Женщина сказала еще что-то, но я не разобрал слов.

Внизу, там, где в прежней жизни был холодный придаток, тощие до невозможности колени, ненавистный рудимент, с которым приходилось обращаться осторожно, хотя он того не заслуживал, теперь было живое тело.

— Корбин, посмотри на маму, — в очередной раз повторила женщина. И ее голос был наполнен такой тоской, что я наконец заставил себя оторваться от невозможного ощущения в ногах и посмотрел на нее.

Лицо было чужим, но внутри шевельнулось узнавание. Не мое.

Мать, — подсказала память. — Леди Мира Даллос.

Память нахлынула мягкой волной, даря мне и другие образы. Теплые руки, запах дорогого мыла, мягкий голос перед тренировками. Ладонь на плече. Настойчивые просьбы говорить о своих проблемах, сообщать, если станет тяжело, не терпеть, не геройствовать, не доказывать никому ничего.

Она была матерью Корбина. А я, получается (вот сюрприз), этот самый Корбин и есть.

За ее спиной стоял мужчина: высокий, сухой, с властным лицом и сединой у висков. Он сложил руки за спиной и держался неподвижно, с аристократической холодностью. Его веки были чуть опущены, подбородок напряжен, взгляд уходил в сторону, не смотря ни на женщину, ни на меня.

Отец, — всплыло в памяти. — Лорд Эдвин Даллос.

Вместе с именем пришло ощущение строгих кабинетов, тяжелых разговоров за закрытой дверью, коротких и равнодушных вопросов о самочувствии.

Я повернул голову туда, куда смотрел он.

У стены стоял мужчина в длинной темной одежде, подпоясанной широким ремнем с плоскими металлическими пластинами. На рукавах у него были нашиты узкие полосы с зелеными и серебристыми нитями, на груди висел кожаный футляр с инструментами, у пояса — несколько маленьких флаконов, застегнутых в отдельные петли. Руки он держал перед собой. Пальцы были чистыми, ногти короткими, на запястье виднелась тонкая цепочка с овальным знаком.

Лекарь.

Память Корбина услужливо подбросила картинку: этот человек приходил к Корбину после ушибов, перенапряжений и неудачных тренировок, прикладывал ладони к груди или животу, задавал вопросы о боли, смотрел на язык, зрачки, измерял пульс и говорил родителям что-то, что мальчик не всегда понимал. Вспомнить его имя не удавалось.

Лицо у лекаря было хмурое. С таким не сообщают радостные новости.

В зале были еще трое.

Седой мужчина с перевязанной рукой стоял ближе к жаровне. Широкие плечи, старая тренировочная куртка, прямой взгляд. Пальцы толстые и грубые, седые волосы, собранные сзади. Усталость на лице он даже не пытался прятать. Этого знаю. Мастер Хорн, наставник. Не тот ласковый взрослый, который поглаживает по голове за любую попытку что-то сделать, а человек, привыкший требовать результата.

Рядом с колонной стояла девочка лет двенадцати. Светлые волосы сбились у висков, лицо было заплаканным, руки сжаты перед грудью так крепко, что пальцы побелели. Элина. Младшая сестра. В памяти вспыхнула ее вчерашняя болтовня у двери и просьба побыть со мной в тренировочном зале. Кажется, я ей отказал. Грубо.

У двери, чуть позади всех, стоял молодой парень в ученической форме, которая сидела свободно в плечах. Он почему-то выглядел растерянным и виноватым и держался так, словно его пустили сюда из жалости.

Рейн. Ученик Хорна. Друг, помощник, спарринг-партнер, который иногда объяснял упражнения после занятий и не смеялся, когда Корбин путался в стойках. А путался он постоянно.

При взгляде на Рейна внутри поднималась черная, густая зависть.

Она была не моей: тело узнало его раньше. Вместе с именем нахлынуло ощущение обиды, сравнения, странная смесь благодарности, унижения и болезненной привязанности.

Рейн был рядом, когда у Корбина не получались упражнения. Рейн показывал, как правильно выполнять что-то. Рейн не хвастался, когда его хвалили, а хвалили его часто. Рейн был ЛУЧШЕ.

Седой наставник заметил, что я смотрю уже осознанно, и его лицо изменилось. На нем не появилось радости, но он облегченно перевел дыхание.

— Он пришел в себя, госпожа Даллос, — сказал лекарь, опустившись рядом и коснувшись пальцами моего запястья. — Дыхание неровное, пульс высокий, но сознание вернулось.

Мира Даллос всхлипнула так, что ее плечи дрогнули, но ладонь мою не выпустила.

— Корбин, милый, скажи хоть что-нибудь! Ты меня слышишь? Понимаешь, где находишься? Корбин, я не вынесу молчания!

Я открыл рот, но горло все еще жгло, а язык плохо слушался.

— Слышу, — выдавил я, и голос оказался выше, тоньше, моложе, чем должен был быть.

Мой голос.

И не мой.

Мать Корбина закрыла глаза, прижала мою ладонь к губам и на несколько секунд застыла. Я чувствовал ее дыхание кожей. Это было слишком близко, слишком сильно, слишком чуждо, но вместе с тем внутри, под моим собственным страхом, шевелилась привычная детская потребность не огорчать ее.

— Слава Всемилостивым, — прошептала она, а потом сразу подняла голову к лекарю. — Вы сказали, что он пришел в себя? Значит, теперь вы можете объяснить, почему проверка, которую вы все называли бережной и безопасной, закончилась тем, что мой сын упал на пол бездыханным⁈

Отец за ее спиной закрыл глаза.

Хорн сжал челюсти и процедил:

— Сегодняшний провал испытания не был случайностью, госпожа Даллос. При всем уважении к вам, к лорду Эдвину и к вашему дому, я больше не могу делать вид, что мальчик всего лишь отстает от остальных и со временем догонит группу.

Женщина резко повернула голову.

— Не сейчас, мастер Хорн! — сказала она с такой неприязнью, что Элина у колонны вздрогнула. — Мой сын лежит на полу после приступа, лекарь еще не сказал мне, насколько все опасно, а вы снова начинаете разговор о занятиях!

Мастер Хорн поклонился, но не отвел взгляда и не замолчал.

— Простите, госпожа, но я слишком часто слышу «не сейчас, мастер Хорн» в этом доме. И каждый раз они означают, что неприятный разговор снова откладывается до следующей беды. Я не желаю, чтобы после очередного срыва учебной техники Корбин уже не очнулся.

— Хорн, — произнес отец.

Наставник посмотрел на него и все равно продолжил:

— Лорд Эдвин, я уважаю ваш Дом и много лет работаю с вашими людьми. Скажу прямо: лучше остановить боевые тренировки сейчас, чем ждать, пока мальчик потеряет сознание в лесу, на дороге или во время учебного боя.

В зале стало очень тихо. В жаровне треснул уголек.

Я лежал на камне, сжимал пальцы ног и одновременно слушал взрослых, которые обсуждали жизнь мальчика, в чьем теле я оказался.

Память вспыхнула обрывками.

Тренировочный зал, но не этот малый зал Дома Даллосов, а более широкий, с длинными окнами, рядами учеников и совершенно другим наставником, более гладким, улыбчивым и неприятно вежливым. Я стою в группе, держу руки не там, где нужно, задерживаю дыхание на середине движения, путаю перенос веса и вижу, как у остальных это выходит спокойно, привычно, без заметного усилия. Кто-то смеется, но смех быстро обрывает наставник, потому что смеяться над сыном Даллосов чревато проблемами.

Потом появляется мать.

Она входит в зал, разговаривает с наставником, держит голос ровным, просит не перегружать Корбина и давать ему задания по силам, потому что «мальчик старается, но после занятий у него дрожат руки, болит голова и он долго не может уснуть». Наставник кивает. Задания действительно становятся мягче. «Корбину на сегодня достаточно». «Корбин пока пусть повторит базу». «Корбин не участвует в парной отработке, ему рано».

Материнская ладонь ложится на плечо.

Улыбка Корбина появляется в ответ — благодарная, смущенная, облегченная. У него не получались упражнения, а теперь выходят, потому что упражнения стали легче. Мама помогла. Остальные в это время уже переходят дальше, а Корбин топчется на месте.

Другой обрывок.

Отец забирает меня после тренировки и долго говорит с наставником у выхода. «Без лишней жесткости». «Нам не нужны травмы». «Он еще выправится, главное — не отбить желание». Отец сыплет деньгами, использует давние договоренности, приглашает учителей, приказывает купить артефактные мази, редкие сборы. Даже всевозможные проверки переносят в домашний зал, чтобы те прошли без зрителей, чтобы отец сам выбрал, что сообщать другим Домам и что писать в отчете.

Сегодняшняя проверка так и проходит, в малом испытательном зале Дома Даллосов, за закрытыми дверьми. Только семья, мастер Хорн, лекарь и Рейн, который так часто бывает здесь, что уже практически младший член семьи. На подставке бледно светится артефактная сфера. Корбину нужно было взять ее в руки, втянуть ману, прогнать по энергоканалам и вернуть обратно в артефакт. Этим он показал бы вместительность внутреннего резерва, устойчивость каналов и реакцию на мягкое внешнее воздействие.

Корбин кладет ладони на холодную поверхность, пытается выполнить требуемое, но получает резкую вспышку. В груди растекается боль, под кожей — неуправляемый жар. Крик матери, голос Хорна, чьи-то руки, что тянутся ко мне, но не успевают меня подхватить. Удар затылком о каменный пол, темнота.

Мне следовало ужаснуться. Выходит, я умер и оказался в чужом теле. Вокруг толпятся люди, которые знали не меня, а Корбина. В голове лежат чужие обиды, чужие привычки, чужие привязанности, чужое детство и чужая семья. Меня называют сыном, и какая-то часть тела отзывается на это раньше, чем мой разум успевает сказать, что это ошибка.

Лекарь отпустил мое запястье, поднял голову и посмотрел сначала на мать, потом на отца.

— Резерв мальчика нестабилен, — он с заметной осторожностью подбирает слова. — Энергоканалы почти перестали расти, их проводимость ниже ожидаемой для его возраста и происхождения. Реакция на нагрузку чужой маной опасная, что мы сегодня увидели даже на щадящем режиме сферы.

Мать сжала мою ладонь крепче.

— Говорите яснее, — потребовала она, хотя голос у нее дрогнул. — Я не хочу слушать пространные объяснения, когда речь идет о моем ребенке!

Лекарь помолчал, подбирая слова.

— Я не стану утверждать, что боевой путь для него невозможен, потому что в таких вопросах редко бывает полная невозможность, — сказал он наконец. — При текущих данных подготовка Корбина как бойца будет… будет довольно сложной, требующей постоянного контроля. Нагрузки, которые другим его ровесникам по плечу, для него непомерны.

Хорн коротко выдохнул носом. И я вспоминаю, что он говорил об этом уже не раз, а его не слушали.

— Что вы посоветуете? — спросил отец, не открывая глаз.

— Достаточно много, — ответил лекарь. — Я бы запретил работу с внешней маной до подробного обследования, отменил любые упражнения, где нужно использовать резерв, убрал парные техники. На ближайшие недели я оставил бы только восстановление, наблюдение и мягкую физическую подготовку.

Мягкая физическая подготовка? Эти слова едва не довели меня до истерики. Смех сейчас был бы диким и неуместным. Мальчик в этом теле провалил испытание, семья получила подтверждение, что наследник не потянет боевой путь. Да все это уже случилось из-за «мягкой физической подготовки»!

Пока мать всхлипывала и шептала что-то утешающее, я принялся осторожно шевелить ногами. Мне хотелось подняться немедленно, прямо сейчас встать с этого холодного камня, даже если тело рухнет обратно через секунду, даже если все вокруг закричат, даже если лекарь запретит, потому что в моей голове не осталось ничего важнее одного вопроса.

Смогу ли я встать?

— Корбин, — тихо сказала Элина у колонны. Мать резко обернулась на голос, может, готовая скомандовать «не мешать брату», но девочка уже сделала шаг вперед. — Ты правда нас слышишь? Ты помнишь меня? Ты так страшно упал… я думала, ты больше не откроешь глаза, и никто мне ничего не объяснял, только говорили стоять дальше и не мешать…

— Элина, стой там, — сказал отец негромко. — Сейчас лекарь работает, а твоему брату нельзя волноваться.

Девочка остановилась, прикусила губу и быстро закивала.

Я посмотрел на нее и нашел в себе ответ, который принадлежал и мне, и одновременно не мне.

— Помню, — сказал я хрипло. — Ты Элина.

Рейн у двери опустил взгляд.

Я заметил это и неожиданно для себя ощутил, как внутри Корбина болезненно дернулось что-то старое. Рейн тоже переживал. Рейн был здоровым, сильным ребенком, растущим как надо, но он мне не завидовал, не смеялся и не радовался моему провалу.

Хорн повернулся к лекарю.

— Его можно перенести в комнату?

— Через несколько минут, — ответил лекарь. — Сначала я должен убедиться, что судороги не повторятся, и снять остаточное возбуждение в каналах, иначе его будет лихорадить до ночи.

— Судороги? — переспросила мать.

— Краткие, после падения, — сказал лекарь и сразу добавил, видя ее лицо: — Они уже прошли, госпожа Даллос. Однако я хочу, чтобы вы понимали серьезность реакции. Испытание проводили не на пределе, а в условиях, которые были выбраны как наиболее щадящие. И даже так…

Мать посмотрела на отца.

— Эдвин, ты слышишь? Это семейное крыло, закрытый зал. Здесь присутствовал лекарь, проверку проводили без особой нагрузки, и даже так мы едва не потеряли его.

Отец медленно кивнул, посмотрел на меня, и я впервые увидел на его лице не властность, а растерянность человека, у которого закончились привычные способы решать задачу.

— Сейчас главное, чтобы Корбин восстановился, — произнес он. — О тренировках, наставниках и дальнейшем пути мы поговорим после заключения лекаря.

Хорн не стал спорить.

Я мог сказать, что я не пятнадцатилетний ребенок, которым меня считают, я взрослый тридцатипятилетний мужик. Я многое пережил. При всей своей ситуации я нашел достойную работу, злился, терпел и мечтал столько, сколько лорду Даллосу, наверное, не снилось. Я стыдился своего тела и своей слабости, я привык к чужим жалостливым взглядам. Я ненавидел лестницы, ненавидел плохие узкие пандусы, ненавидел фразу «вам помочь?», когда ее произносили так, что отказ являлся бы черной неблагодарностью. Я знал, что такое рассчитывать силы до конца дня, знал, что такое — зависеть от ширины дверного проема, от лифта, от чужой занятости, от мокрого пола.

Но после этого заботливые родители точно увезли бы меня в местный аналог психбольницы.

Лекарь положил ладонь мне на грудь, вторую — на живот. Под кожей снова прошли искры, более холодные и ровные. Я напрягся, потому что ощущение чужой силы сразу вызвало память о вспышке сферы, но лекарь заметил это:

— Не сопротивляйся, Корбин. Я не вливаю энергию в тебя, только снимаю остаточную ману, чтобы выровнять сердцебиение.

Я послушался не потому, что доверял ему, а потому что аритмия все еще пугала. Я не хотел снова провалиться во тьму, даже если эта тьма могла оказаться единственным способом проснуться обратно в прежнем мире.

Нет, я не хотел обратно. Там у меня, конечно, была своя жизнь, какие-то дела, незаконченные планы. Моя квартира, моя коляска, мои привычки, мой мир. Здесь были чужие родители, чужое имя, чужие проблемы: проваленная проверка, слабый резерв и наставник, который уже мысленно ставил крест на боевом будущем мальчика.

Но здесь были и ноги.

— Что ты чувствуешь? — спросил лекарь.

— Ноги.

Мать побледнела.

— Что с ногами?

— Чувствую, — ответил я, с трудом подбирая слова, потому что голос дрожал, а язык казался незнакомым. — Я чувствую ноги.

Люди переглянулись.

— Онемение? — переспросил лекарь. — Жжение в стопах, потеря чувствительности, боль при движении?

— Нет, — сказал я и снова пошевелил пальцами ног под тканью. — Они двигаются.

Мира Даллос прижала мою ладонь к себе и посмотрела на лекаря так, будто требовала немедленно объяснить и это тоже.

— После перегрузки возможны странные ощущения в конечностях, — сказал он успокаивающе.

Я почти не слушал.

Мое внимание снова ушло вниз. Я осторожно напряг бедра, потом попытался подтянуть пятки ближе. Движение вышло слабым, жалким, сопровождалось болью в животе и дрожью по всему телу, но колени сдвинулись на ладонь, может, больше. Зато они сдвинулись по моей воле.

Я закрыл глаза.

— Корбин? — испугалась мать.

— Я здесь, — сказал я, и эти слова были нужны ей, хотя обращены были ко мне самому. — Я здесь.

— Мальчик должен отдохнуть, — сказал лекарь. — Предлагаю перенести его в комнату, дать теплый настой. Завтра я проведу полный осмотр каналов, но боевые занятия до моего разрешения запрещены.

— До вашего разрешения? — уточнил Хорн.

Лекарь посмотрел на него с усталой прямотой.

— До моего письменного разрешения, мастер Хорн. И даже после него объем нагрузки придется пересмотреть.

Как жаль, разнеженный мальчик не оправдал ожиданий семьи.

Сегодняшний день должен был раздавить Корбина. Может, раньше и раздавил бы. Увы, я его проблемы даже за проблемы не считал.