Глава 6. Ордо

Олег Дамарисов (Ордо)

Элиза… Когда я увидел её в первый раз, я думал, что не узнаю её!

Но нет, всё те же огненные волосы, те же глубокие, как озёра, огромные голубые глаза, тонкая девичья фигура, ключицы, впадина высокой груди… Молодая, красивая женщина с шёлковистой кожей.

Всё в ней осталось таким же, как тогда, в тот день, который в моей памяти отпечатался на века.

За окном утро цвета олова. На подоконнике остывает чай с дымком и апельсиновой коркой, так пахнет её любимый настой, который я тоже силюсь полюбить.

Я беру пульт, нажимаю, и вижу, как на экране появляется крупный план женской ключицы, на которой горит полузнак песочных часов. Знак сияет оттенком золота, как если бы кожа встрепенулась и вспомнила, что на теле есть метка истинности, и она… та самая Элиза, девушка со знаком принадлежности Императору Драконов.

— Элиза Вейл, — тихо произношу, смакуя каждое слово. Её имя ложится на язык, как тогда… Несколько веков назад — ровным счётом ничего не изменилось. — Сегодня ты будешь смотреть только на меня, я не дам свершиться акту вашей любви, что поделать. Приходится выбирать: или двое счастливых влюблённых, или целостность мира. И для меня лучше отдать в жертву одну единственную женщину, чем дать исчезнуть целому городу с его жителями.

Моя помощница Марина стучит один раз и входит. — Олег Валерьевич, запись с камеры готова, и ответ от музея на наш запрос… Правда, он пока без подписи. Хотите посмотреть? Коротко киваю, жестом выпроваживаю Марину — не люблю, когда мне мешают.

На секунду замираю: воспоминания жгут диким огнём, выворачивают душу, картины из прошлого яркой чередой мелькают знакомыми образами, заставляя погружаться в прошлое и испытывать боль.Беру планшет, не торопясь, перелистываю кадры.

Она. Её шея. Полузнак. Рядом — Артур Белояров, его глаза на весь экран; на секунду зрачок становится вытянутым, в них вспыхивает драконье пламя. Надо же, он вспомнил её, и я уверен, что он за ней пришёл.Глаза Элизы прикрыты только наполовину.

Глаза Артура… В них загорелось пламя, и это пламя привыкло сразу же брать то, что ему нужно.

— Подпись будет через час, — говорю сдержанно. — Отнесите директору музея письмо от фонда. Сделайте это максимально вежливо, так, чтобы Лизе Вересовой стоило поднять глаза — и она тут же увидела наше послание.

— Сделаю, Олег Валерьевич, — ответила Марина и, как хорошо обученный персонал моего фонда, уже собиралась исчезнуть, тихо прикрыв за собой дверь.

— И позовите Данилу, — крикнул я ей уже вслед.

Марина уходит, а я допиваю чай. Чужая любовь всегда будет плохим сторожем большого города. Я это знаю лучше всех: когда‑то золотая нить дрогнула над водой, сестра шагнула ближе — и юное тело полетело вниз, а еще через миг стало холодным. С тех пор слово «спасать» для меня значит немного другое…

Данила заходит, как привык, — порывисто и быстро.

— Ты просил выставить наблюдение, — он кладёт на стол папку. — Белояров с нею не расстаётся. Держится на полшага позади, но если видит нашего человека, тут же встаёт и разворачивается спиной, закрывает её от обзора камеры…

— Ну что ж, Белояров — почти как хорошая собака, — говорю с усмешкой. — Держать дистанцию, пока я не скажу форсировать события.

Он фыркает, но молчит. Привык подчиняться, знает, что, в случае чего, я верну его в то время, где он был заперт в башне, приговорённый к казни.

— Браслет, — напоминаю. — Тепловая метка включена? Сигнал при сильных эмоциях на него поступает?

— Да, но пока пусть будет тихий режим. Без боли, как ты просил.

— Ещё раз повторяю: браслет — это не ошейник. Это ключ к её эмоциональному состоянию. Нам нужно не связать, а переписать её первую память. Она должна ощутить не его, а меня рядом, когда мир качнёт. Вам всё ясно?

— Ясно, Олег Валерьевич.

— И поставь второй круг на Белоярова. Если полезет в лоб — не геройствовать. Пусть немного побесится. Злость — лучший повод для ошибки с его стороны. Я знаю, ему тяжело сдерживать пламя внутреннего дракона, а нам это будет на руку, так что смотрите в оба. Данила кивает, его глаза горят от нетерпения. Я его отпускаю — пусть включится в дело, а потом доложит.

Я открываю ящик стола. На бархате — белые перчатки для зала и тонкая карточка‑приглашение. На обратной стороне пишу от руки: «Элиза, в 15:00 закрытая проверка. Пять минут только для вас. О.Д.»

Не «для вас и сопровождающего». Только для неё. Ей нужно увидеть, что кто‑то в этом городе говорит так, как будто мир давно у него в подчинении.

Марина возвращается, глаза влажные от питерского ветра. Молодец, не стала доверять технике…

— Олег Валерьевич, от музея пришло подтверждение: встреча в полдень. Директор будет лично. И… — она колеблется, — у входа опять журналисты. Новые вопросы о «ночной вспышке». Вы будете с ними говорить?

— Отлично. Пусть ждут. Мы ответим коротко: «Фонд бережёт город», а потом мы заберём «Пепельный клинок», не навсегда, а на время, естественно, — и она, Элиза Вейл… — она придёт в зал ко мне. Оставьте карточку у неё на столе. Марина, сделайте это для меня лично.

— Хорошо, как скажете, Олег Валерьевич.

Я надеваю пальто и белые перчатки. В лифте смотрю на отражение — лицо человека, который привык держать власть в своих руках, закрывать и двери, и открывать их, когда нужно.

В музее пахнет бумагой, воском, краской и старой древесиной.

Директор жмёт руку слишком долго, кажется, будто он проверяет силу. Я не дёргаю — пусть думает, что он в этом музее лидер. Не хочу его разочаровывать, пусть пока насладится тем, что имеет.

— Временная передача клинка на проверку условий, — проговариваю мягко. — Мы берём на себя ответственность. Возвращаем — в том же виде, без единой царапины или иных повреждений.

Он кивает. Бумаги подписываются быстро, если в голосе есть власть. Моя подпись ложится на строку, буквы чёткие, ровные; у меня каллиграфический почерк.

Всё. Маршрут — готов. Машины ждут во дворе, но я не спешу.

— Простите, а где Елизавета Вересова? — спрашиваю с лёгкой грустью в голосе.

— Лиза, она там, в реставрационной. Готовит оттиски для подсвечников, сделанных из старинного серебра…

— Передайте ей это, — протягиваю карточку. — Пятнадцать ноль‑ноль. Закрытый зал. Пять минут без чужих глаз. Она всё поймёт.

Директор уводит взгляд в сторону. Он всё прекрасно понял, но сделал вид, что это не его дело.

В коридоре встречаю фигуру Белоярова. Чёрный костюм, тихая, но уверенная походка. Запах кедра и жар, идущий от кожи, взгляд пронизывающий, сменяющийся насмешкой.

Он останавливается на полшага — чувствует, а может и помнит, что мы с ним заклятые враги. Вежливый зверь.

— Олег Дамарисов, — говорю, будто здороваюсь, но руку не протягиваю. — Как удачно. Напомню и вам: вы же — служба безопасности, — в три у нас показ для прессы. Город должен увидеть, что в музее всё в порядке.

— Город увидит то, что является правдой, — отвечает он. Голос бархатный, но слова напоминают острые осколки, летящие, как дротики, в мою грудь. Интересно, он это тоже не забыл?

— Правда в том, что ваша… подопечная сильно устала. Ей нужна тишина и уверенная мужская рука, которая её поддержит. Лиза не любит контроль, вы же, надеюсь, знаете?

— Ты дашь повод для новых браслетов? — щурится он, и пламя в его зрачках плещется жарким огнём, готовым вырваться наружу. — Но руки у тебя вряд ли чистые — они поэтому в перчатках?

Я улыбаюсь. Так уже было несколько веков назад: двое мужчин, сражение и одна женщина, когда‑то давно… на краю света.

Но в этот раз я выиграю и сделаю это не огнём и мечом. Я использую память женщины, я внедрю те воспоминания, что нужны только мне.

— Увидимся в двенадцать, Артур Белвард, — произношу его имя как древнее заклинание. — А в пятнадцать ноль‑ноль — уже нет… не видимся. У меня закрытый показ, и приглашена на него только Элиза…

Он делает шаг. Я делаю полшага — и этого достаточно, чтобы воздух между нами накалился до предела.

Мы оба упираемся в прошлое лбами и оба знаем, что дальше будет ещё теснее.

Я ухожу сам — нет смысла дожидаться, когда он отступит.

К двенадцати часам зал готов: мягкий свет, пустые стены, один предмет на бархатной подставке — эмалевая шкатулка цвета неба. Запах — мёд, смола, апельсин. Я сам настоял. Память — это не только кадры, но и запахи, а ещё звуки…

В дверях — Марина: — Олег Валерьевич, она идёт. — Оставь нас. Быстро, — говорю отрывисто, подаю знак рукой, и помощница скрывается в подсобке.

Элиза входит без спешки. Волосы — как священный огонь, который не гаснет даже от проливного дождя. На запястье — мой браслет. Я знаю, что он тёплый. Молодец, девочка, надела и не сняла.

— Госпожа Вересова, — подобострастно киваю. — Пять минут тишины. Я не трону вас. Я лишь попрошу…

— Да, вы — владелец фонда «Дамарис», и вы никогда не просите, — не дослушав, она перебивает и становится напротив, на расстоянии вытянутой руки. — Вы берёте экспонаты без разрешения. Вы считаете, что имеете на это право?

— Лиза, сегодня я намерен действовать иначе, я заберу ещё и ваше внимание. Завтра вас будет терзать память обо мне, а дальше… — я позволяю себе на шаг приблизиться к ней, — дальше вы сами попросите меня об одном маленьком одолжении…

Она не отступает. Глаза вспыхивают. Это правильно. Смелость в ней мне нравится. Очень.

— Смотрите, — показываю рукой на шкатулку. — Золото слышит голос того, кто говорит только правду, а не врёт. Коснитесь её хотя бы одним пальцем. Браслет сработает теплом. Ну же, Лиза, не бойтесь. Он для того, чтобы возвращать вас ко мне, когда вокруг столько лжи, а на лицах надеты маски.

Её зрачки расширяются на долю сердечного удара. Она тянет руку — медленно, как будто тянется к воде. Касается эмали. Шкатулка тихо звенит, будто внутри дрогнуло крошечное стекло. Браслет на её запястье теплеет — всё именно так, как я и сказал.

Она послушно оборачивается.

Я делаю шаг ещё ближе. Она дышит чаще, грудь вздымается. Память любит простые вещи: запах, голос, уверенную ладонь на её тонкой и гибкой талии.

— Элиза Вейл, — говорю ей тихо на ухо, выдыхаю, вижу, как кожа покрывается мурашками, легонько дую, но не касаюсь губами кожи. — Скажите своё имя, повторите его за мной.

— Лиза Вересова, — упрямо шепчет она, но кожа у ключицы становится горячей. Полузнак вспыхивает сильнее. Хорошо.

— Ещё раз, — произношу мягче и ниже. — Элиза Вейл. Это имя вам хорошо знакомо.

Она выдыхает. Полузнак отвечает светом. Где‑то далеко город на секунду замирает — или это нам так кажется. Браслет отмечает всплеск — и я знаю, как он ощущается на её руке…

Дверь снаружи дрожит, и я знаю, кто стоит за ней. Его пламя всегда приходит на зов Истинной. Я поворачиваю голову к двери — и говорю достаточно громко, чтобы услышал тот, кто стоит в коридоре:

— Элиза Вейл, запомни этот запах — тот, что сейчас рядом со мной, а не с ним.

Она смотрит прямо, не мигая, глаза расфокусированы. Она часто дышит. Прекрасно. Внутри меня спокойно: я добился своей цели — первый начальный след оставлен мной, а не им.

— Время, Элиза, — шепчу тихо‑тихо. — Мы ещё увидимся, но позже.

Я открываю дверь сам и сталкиваюсь с Белояровым — почти плечом к плечу. В его глазах тот самый металл и пылающий огонь, который плавят для закалки древних клинков.

— Поздно, — говорю тихо, улыбаясь только губами. — Она уже слышала моё имя кожей, и метка откликнулась на мой голос, Артур Белвард.

— Рано радуетесь, — отвечает он с перекошенным от гнева лицом. — Она скажет своё имя мне и сделает это прилюдно, в полный голос, при свидетелях.

Я лишь ухмыляюсь. В холле меня уже ждут сопровождающие, а внизу — машины фонда. Подпись директора лежит в папке. Данила кивает — по его глазам вижу, что маршрут свободен.

Молодые специалисты‑реставраторы у витрин улыбаются для камер — ещё бы, город любит уверенность.

— Поехали, — говорю водителю.

Я сажусь на переднее сиденье, снимаю перчатки и снова смотрю на карточку: «Элиза, в 15:00…» Кортеж трогается мягко.

Я не спешил. Теперь можно. Клинок переедет ко мне — на время, конечно. Она вернётся — уже не просто Лиза, а женщина, чьё тело запомнило меня в тишине реставрационной.

Телефон вибрирует. Сообщение: «Полузнак — зафиксирован. Этап 2. В 19:00 — показ у колонн. Город ждёт завершения».

Я улыбаюсь. Город действительно ждёт, но раньше ко мне придёт она. И тот, кто считает себя её безопасностью, уже ничего не сможет сделать.

Я заберу её у него, а он — ему останется лишь смотреть, как позже острый клинок полоснёт по коже, а потом вонзится в её тонкую, нежную шею.