День на озере пролетел незаметно. Мы поглядели, как летают соколы за своей добычей. Мужчины постреляли из луков и арбалетов. Женщины расположились возле воды в тени деревьев, нам устроили пикник.

Мы пообщались с Айбике при всех, подчеркнув тем самым, что меж нами установился спокойный мир. Не знаю, заметил ли это Арслан, отметил ли для себя, но издалека на нас поглядывал.

Наложницы при посторонних вели себя наредкость тихо и скромно. Лица свои прятали за драпировками, да и вообще не стремились никуда шастать. Так почти целый день я и просидела в этом змеином обществе, слушая разговоры ни о чем, да наблюдая издалека на настоящие развлечения, которые, конечно, только мужчинам и полагались.

Назад с озера воротились мы уже в сумерках, а наутро я проснулась с тем особым зудом, который у меня всегда означал одно — пора браться за дело. Слишком долго я прозябала. Сперва путь до оглана, потом тут пока обустроилась… И вроде всего ничего дней прошло, а вон как все перевернулось.

В прошлой жизни этот зуд просыпался, когда я входила в цех после отгула и нутром чуяла: за мое отсутствие тут все разладили.

— Любава, — позвала я, едва девки явились меня обряжать. — Что разведала? Кто на подворье на деле за хозяйство в ответе?

Любава, умница, отложила гребень и зачастила негромко, чтоб Весняна, та снова крутилась у сундуков, не больно-то слышала.

— Звать его Тимофей, госпожа. Из русских, давнишний, еще первую жену оглана застал. При амбарах ходит, ключи у него. Да только над ним ордынец поставлен, Кутлуг, мурзы родич. Тимофей считает да хранит, а Кутлуг раздает. И, бают, промеж них который месяц нелады.

— Из-за чего?

— Из-за зерна, госпожа. Русские мужики, что при подворье осели, свое растят и в общий амбар сдают. А степные — те мясом да скотом живут, зерно у общего берут. Вот и грызня всякий раз — кто сколько вложил да кому сколько отсыпать.

Ага, вот оно. Два цеха под одной крышей, считай, как токари и фрезеровщики, и над ними не один начальник, а двое, которые друг друга на дух не выносят. Знакомая болячка. У меня от такого расклада один раз весь квартальный план полетел, пока я этих двух удельных князьков по местам не рассадила.

— Млада, — я повернулась к младшенькой. — Веди меня к амбарам. Прямо сейчас, пока не обрядили в три слоя.

— Госпожа, да куда ж вы, не позавтракавши, — заохала Весняна, но я на нее только глянула (что уже в привычку входило), и она опять язык прикусила.

Платье взяли простенькое, темное, без жемчугов, не на смотрины же иду. Любаву с собой, Младу проводницей, а Весняну оставила стеречь покои, лишь бы под ногами не путалась да уши не грела.

Амбары стояли особняком, за частоколом, добротные, на высоких подклетах. И еще на подходе я услыхала ровно то, что Любава сулила… ОР!

Два мужских голоса, русский и степной, крыли друг друга на чем свет, а вокруг толпился народ. Кто с мешками, кто с пустыми руками, и все галдели разом. Вот точно бабы на базаре!

Я постояла малость в сторонке, поглядела. Картинка сложилась быстро. Сухонький седой мужичок с книгой и связкой ключей — это, стало быть, Тимофей, мой будущий главный бухгалтер. Здоровенный степняк в добром кафтане, что орал и руками махал, — Кутлуг. Спорили они возле открытых ворот амбара, где горой лежало зерно, и каждый тыкал в него пальцем, доказывая свое.

А зерно меж тем сыпалось мимо мерки, мешки стояли нечтеные, и какой-то ушлый мужичок, пользуясь сварой, спокойненько уволакивал свой мешок к телеге. Никто и не глядел.

Ну точно касса без учета. Воруют! И смех, и грех. И не от злодейства даже, а просто потому, что бери — не хочу, все одно никто не считает.

— А ну тихо! — гаркнула я, подступая.

То есть попыталась гаркнуть. Голосок мой девичий, понятно, грому небесного не выдал, но в общей сваре вышла этакая неожиданная высокая нота, на которой все враз и осеклись. Обернулись. И обомлели.

Княжна. В темном платьице. Одна-одинешенька промеж мужиков, у амбара, куда бабам-то и ходу нет.

Я этой паузой и воспользовалась.