Глава 25

Марина

Я открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь.

В комнате царит полумрак, сквозь неплотно задернутые шторы пробивается мягкий зимний свет. Пахнет свежим постельным бельем и едва уловимо хвоей.

Никакого запаха лекарств. Никакого резкого парфюма Сергея.

Осознание вчерашнего дня накатывает горячей волной.

Я сбежала.

Я оставила мать в одном доме с Сергеем.

От этой мысли страх бьется в горле испуганной птицей. Но удивительное дело — под этим липким страхом разливается густое, прочное чувство абсолютного покоя. Я больше не играю в русскую рулетку со своей жизнью. Я в безопасности.

Я тянусь за телефоном. Восемь утра.

На экране — несколько пропущенных от Сергея, которые я с наслаждением смахиваю в корзину.

Открываю чат с мамой. Пальцы немного трясутся, когда я набираю текст:

«Доброе утро, мама. У меня все хорошо. Я в безопасности, отдыхаю, отсыпаюсь. Пожалуйста, не волнуйся за меня. Я скоро все объясню. Целую крепко».

Отправляю. Сердце болезненно сжимается. Я знаю, что она места себе не находит, знаю, что Сергей сейчас сводит ее с ума своими манипуляциями, но так нужно. Ради нашего же спасения.

Я откидываюсь на подушки и прикидываю план на день.

Сегодня у меня нет диализа — драгоценный выходной для моего измученного тела. Настоящие лекарства лежат на тумбочке, я уже выпила утреннюю дозу.

Значит, сегодня мы с Мишей ждем вестей от его юристов и безопасника отца. Нужно понять, успел ли Сергей добраться до нотариуса.

Тихий скрип двери прерывает мои мысли. На пороге появляется Миша.

Он в простых джинсах и объемном сером свитере крупной вязки. В руках — две дымящиеся кружки. Его волосы чуть влажные после душа, а в глазах — столько искреннего, неподдельного тепла, что я невольно задерживаю дыхание.

Вся моя утренняя тревога, все стратегические планы мгновенно отступают на задний план. Мой фокус сужается до этого человека.

— Проснулась? — он улыбается так, что в уголках его глаз собираются добрые лучики морщинок. — Как спала?

— Как убитая, — честно признаюсь я, садясь в кровати и поправляя волосы. — Впервые за полгода.

Он ставит кружки на прикроватный столик. Пахнет ромашкой и медом.

— Твой зеленый чай, как ты любишь. А кофе я выпью сам, — он садится на край постели. Кровать слегка прогибается под его весом. — Знаешь, нас есть пара часов, пока мои ребята шерстят базы данных. Пойдем гулять. Здесь потрясающий сосновый лес. Тебе нужно проветрить голову и подышать чем-то, кроме больничных коридоров.

Я неуверенно смотрю на свои тонкие руки.

— Миш, я вряд ли смогу долго идти. Я слабая, как котенок.

— А нам и не нужно бежать марафон, — он мягко касается моей ладони. — Я буду рядом. Как только устанешь, повернем назад.

Через двадцать минут мы выходим из подъезда. Вместо моего тонкого пальто Миша предлагает мне свою куртку, непродуваемую, пахнущую морозной свежестью и его древесным парфюмом. Я тону в ней, но мне невероятно уютно.

Лес встречает нас звенящей тишиной. Вековые сосны упираются верхушками в бледно-голубое небо, их лапы тяжело провисают под шапками искрящегося снега. Воздух здесь такой чистый, густой и смолистый, что с непривычки слегка кружится голова.

Мы идем по расчищенной тропинке. Снег хрустит под ботинками. Я делаю глубокий вдох, и мороз обжигает легкие, но это живой, исцеляющий холод.

Мой шаг неуверенный, сапоги скользят на укатанном снегу.

Я оступаюсь, но Миша мгновенно бережно подхватывает меня под локоть. Он не отпускает мою руку, а просто переплетает свои пальцы с моими и прячет наши сцепленные руки в широкий карман своей куртки.

Внутри кармана жарко. Это тепло проникает через кожу прямо в кровь, согревая меня изнутри.

Мы идем медленно, плечо к плечу. Я смотрю на его четкий профиль, на то, как он щурится от зимнего солнца, и в груди расцветает щемящее нежное чувство.

Мне так хорошо с ним. Так просто и понятно.

Не нужно держать лицо, не нужно ждать подвоха, не нужно взвешивать каждое слово. Он просто идет рядом, защищая меня от ветра своим широким плечом, и мир вокруг, который еще вчера казался мне камерой смертников, вдруг становится огромным и прекрасным.

— О чем думаешь? — тихо спрашивает он, поворачивая ко мне голову.

— О том, какая я была дура пятнадцать лет назад, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Миша останавливается. Он достает наши руки из кармана, но не отпускает мои пальцы. Поворачивается ко мне всем корпусом, заглядывая прямо в глаза.

— Пятнадцать лет назад мы были детьми, Марин, — его голос звучит бархатно и глубоко, растворяясь в тишине леса. — Всему свое время. Если бы все сложилось иначе тогда, возможно, мы бы не ценили то, что происходит сейчас.

Он свободной рукой осторожно поправляет выбившуюся из-под моей шапки прядь волос, касаясь замерзшей щеки. От этого мимолетного, нежного жеста у меня перехватывает дыхание, а на глаза наворачиваются слезы — не от горя, а от переполняющей меня благодарности.

Я прижимаюсь щекой к его теплой ладони в толстой шерстяной перчатке и закрываю глаза. Впервые за эти страшные месяцы я не хочу думать о смерти, о предательстве, о мести. Я просто хочу стоять здесь, в заснеженном лесу, слушать стук его сердца и знать, что я больше не одна.