Глава 1

— Хмммм. — вот и всё, что я услышала после того как стояла тут вот уже почти минут десять, и это, надо сказать, было уже кое-что, потому что первые пять он не издавал вообще никаких звуков — просто стоял, чуть развернувшись левым боком, наклонив обритую голову набок, и смотрел на разложенный на колоде лист.

Я успела выучить этот звук за те две недели, что мы знакомы, и даже начала различать его оттенки, как знаток различает сорта чая. Короткое «хм», брошенное носом на выдохе, означало: «я тебя слышал, отойди». Двойное, «хм-хм», с щелчком в конце, — «дурость, но денег твоих ради сделаю». А вот это, длинное, тянущееся, идущее откуда-то из груди, гудящее в нём так, что подрагивала кожа на горле, — «хмммм» — означало, что человек думает, и думать он будет долго, и торопить его в этот момент так же бессмысленно, как торопить закипающую воду.

Позже я поняла, откуда этот звук вообще взялся, и, разобравшись, зауважала его отдельно. Кузнец глух на правое ухо — то, что обращено к молоту, — а в кузнице ревут мехи, гудит горн, звенит железо, и человек, замолчавший в кузнице, для остальных как бы исчезает: его не видно в темноте и не слышно в грохоте, и подмастерье может решить, что мастер отошёл, и сунуть заготовку в огонь не вовремя. Поэтому здешние мастера гудят. Гудят, пока думают, гудят, пока прикидывают, гудят вместо «я тут», вместо «погоди», вместо «не мешай», и получается в кузнице вечный низкий гул на два-три голоса, как в пчелином дупле, и всякий, кто слышит этот гул, знает: живы, работают, думают. Я потом ловила себя на том, что и сама начала мычать, склонившись над бумагой. Дурная привычка. Заразная.

Господина Кунитомо — Сандзё-но Кунитомо, если по-полному, и Одноглазого Кунитомо, если по-квартальному, — я нашла в третьей кузнице от угла, той, у которой нет вывески, и отсутствие вывески тут означает не бедность, а высшую степень уверенности в себе: кому надо, тот знает, а кому не надо — тому и не надо. Сейчас он стоял над моим чертежом, и я в кои-то веки молчала и не мешала, потому что понимала: то, что я ему принесла, в этом мире не существует, и человеку требуется время, чтобы поверить своим полутора глазам.

Ростом он мне по брови, и это первое, что меня в нём когда-то насмешило, а второе — то, что смеяться перестала, как только посмотрела на его руки. Сложен он неправильно, криво, несимметрично, как всякий, кто тридцать лет бил одной и той же рукой: правое плечо выше и толще левого, правое предплечье шире в полтора раза, и от этого даже стоя спокойно он кажется чуть развёрнутым, будто собирается ударить — не тебя, а вообще, по чему-нибудь. Кисти у него живут отдельной жизнью, короткие толстые пальцы с плоскими ногтями цвета старого рога, и вся кожа на них и на предплечьях в мелких белых точках, россыпью, как звёздное небо: это отлетевшая окалина, тридцать лет в кузнице это вам не хухры-мухры. Лицо коричневое, но не от солнца, а прокопчённое насквозь, и сажа так плотно въелась в морщины, что морщины у него чёрные и очень отчётливые, будто процарапанные ножом по глине. Левый глаз затянут белесой мутью, как будто в воду капнули молока, и веко над ним чуть опущено, но он его не прячет, не отворачивает лицо, не стесняется — наоборот, к бумаге он поворачивается именно этой стороной, и на мой вопрос, зачем, ответил когда-то заранее заготовленным, отработанным на трёх поколениях любопытных заказчиков ответом: здоровым глазом он смотрит на людей, а этим — на железо, потому что железу здоровый глаз не нужен, оно перед слепым честнее.

— Хмммм, — повторил он, и я поняла, что можно ещё немного постоять рядом. Всем хорошо мое нынешнее место обитания, Императорский Дворец, внутренний двор, Павильон Весенней Луны, да вот только нет во дворце ремесленников, да и рынка тоже нет, а потому если хочешь купить чего-то особенного или тем более — заказать, вот как я, то добро пожаловать в сам город. Киото, или как его еще тут называют Хэйан-кё, Столица Мира и Спокойствия — обладала сразу двумя рынками и двумя кварталами ремесленников — Западным и Восточным, в каждой части города было все для жизни — свой рынок, свой храм, свой театр, свой квартал развлечений, все свое. Так что горожанину особой нужды выходить из своего квартала и не было, наверное можно было всю жизнь прожить в Правом или Левом и никогда не бывать в соседнем.

С момента Ночи Коротких Клинков и так называемого «мятежа» Лорда То с «отдельными отрядами бунтовщиков из Минамото и Абэ» — прошло больше двух недель и за это время кое-что поменялось, а кое-что осталось как есть. Исчезли черные доспехи Императорской Гвардии, вместо них повсюду появились алые латы воинов из рода Тайра, они были рослые и широко улыбались, производя впечатление ребят хоть куда, хоть в пир, хоть в мир. Госпожа Севера, нынешняя вдова Минамото — отвела войска от столицы и даже, кажется, прислала письмо, в котором объясняла, что и сама почувствовала гниль и предательство среди Гвардии, потому-то мол и выдвинулась к столице — чтобы Императора спасать. Вообще тут все хотят спасать Императора и как они при одной и той же задаче умудряются друг друга направо и налево резать — ума не приложу. При дворе Госпоже Севера конечно же не поверили, но сделали вид что так и должно было быть, потому что воевать с войсками северян на открытой местности дураков не было, Тайра круты, конечно же, но им бы в столице порядок навести, а не то чтобы север воевать идти, да и непривычны они в конный бой, а Минамото в основном конные лучники. На открытой местности Минамото Тайра при прочих равных уделают как стоячих, так что ссориться в открытую с Госпожой Севера Господин Киемори не решился. Кстати, в столицу прибыл Господин Киемори! Вот это было зрелище! Словно раджа какой-то, только слонов и голых наложниц не хватало, а так все по канону — и шествие парадом и разбрасывание серебра в толпу и бой в барабаны и алые стяги-нобори с камоном Махаона Тайра. Во дворце сложился новый триумвират, как всегда формально власть принадлежала тому самому Императору во славу которого все друг друга резали, но фактическая власть перешла в руки этим троим — самой Императрице, ее близкой подруге Госпоже Кагуя и конечно же Господину Тайра-но Киемори. Вот такие дела.

Господин Татибана, который обещал вместе с Минамото порядок тут навести и на моей химэ жениться — был вынужден покинуть столицу вместе с войсками Хозяйки Севера, потому что Татибана и Минамото — одного стручка горошины, его провинция тоже на северах расположена, ему или с ними дружить или вовсе не жить. Так что этот наглый тип оставил мою химэ грустить, а сам сел на коня и был таков, обещал вернуться и всех покарать, головы бунтовщикам открутить и конституционный порядок восстановить. А потом жениться, да. С таким списком дел он холостым так и помрет. От старости.

Мой же муженек, Каменноголовый Такэда — уехал к себе в поместье, довольный как слон, со свежим шрамом на лбу, когда я сняла швы, то он окончательно стал на Чудовище Франкенштейна похож, точь-в-точь. Ну и чего ему, собственно, не быть довольным? Родовую реликвию вернул, вторую жену нашел, в легенду уже вошел — как-никак защищал Императрицу от мятежников, не жалея живота своего! Кстати, милостью Императора пожалован был ему титул какой-то сложный, дающий право требовать аудиенции в любое время, а это тут ого какая честь. И десять тысяч коку, что вообще-то сумасшедшие деньги. Но все это ерунда по сравнению с тем, что у Господина Каменноголового теперь своя кличка есть — Мертвец или Мертвый Муж. Все потому, что он валялся как снулый карп со стрелой в голове, пока я себе заслуживала имя Смертоносной Вдовы, а как быть вдовой при живом муже? Вот и появилась кличка — Мертвец Такэда. Очень доволен он этой кличкой, обещался на нобори вывести и при каждом представлении употреблять, чтобы знали с кем дело имеют.

Кстати, деньги я у него отжала. Потому что нас с химэ в отличие от этого Каменноголового никто вроде награждать не собирался, и мы тут влачили свое жалкое существование на сто пятьдесят коку в год, на такое жалование даже повара не наймешь… я уже не говорю, чтобы продукты самостоятельно закупать. Так что я наступила на свою гордость и забрала у своего муженька все десять тысяч коку… он, кстати, не сильно-то и сопротивлялся, проворчал что-то насчет того, что теперь шлем чинить надо и кирасу перешнуровать, третью и пятую броневую пластину под слом и переплавку, знаешь сколько стоит? Я ответила, что голова у него каменная и совершенно бесплатная и что я за его смерть отомстила, разве это не стоит десяти тысяч коку? Еще как стоит. А какая легенда красивая! Он тут же повеселел и про деньги забыл. Не, с таким подходом он нас разорит скоро, надо бы к нему в поместье наведаться, благо недалеко от столицы, всего неделя ходу.

И вот уже с появившимся капиталом я и химэ смогли нанять повара и начать закупаться за стеной дворцового комплекса, на Восточном рынке. Кстати, теперь химэ может выходить за стены, потому как дворцовой стражи нет, а с алыми на воротах у меня разговор короткий — они меня узнают, уважительно кланяются и дорогу уступают, вслед шепчут «Кувабара, кувабара» и все. Господин Тайра-но Мицусада стоит во главе Алых Нобори, лучшего отряда Тайра и оказывает мне недвусмысленные знаки внимания, нимало не смущаясь тем фактом что вдова я соломенная, то бишь не настоящая и что муженек мой жив, здоров и вполне себе бодр. Вполне допускаю мысль что Господин Мицусада провоцирует его на дуэль, чтобы голову в плечи своей огромной дубиной-канабо вбить и… начать за мной ухаживать. Не все в эту эпоху поэты, бывают и люди действия, да. Тем не менее он мне симпатичен, наверное, потому что у меня после той ночи спасение именно с ним ассоциируется, пришел великан Мицусада и меня с химэ спас. Долг жизни, как-никак.

Так что с новыми знакомствами и собственной установившейся репутацией, да еще и с серебром, отжатым у моего мужа — все двери в Хэйан-кё открылись передо мной. И в первую очередь я решила исправить историческую несправедливость и перековать «Благословение Рэнки» под руку. Нет, сам клинок меня полностью устраивал, лучшая континентальная сталь, намного лучше, чем местная, этот клинок — произведение искусства, легкий, прочный, гибкий. Металл позволял держать заточку долго, но не был слишком жестким… а вот рукоять требовала доработки. Мне нужна корзинчатая гарда, чтобы защищать пальцы от случайных порезов, рукоять цзяня — это же ужас, там и гарды толком нет, так, какая-то штуковина в форме головы феникса, глупость и нелепость, даже указательному пальцу негде зацепиться для лучшего контроля. Итак — корзинчатая гарда, что само по себе изменит баланс, сместив его к рукояти, а еще — тяжелое стальное яблоко навершия. Так я смогу легко управлять острием, как рапирой. Ничего бесплатного не бывает и за лучший контроль острия я поплачусь тем что рубящий удар станет слабее, но как адепт итальянской школы — плевать я на это хотела. Да и силушки чтобы разрубить человека от плеча до пояса как любят местные у меня нет, и не нужно это. Оверкилл, слишком много энергии. Не, не, не, я сторонница повышенного КПД, минимум усилий, максимум результата.

Вот только местные мечники, едва увидев мой чертеж и меч — тут же отворачивались и отказывались со мной дело иметь… странные. Я же плачу, клиент всегда прав, чего тут? Но нет, тут так дела не делаются, тут у ремесленников своя гордость есть, а всякие странные пигалицы, что приходят с богомерзкими континентальными железками и пытаются какую-то ересь заказать — вот пусть идут лесом. Потому что она закажет и ее потом убьют, ей-то все равно, она уже мертвая будет, а весь мир потом узнает, что мастер Сагава такую хреновую работу делает… ну нет.

Пришлось обойти почти весь райончик, прежде чем я смогла убедить Господина Кунитомо, человека с бельмом на глазу и непропорционально развитым телом — принять мой заказ. Сперва яблоко навершия сделали, баланс уже изменился, легче стало острием управлять. Потом я парочку безделушек для себя сделала и инструментов. А теперь вот… будем делать гарду. И когда в следующий раз я буду стоять в кругу — я буду спокойна за свои пальцы на рукоятке… кстати надо еще перчатки заказать. Сверху легкие, а в ладони — нашивки шершавой кожи ската. Или акулы. Но лучше ската.

Я вздохнула, глядя как мастер гудит что-то себе под нос, склонившись над чертежом. Вздохнула и осмотрелась. А посмотреть было на что, в первый раз я вообще ничего тут не разглядела и стояла у входа, хлопая глазами, как выброшенная на берег рыба. В кузнице темно. Темно нарочно, и это была одна из тех вещей, которые перевернули во мне представление о ремесле: снаружи стоит белый полуденный свет, а тут ставни опущены, щели заткнуты тряпками, дверной проём завешен циновкой, и приходится ждать, пока зрачки разойдутся. Причина простая и, если задуматься, красивая до озноба: железо говорит цветом. Оно шепчет цветом, и шёпот этот на солнце не разглядеть, а мастеру нужно поймать разницу между вишнёвым и тёмно-вишнёвым, потому что от этой разницы зависит, будет вещь жить или треснет от первого же удара. Поэтому кузнец сидит в темноте всю свою жизнь, как крот, с рассвета до полудня, а к вечеру бросает работу, потому что усталый глаз начинает врать.

Пол здесь земляной, утоптанный до черноты и до блеска, и блестит он не от воды, а от вбитой в него за тридцать лет окалины — идёшь как по лаку. Горн, не изящный очаг с трубой, а длинная траншея в полу, обмазанная глиной, и над ней ничего, кроме дыры в кровле, и доски по краям этой дыры за годы стали угольно-бархатными. От траншеи тянет ровным сухим жаром, от которого мгновенно пересыхает в горле, а угли в ней не красные, как рисуют на веерах, а бледно-золотые, почти белые, и смотреть на них больно, и понимаешь, отчего у него левый глаз такой. Справа, за низкой глиняной стенкой-заслоном, стоит деревянный ящик мехов с рычагом, на рычаге висит всем весом мальчишка Тора-кун, тощий, чёрный, как чертёнок из уличного балагана, с обгоревшими ресницами и совершенно круглыми глазами, которыми он смотрит не на угли, а на меня, — а мехи на каждом ходу издают долгий сиплый вздох, будто в углу лежит кто-то очень большой и очень больной.

Наковальня вбита в торец дубовой колоды, а колода вкопана в землю по грудь, чтобы удар уходил в почву и не гулял, и вокруг неё — кольцо вылизанного, чистого пола, куда никто, кроме хозяина, не ступает; я однажды ступила, и мне ничего не сказали, но так посмотрели, что больше я туда не ходила. На колышках по стене висят клещи, штук сорок, каждые под свою форму, и висят они как ряд разинутых железных клювов. Молоты лежат на отдельной колодке в порядке от малого к большому, и порядок этот, я уверена, не для красоты: попробуй переставить — и в тебя чем-нибудь кинут, повезет если словом. В углу кадка с чёрной водой, затянутой радужной плёнкой, рядом ящик с глиной, ящик с соломенным пеплом, ящик с песком. А на полке под самой кровлей — старая, серая от копоти симэнава, и под ней глиняный божок, до того залитый гарью, что не разобрать ни лица, ни позы, и видно только, что глаз у него один; перед божком щепотка соли на черепке и чашечка сакэ, и сакэ это, судя по осадку, никто не менял с прошлой луны, но и не выпил, что в этом квартале говорит о набожности больше, чем целый монастырь.

— Хммм… — заканчивает гудеть мастер и наконец поднимает свою голову и упирает взгляд единственного глаза мне в лицо. Я знаю, как я выгляжу в его кузнице — как инородное тело, в шелках придворной дамы, сегодняшняя тема — зелено-синий с цветами по подолу… надо было в красном идти, в наряде танцовщиц Бай Лин, но в таком наряде неудобно по дворцовому комплексу передвигаться, все взгляды притягиваешь.

— Глупость. — выдает мастер и тычет пальцем. — Как ты рубить будешь, а? Тяжелая рукоять — слабый удар. Еще и для одной руки… это не меч получается, а кинжал длинный. Глупость.

— Именно. Мне так и надо. — радуюсь я что мастер понял мою задумку, всего-то на рисунок глянул и уже понял как в руке сидеть будет и какие характеристики приобретет. Это многолетний опыт, мастерство и талант, которые не пропьешь, хотя попробовать конечно можно.

— Сделаю за… — Кунитомо называет цену в два раза больше, чем я рассчитывала, но я не торгуюсь. Согласен — уже хорошо, сделает — просто прекрасно. Если ты будешь заботиться о своем оружии — обязательно наступит день, когда оружие позаботится о тебе.

— Конечно. Согласна. — говорю я, утверждая цену работы.

— Клейма своего ставить не буду. — предупреждает он. — Чтобы когда тебя с ним убьют — люди потом не говорили что старый Кунитомо совсем с ума сошел такое делать…

— И ладно. — соглашаюсь я. За спиной тихо кашляет Бай Лин, она явно считает, что я переплачиваю, но я так не считаю. Когда ты приносишь в мир что-то новое и в первый раз — нельзя скупиться.

— Хорошо. — мастер кривится с легкой досадой, как будто рассчитывал, что высокая цена меня отпугнет. — Будет готово через неделю.

— Прекрасно. Доброго вам дня, мастер Кунитомо. — я кланяюсь, и мы с Бай Лин выходим из кузницы на свежий воздух. На улице свежо, в небе висит полуденное солнце, к вечеру нам нужно вернуться во дворец.

— Теперь к мастерам фейерверков, Сан-сенсей? — задает вопрос Бай Лин. — Проверить ваш заказ?

— Да. Искусство — это взрыв!

— Сан-сенсей?

— Не обращай внимания. Внутренняя шуточка…