Глава 35

Сергей

Воздух в зале суда тяжелый, спертый, и пропитанный запахом дешевых сигарет, которым несет от моего конвоира.

Я сижу на жесткой скамье внутри стеклянной клетки. Наручники ледяным металлом впиваются в запястья, напоминая о том, что я больше не хозяин своей жизни.

Поднимаю глаза и сквозь мутное, заляпанное стекло смотрю в зал. Мой взгляд мечется, как загнанная крыса, и спотыкается о них.

Они сидят во втором ряду. Марина и Миша.

Марина выглядит... здоровой. У нее появился румянец, глаза блестят, спина прямая.

На ней элегантное светлое пальто, а на пальце — я замечаю это с маниакальной точностью — блестит новое кольцо. Не мое.

Миша сидит рядом, и держит ее за руку. Его пальцы переплетены с ее пальцами. Он даже не смотрит на меня. Для него я уже пустое место.

Внутри меня вспыхивает слепая, удушающая ярость. Кровь бьет в виски набатом. Я хочу разбить это стекло. Хочу вцепиться в его холеную шею. Это мое! Это все должно было быть моим!

Но следом за яростью накатывает нечто другое. Липкая, холодная волна отчаяния, которая скручивает внутренности в тугой узел. Я опускаю голову, глядя на свои ботинки без шнурков.

Как я мог все это потерять?

* * *

В ушах монотонно гудит голос прокурора. Он зачитывает обвинительное заключение, жонглируя статьями: мошенничество в особо крупных размерах, подделка документов, незаконное лишение свободы, покушение на убийство. Каждое слово вбивается в мой мозг, как ржавый гвоздь.

Я мысленно перебираю все, что ускользнуло сквозь мои пальцы из-за одной глупой, фатальной ошибки. Из-за того, что я недооценил их всех.

Из-за этой единственной ошибки я потерял все.

Я был в одном шаге от того, чтобы стать единоличным владельцем строительной корпорации тестя. А теперь старик сидит в зале суда, бледный, но непреклонный, и смотрит на меня с брезгливостью. Мои счета арестованы, имущество конфискуют.

Я был уважаемым человеком. Успешный бизнесмен, любящий муж тяжелобольной жены. Теперь я негодяй с первых полос криминальной хроники, который годами травил собственную жену и обкрадывал ее семью.

Марину я никогда не любил ее так, как этот щенок Миша, но она была моим главным активом. Моим билетом в высшую лигу. А теперь она цветет для другого.

И самое страшное, что я потерял свою свободу. Я променял кожаное кресло в кабинете из красного дерева на нары, и небо в клеточку.

И из-за кого?

Из-за Лили.

Из-за этой истеричной, никчемной девки, которая сдала меня с потрохами только потому, что обиделась.

Если бы не она, я бы дожал Марину.

Если бы не она, я бы вышел сухим из воды!

Я с силой сжимаю кулаки. Господи, как же глупо. Я выстроил гениальную, многоходовую шахматную партию, а проиграл потому, что пешка смахнула все фигуры с доски.

— Встать! Суд идет! — резкий голос судебного пристава обрывает мои мысли.

.Зал с грохотом поднимается. Я тоже встаю на непослушных, ватных ногах. В горле пересохло так, что я не могу сглотнуть.

Судья — сухая, женщина с ледяным взглядом поверх очков — начинает зачитывать приговор. Ее голос лишен эмоций. Это голос машины, перемалывающей человеческие судьбы.

«…Признать виновным по всем пунктам обвинения…»

«…Назначить наказание в виде лишения свободы сроком на…»

Я закрываю глаза. Цифра, которую она называет, ошеломляет меня. Двенадцать лет. Двенадцать гребаных лет строгого режима.

В зале поднимается гул. Я слышу, как плачет теща — то ли от облегчения, то ли от пережитого ужаса. Я медленно открываю глаза и смотрю на Марину.

Она не торжествует. В ее взгляде нет ни злорадства, ни радости. Она просто смотрит на меня так, как смотрят на закрытую, прочитанную книгу, которую сейчас выбросят в мусорное ведро.

А потом она поворачивается к Мише, он обнимает ее за плечи, и они первыми идут к выходу из зала. Они уходят в свою счастливую жизнь, навсегда вычеркнув меня из своей.

— Лицом к стене. Руки за спину, — командует конвоир, открывая замок клетки.

Я подчиняюсь. Я раздавлен.

Я сломал свою жизнь собственными руками пока пытался получить то, что мне не принадлежит.

И теперь мне предстоит расплачиваться за это каждый день в бетонной коробке, пока они будут наслаждаться всем тем, что должно было принадлежать мне.