— Вроде приехали, — пробормотал Шелепин.

Сосновка была маленькой, дворов на двадцать деревенькой. Приземистые серые избы, облепленные всякими сараюшками, выстроились вдоль единственной улицы, упиравшейся прямо в сосновый бор. От леса километров на пять тянулись сжатые поля — деревня, похоже, была частью большого колхоза. Село казалось пустым, и это беспокоило майора. Возможно, конечно, население успели эвакуировать, но чем черт не шутит. Обстановка на фронте менялась каждый час, кто в данный момент находится в селе, сказать было невозможно. 60 км, разделявшие Н*** и Сосновку, танки прошли за четыре часа, еще час ушел на то, чтобы форсировать Белую и вытащить из нее застрявшую «тридцатьчетверку». Темп марша, конечно, был не слишком высокий, но Шелепин рассудил, что лучше потерять время, чем машины. Большинство его водителей были зеленые новички, а майор знал, как легко выходит из строя танк в неопытных руках. Они должны были быть в Сосновке в 14. 30, но опоздали почти на час. Сейчас колонна растянулась по дороге перед деревней почти на километр. Неподвижные танки представляли собой отличную мишень, и это нервировало комбата, но лезть на рожон в деревню хотелось еще меньше.

— Чего стоим?

Комиссар поставил свою «тридцатьчетверку» рядом с КВ майора и теперь обозревал село в бинокль. Бинокль у Белякова был хороший, цейсовский, белофинский трофей, и, похоже, ничего подозрительного комиссар сквозь него не разглядел.

— Да понимаешь, нас тут вообще-то должны делегаты связи из триста двадцать восьмой встречать, а я пока никого не вижу. Да и деревенских что-то незаметно.

— Почему незаметно? — удивился Беляков, не убирая бинокль от глаз. — Вон, к примеру, из-за поленицы на нас пацаны смотрят. Женщина какая-то занавеску отодвинула…

— Кончай хвастаться, — проворчал майор. — Я и без того знаю, что оптика у тебя хорошая. Там хоть кто-нибудь в форме есть?

— Ну вот, скажем, из-за сарая выехал конник, лейтенант, что ли…

— Ладно, конника уже сам вижу.

От Сосновки к танкистам скакал кавалерист. Не спешиваясь, он лихо козырнул и с преувеличенной четкостью представился:

— Младший лейтенант Сенченко, делегат службы связи штаба 328-й стрелковой дивизии!

— Орел! — одобрил Шелепин. — А что так долго к нам ехали?

— А-а-а, — смешался младший лейтенант… — А вы ведь из сто двенадцатой танковой?

— А вы ждете кого-то еще? Из другой танковой дивизии? — ядовито осведомился майор. — Вы чего в деревне прячетесь? Почему пост не на дороге?

— От самолетов, — пожал плечам младший лейтенант. — Они тут вдоль дорог охотиться любят, вчера вон бабы местные стадо колхозное гнали на станцию. Так появился немец, прошел вдоль дороги. Семь коров убил, да еще одну женщину ранил. Ну и… — он замялся. — Диверсантов опасаемся, товарищ майор. Нас ведь тут только трое.

— Ах, диверсантов, — поморщился комбат. — Опять эти слухи… Вы хоть одного диверсанта сами видели?

— Вчера у нас машину расстреляли, — мрачно сказал Сенченко. — Четверо погибли, шофер ранен тяжело. Так он говорил — в нашей форме были. Остановили вроде документы проверить, а потом как врезали из автоматов…

— Петров о таком рассказывал, — подтвердил комиссар.

— Ну, рассказывал так рассказывал, — кивнул Шелепин. — Вы, как я понял, должны нас до места сопроводить?

— Так точно! — браво отрапортовал младший лейтенант.

— Дважды орел, — усмехнулся комбат. — Ну, тогда езжайте, отдайте лошадку вашим товарищам, и как мы в деревню войдем, забирайтесь ко мне на броню. А то наши коробочки так ревут, что я сам пугаюсь, куда там скотине бедной.

— Есть!

Младший лейтенант развернул было коня, но тут Шелепин снова окликнул его:

— Да, чуть не забыл. Почему в деревне народу почти нет? Эвакуировали или прячутся?

На мальчишеское лицо Сенченко словно тень набежала:

— Да какой там эвакуировали. Мужиков мобилизовали, бабы помоложе на работах — скот гонят и зерно с элеватора на станцию возят, а оставшиеся прячутся. В общем, не рады нам тут, товарищ майор. С утра здесь стоим — воды даже не поднесли. Даже разговаривать не хотят…

— Не рады… — майор потер подбородок. — А что ж им радоваться, товарищ Сенченко. До войны уж как хвалились, на рать едучи. А сами, вон, от границы сюда добежали. На околице у них, можно сказать, воевать будем. Как еще в лицо не плюют. Езжайте.

Сенченко молча развернул коня и пустил его рысью с места.

— Что, опять не то сказал? — не оборачиваясь, резко спросил комбат.

— Нет, Юра, — Беляков тяжело вздохнул и положил руку на плечо другу. — Все ты верно сказал.

— Знаешь, — с кривой усмешкой отозвался комбат. — Мне даже как-то неуютно становится, когда ты со мной соглашаешься. Ладненько, пойду, Петрова вызову, и будем двигаться помаленьку.

Радиостанция 71-ТК-З привычно оглушила Шелепина треском разрядов. Радийные танки в батальоне были у командиров рот и взводов, но вызвать кого нужно было непросто. К счастью, радист Петрова был парень знающий и поддерживал свою станцию в безукоризненном состоянии. Через пять минут «тридцатьчетверка» комроты-1 подкатила к танку майора.

— Значит, так. — Из-за работающего дизеля кричать приходилось громко. — Отъедете по проселку назад пять километров, срубите дерево, чтобы крона погуще была, привяжете к танку и вернетесь обратно, ясно? Мы тут наследили так, что нас любая сволочь и с воздуха, и с земли обнаружит. Заметете все. Нас догоните по следам. Давайте, Петров, сильно не задерживайтесь!

В реве и лязге батальон двинулся через деревню.

— А мы чего не едем? — спросил Симаков.

— А у нас ответственное задание, — мрачно ответил Петров. — Подметать за батальоном будем.

На песчаном проселке остались глубокие следы гусениц, и воздушной или наземной разведке не составило бы труда определить, что здесь недавно проходили танки. Отъехав от деревни несколько километров, старший лейтенант нашел то, что искал — одинокую березу с густой кроной. Чтобы долго не возиться, Петров приказал Осокину валить дерево танком. Водитель ответил: «Есть!», но машина почему-то не трогалась с места. Внезапно комроты почувствовал, что его тянут за сапог, и, посмотрев вниз, увидел под затвором пушки чумазое лицо своего механика.

— В чем дело, Вася?

— Товарищ старший лейтенант, — Осокин шмыгнул носом. — Может другое дерево поищем? Смотрите, какая красавица, грех рубить. И тень она дает.

Петров уже собирался взгреть водителя, но вовремя опомнился. Вздохнув, он наклонился и похлопал Осокина по плечу:

— Вась, по-человечески я тебя, конечно, понимаю. Но до леса четыре километра. И немцы в любой момент налететь могут. Давай, Васенька, мне и самому это не нравится, но надо…

Осокин грустно кивнул и полез на свое место. Танк вздрогнул, двигатель набрал обороты, и двадцатишеститонная машина переломила березу, как спичку. Экипаж вылез из танка, радист снял с борта топор. Из земли сантиметров на сорок торчал измочаленный пенек, тяжелый древесный дух кружил голову. Из сломанного ствола в пыль стекала смола. Осокин молча отвернулся, Симаков выругался, Петров и сам чувствовал себя — хуже некуда. Безуглый несколькими ударами перерубил последние полоски древесины, и экипаж закрепил березу буксирными тросами. Всю обратную дорогу экипаж молчал. Петров, высунувшись по пояс из башни, следил за тем, как огромное дерево, кувыркаясь и оставляя на проселке ветки и листья, перепахивает песок так, что теперь уже нельзя было сказать, кто тут прошел — танки, грузовики или конница.

На окраине деревни старший лейтенант приказал остановить машину.

— Воды в колодце наберем, — пояснил он экипажу. — А то кто его знает, как там дальше обернется. Без жратвы воевать можно, а вот без воды — ну никак.

Безуглый и Осокин вытащили из машины двадцатилитровый бидон, который хозяйственный водитель выменял на какой-то станции, и потащили его к колодцу. Наводчик завалился на моторное отделение и тут же захрапел. Командир обошел вокруг танка, проверяя, не ослабло ли во время марша натяжение гусениц. Ему приходилось видеть, как провисшие из-за растянутых траков стальные ленты слетали при резких поворотах. Меньше всего ротному хотелось, чтобы его машина «разулась» в бою. Присев на корточки, он как раз разглядывал один не внушающий доверия ведущий трак, когда насмешливый женский голос окликнул его сзади:

— Эй, соколик!

Опустившись на колено, старший лейтенант развернулся. Перед ним стояла высокая, крепкая женщина лет сорока с усталым, когда-то, наверное, красивым лицом. На ней была простая ситцевая юбка и выцветшая шерстяная кофта поверх застиранной льняной рубахи. Босые ноги женщины посерели от пыли. Женщина молча смотрела на танкиста, и Петров почувствовал себя неуютно.

— Вам чего, мамаша? — вежливо спросил он.

Женщина склонила голову набок, синие глаза смотрели холодно.

— «Гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход», — пропела вдруг она, и ротного передернуло от ехидной ненависти в голосе крестьянки. — Что, советские танкисты, полстраны пробежали, хоть нас-то защитите? Или дальше, на Волгу двинетесь, зиму ждать?

Кровь бросилась ротному в лицо, ноги стали как ватные. Сам он, что на Украине, что по дороге сюда, люто ощущал свою вину, видя колонны беженцев. Еще тяжелее было проходить через оставляемые села. Но в первый раз ему прямо высказали то, что чувствуют люди, которых оставляют на волю и милость врага. Петров медленно встал, еще не зная, что ответить.

— Ты мне скажи, танкист, вы только в кино красоваться умеете? Уж там вы бравые, а на деле-то? Хвост поджали? Сколько мы вам отдавали, кормили, одевали, на займы подписывались! Зачем, скажи ты мне? Чтобы смотреть, как вы от немца, поджав хвост, драпаете? — Она длинно и неумело выматерилась.

Петров опустил глаза, понимая, что любые его слова здесь будут бессильны. По большому счету, колхозница была права. РККА в его, старшего лейтенанта Петрова, лице, не остановила врага у границы, не отбросила обратно, а отступила сюда и теперь собиралась воевать под боком у этой женщины. Внезапно он понял, что больше не слышит храпа наводчика. С танка послышалось кряхтение, и Симаков тяжело соскочил на землю, встав между командиром и крестьянкой.

— Слышь, мать, ты бы не материла мне командира, а? — Симаков говорил медленно, подбирая каждое слово. — У него, между прочим, с Украины еще рана на теле. И мы не оттуда, — он махнул рукой на запад, — бежим. Мы туда едем. Чтобы драться. Вот если обратно побежим — можешь нам в глаза плевать…

— Да нужны вы мне тогда будете, — махнула рукой колхозница и повернулась, чтобы уходить.

— Эй, командир! — донесся из-за танка веселый голос Безуглого. — Пить хочешь? Тут вода вкусная.

— А мне жрать хочется, — добавил невидимый Осокин. — Со вчерашнего вечера ничего не жрал, уже кишки поют.

— Куда в тебя, Васька, столько помещается, ну ведь шкет мелкий, — подумал вслух радист.

— Я расту, мне кушать надо, — невозмутимо ответил водитель.

Лязгая бидоном, оба танкиста обошли танк и нос к носу столкнулись с колхозницей.

— Э-э-э, — озадаченно начал Безуглый. — А что тут у нас происходит?

— Шефская встреча «Село — фронту», — мрачно ответил Петров. — Грузите бидон и поехали, пока нам тут глаза не заплевали.

Только тут он заметил, что женщина встала как вкопанная и, не отрываясь, смотрит на Осокина.

— Господи, — прошептала она. — Ну пацаненка-то куда тащите?

Водитель умылся у колодца, и теперь, своим детским каким-то лицом, комбинезоном не по размеру, он и впрямь казался подростком.

— Я — не пацаненок, — спокойно сказал механик, залезая на лобовую броню.

Крякнув, Осокин принял у радиста бидон и опустил его на свое сиденье, затем сам нырнул в люк и с грохотом заворочался внутри танка.

— Ладно, чего время терять, — вздохнул Петеров. — Сашка, полезай, помоги ему. Да поедем пожалуй.

— Подождите, — сказала вдруг женщина и быстрым шагом направилась к ближайшей избе.

Командир и наводчик забрались в башню, Осокин наконец пристроил куда-то бидон и теперь осторожно газовал.

— Смотри, командир, она обратно идет, — кивнул Симаков.

Колхозница возвращалась, прижимая к груди что-то, завернутое в холстину.

— Заранее, что ли, плюнуть хочет, — пробормотал комроты, когда та подошла к танку.

— Вот, возьмите, — женщина протянула сверток Петрову. — Вы же, наверное, голодные. Там хлеб, сало копченое и яйца вареные.

— Чего этот вдруг? — ляпнул Симаков.

Женщина махнула рукой.

— Да у меня самой и муж, и братья, и старшенький в армии. Может, и их кто покормит. Вы уж простите меня, родные, что я так на вас… — она вдруг отвернулась и вытерла глаза краем косынки. — Вы, главное, живыми возвращайтесь. У меня три дочери подрастают, за кого я их выдавать буду?

В этот момент Осокин дал газ, и «тридцатьчетверка» медленно поползла по улице. Петров оглянулся в последний раз — женщина, имени которой он даже не успел спросить, стояла у забора и смотрела им вслед. Под свист невесть откуда взявшихся пацанов танк, набирая скорость, прошел по улице, волоча за собой измочаленную березу, и въехал в лес. Старший лейтенант внимательно оглядывался, но никаких признаков того, что в этом лесу, большом, надо признать, сосредотачивается для наступления целая дивизия, он пока не видел. Решив поупражняться, командир закрыл башенный люк и принялся крутить перископ, пытаясь разобрать что-нибудь в мелькании стволов и ветвей.

— Командир, — микрофон делал голос радиста почти неузнаваемым. — Тебя комбат вызывает.

— Давай.

Петров прижал наушник рукой, чтобы лучше слышать, и сквозь треск разрядов до него донесся голос Шелепина:

— Петров, вы где там, на Урал поехали?

— Нет, не на Урал, — поневоле улыбнулся старший лейтенант.

— Тогда где вас черти носят? Давайте быстрее, вы мне нужны. Поворот не пропустите, мы там все распахали, да еще патруль стоит. Все, жду вас, конец связи.

Связь прервалась, и в этот момент танк резко встал.

— Осокин, в чем дело? — рявкнул Петров. — Я из-за тебя чуть башкой не приложился.

— Кажется, приехали, товарищ командир, — ответил водитель.

Старший лейтенант открыл люк и высунулся из танка. Только тут он увидел, что машина давно уже въехала в расположение пехотинцев. По обе стороны от лесной дороги кипела работа — красноармейцы рыли окопы, где-то раздавался стук топоров — то ли сооружали засеку, то ли строили блиндажи. Метрах в двадцати артиллеристы маскировали полковые пушки. Старший лейтенант отметил про себя, что работа организована хорошо — не было напрасной беготни, никто не орал, каждый был занят своим делом. На танк никто не обратил внимания, за час с лишним до этого тут прошел целый батальон.

Осокин остановил машину перед развилкой — следы танков уходили по левой дороге, и там же стоял пост, судя по всему, тот самый, о котором говорил комбат. Петров вылез из танка и подошел к начальнику поста — молодому, только что из училища, младшему лейтенанту. В другое время комроты обязательно перекинулся бы с пехотинцем парой слов, но комбат высказался совершенно недвусмысленно, и следовало поспешить. Пока экипаж отцеплял от танка березу, старший лейтенант выяснил, что до расположения танкистов всего-то метров пятьсот, после чего велел начальнику поста оттащить дерево с дороги и, не слушая его возмущенных воплей, забрался в танк. Судя по всему, младший лейтенант за время учебы не научился как следует оценивать расстояние, потому что «тридцатьчетверка» прошла по лесу по меньшей мере километр, пока Петров не увидел на обочине двух бойцов в черных комбинезонах. Свернув на узкую просеку, еще через метров тридцать оказались в расположении батальона. Надо было отдать должное комбату, за полтора часа танкисты замаскировали машины так, что ни с дороги, ни, тем более, с воздуха, обнаружить их было невозможно. Приказав отогнать танк к остальным машинам роты, Петров пошел доложиться Шелепину. Комбат и комиссар стояли около КВ и, судя по разложенной карте, держали военный совет. Вернее, майор держал совет сам с собой, а комиссар лишь глубокомысленно кивал, чем доводил и без того раздражительного комбата до белого каления. Петров как раз собирался доложиться, когда Шелепин вдруг с размаху треснул кулаком по броне и заорал:

— У тебя свое мнение есть, ты, старый политработник?

Старший лейтенант заметил, как экипаж комбата, отдыхавший возле машины, тихонько поднялся и отошел к танку комиссара.

— Мое мнение ты уже слышал, — невозмутимо ответил Беляков. — Я считаю, что это авантюра.

— Хорошо, твои предложения? — зло спросил майор. — А то кто-то мне не далее как утром что-то там про оппозицию говорил…

— Я считаю, что атаковать нужно по полю. Утром, после артподготовки…

— И положить там весь батальон, — скучным голосом подытожил комбат. — Эти поля — очевидно, танкоопасное направление, и будь уверен, они это прекрасно понимают. Вон, спроси у пацана, — он кивнул на переминающегося с ноги на ногу Петрова. — Как они с нашими коробками бороться умеют. Легкие вообще до немца не доедут.

— Если преодолеть рывком, — начал было комиссар.

— Если преодолеть рывком, пехота отстанет и заляжет. Ты был на финской, должен вроде бы знать.

— Можно атаковать под утро, или вообще ночью, без артподготовки, — комиссар, похоже, уже готов был сдаться. — Тогда на нашей стороне будет фактор внезапности.

— Где ты слов таких понабрался. Культурный вроде бы человек, — издевательски сказал майор. — Позволь обратить твое политработниковское внимание на тот факт, что наши бандуры, — он похлопал по крылу КВ, — слышно за километр, а то и за два. Особенно «тридцатьчетверки». К тому же ты забываешь один закон природы — ночью у нас обычно темно и, следовательно, ни гвоздя не видно. Даже если наши орлы не заплутают, в чем я лично очень сомневаюсь — в училище у нас даже маршей ночных было всего два, — то пехота, как пить дать, заляжет, чтобы мы их не подавили.

— Ну, хватит! — теперь уже вышел из себя Беляков. — Ты-то сам что предлагаешь? Переть через болото?

— Другой разговор, — ухмыльнулся комбат. — Петров, чего вы там пляшете, как перед уборной?

Идите сюда и слушайте внимательно…

* * *

Комдив Шелепину понравился сразу. Во-первых, в расположении дивизии царил порядок. Несмотря на то что триста двадцать восьмая заняла лес лишь накануне, массив был уже подготовлен к обороне, окопы отрыты, засеки сделаны и замаскированы. Но важнее всего была та спокойная уверенность, без которой любое соединение, будь оно укомплектовано хоть на сто двадцать процентов, обречено на поражение. Бойцы и командиры, попадавшиеся навстречу Шелепину и Белякову по дороге в штаб дивизии, судя по всему, были настроены на бой. Штаб располагался в добротном, в три наката блиндаже. Блиндаж был достаточно просторным, чтобы в нем без помех работало два десятка человек, но особенно поразило комбата электрическое освещение от мотора обычной полуторки. Командир дивизии был высоким, широкоплечим здоровяком лет тридцати пяти, носил ворошиловские усики щеточкой, и, когда снял фуражку, оказался абсолютно лысым. Войдя в штаб, майор уже собирался доложить о себе, как полковник бросил на стол фуражку и, раскинув руки, словно медведь пошел на комбата.

— А-а-а, кого я вижу! — Голос у комдива оказался густой и какой-то до странности знакомый — Юрка, ты что, не узнаешь?

Шелепин остановил уже поднесенную к танкошлему руку и, склонив голову, присмотрелся. Убрать усы, вернуть волосы, да и талию, пожалуй…

— Васька? Тихомиров, ты, что ли?

— Узнал!

Комдив стиснул танкиста в объятиях и крепко расцеловал. Затем, повернувшись к обалдевшим командирам и улыбаясь во весь рот, полковник пояснил:

— Товарищ мой, еще по «первой имени Кастуся Калиновского», он там танковой ротой командовал, а я мотоциклетной. А это… — он вопросительно посмотрел на Белякова.

— Это комиссар мой, Михаил Владимирович Беляков, — слегка задушенным голосом ответил Шелепин. — Пусти, медведь дурной, задушишь.

Полковник отпустил друга и шагнул к комиссару.

— Здравствуйте, товарищ Беляков, — он крепко пожал руку ошарашенному политруку и, повернувшись, представил свой штаб: — А это — ваш коллега, мой комиссар Васильев. И начальник штаба майор Алексеев.

Два командира коротко кивнули.

— А ты ничуть не изменился, — улыбнулся Шелепин, потирая плечо. — Ну, если не считать внешности.

— Что делать, «бароны стареют, бароны жиреют», — не без гордости процитировал Пруткова комдив. — Ладно, давайте к делу. Прошу к столу. Стульев не предлагаю, у самого пока нет. Сидя у меня только телефонисты работают. Значит, дела у нас такие, Юра…

Шелепин и Беляков подошли к сбитому из расколотых сосновых плах столу, на котором были разложены три карты-километровки.

— Дивизии поставлена задача: взять поселок городского типа Воробьево и, развивая успех, выйти на рубеж Валки — Ребятино. По данным разведки, нам противостоит немецкая двадцать первая пехотная дивизия. Немцы удерживают фронт примерно в двадцать километров, в Воробьево, насколько нам известно, расположены позиции усиленного пехотного полка.

— Чем усиленного? — спросил Шелепин.

— Разведывательный батальон, два артиллерийских дивизиона и две роты истребителей танков с легкими противотанковыми пушками.

— Черт, — выругался комбат. — Это плохо. У меня половина танков — легкие, их снаряд шьет насквозь. Откуда эти данные, товарищ полковник? Им можно верить?

Беляков отметил, что короткий момент фамильярности с похлопываниями по плечу и радостным узнаванием прошел, комбат снова стал сдержан и сосредоточен и обращался к командиру дивизии как полагается.

— Обижаешь, Юрий Давыдович, вот, смотри. — Тихомиров положил на стол еще одну карту.

— Ого! — Шелепин вытащил из сумки увеличительное стекло и склонился над столом. — Вот, сволочи, аккуратней нашей, пожалуй, будет.

Только тут Беляков заметил, что у карты какой-то непривычный вид, а надписи выполнены на немецком.

— Пан-церягер-аб-те-лунг… — читал по слогам майор. — Откуда такое сокровище?

— Своими руками добыли, — довольно усмехнулся полковник. — Павел Алексеевич, давайте-ка сюда, похвастаюсь вами перед старым приятелем.

Из глубины блиндажа к столу подошел невысокий, крепко сбитый капитан. Комиссара, привыкшего приглядываться к людям, поразили две вещи: необыкновенно спокойное, даже сонное выражение лица командира и нож в черных кожаных ножнах на поясе.

— Прошу любить и жаловать, командир разведывательного батальона Чекменев, — комдив прямо-таки сиял. — Лично облазил весь передний край, дважды ходил к немцам и притащил мне оттуда живого гауптмана со всем барахлом.

— Лично? — поднял бровь Шелепин.

— Дивизия только сформирована, разведчиков еще готовить и готовить, — капитан говорил негромко, четко выговаривая каждое слово. — А информация нужна сейчас. Отобрал людей поспособней и пошел. Оно того стоило. Разрешите, товарищ полковник?

— Давай, конечно, — кивнул Тихомиров.

Капитан достал из сумки остро отточенный карандаш и принялся показывать:

— Как видите, Воробьево с немецкой стороны окружено лесами, фактически оно в основании лесной дуги, концы которой обращены к нам. Между расположением нашей дивизии и поселком — поля, открытая местность. Наступать придется два километра по полю, укрытий там нет. Лес на нашем правом фланге заболочен и труднопроходим. Первый поиск я делал сам, скажу честно — даже человеку привычному там будет нелегко. Немцы укрепились на возвышенностях, танки там не пройдут.

— Значит, это направление отпадает, — Шелепин вопросительно посмотрел на комдива.

— Отпадает, — кивнул тот. — Как верно заметил товарищ Чекменев — дивизия у нас необстрелянная, а бой в лесу и без того сложен. Завязнем, людей положим, а задачи не выполним.

— А на левом фланге, судя по карте, у нас болото и за ним лес, — посмотрел комбат. — Стало быть, остается центр — два километра по открытой местности на усиленный полк…

Он помрачнел и потер подбородок.

— Легкие просто не дойдут. Их броня не рассчитана на снаряд, я видел, как это бывает. Не хочу показаться невежливым, но, полагаю, пехота тоже не выдержит — заляжет или отойдет. Эта подкова — идеальный огневой мешок. Но, судя по тому, товарищ полковник, что ваш начальник штаба сияет, как труба полкового оркестра, я что-то упустил?

— Товарищ Алексеев, прошу, — комдив повел рукой, приглашая вступить начальника штаба.

Тихомиров наслаждался ситуацией. Он управлял дивизией, словно хороший дирижер оркестром, и явно гордился тем, что все инструменты у него играют великолепно. Алексеев кивнул и подошел к столу. Этот высокий худощавый командир был полной противоположностью своему комдиву, но, похоже, оба сработались и отлично дополняли друг друга.

— Обратите внимание, товарищ майор, на дату выхода обеих карт, — начальник штаба поправил очки с круглыми стеклами.

— Наша — тридцать девятый, немецкая — сороковой.

Майор понимал, что командир триста двадцать восьмой раскопал что-то, что могло обеспечить выполнение задачи, и теперь Тихомиров решил устроить из этого небольшой спектакль, а ему соответственно предстоит исполнить роль восхищенного зрителя. В принципе, ничего против комбат не имел.

— Воробьево — крупный колхозный центр. Это хозяйство объединяет несколько деревень. С приходом немцев местное руководство частично эвакуировалось, но некоторые ушли в леса и собираются партизанить. Они установили с нами контакт и кое-что сообщили. — Алексеев снова поправил очки и продолжил: — Обе карты отражают обстановку на тот год, в который они были выпущены. Но в мае 1940 года колхоз начал работы по осушению болот, с целью увеличить площади сельскохозяйственных угодий. Первым было осушено то самое болото на нашем левом фланге, что примыкает к лесу. Товарищ Чекменев провел разведку этой территории. Думаю, он доложит лучше меня.

Чекменев кивнул и карандашом отчертил на немецкой карте несколько параллельных линий.

— Для осушения были выкопаны три канавы, ориентированные с запада на восток. Воду из них отвели на поля к Сосновке. Запахивать территории планировали с 1941 года, но помешала война. Лето было жаркое. На сегодняшний день вся болотина, за исключением канав, представляет собой сухой участок земли. Мы там даже копать пробовали — на полметра сухая почва. Искали топкие места, ну, естественно, чтобы внимания немцев не привлечь. Мое мнение — танки пройдут.

— И немцы ничего об этом не знают? — недоверчиво спросил Шелепин.

— Во всяком случае, противотанковой обороны на этом участке у них нет, — твердо сказал капитан. — Мы ползали, смотрели. По опушке в нашу сторону развернут батальон, отрыты окопы, но артиллерии нет. Гаубицы и противотанковые пушки на другой стороне леса, как раз в этот огневой мешок смотрят, о котором вы сказали, товарищ майор. А со стороны, в общем-то, болото и болото — трава высокая, кочки. Если специально не смотреть, вряд ли догадаешься.

— Интересно, — протянул комбат. — Ладно, тогда давайте начистоту. Товарищ полковник, как вы собираетесь использовать мои танки? Распределить по полкам?

— Ни в коем случае, — твердо ответил Тихомиров. — Не держи меня за дурака — танки тонким слоем размазывать. Большую часть твоих коробок мы пустим на направлении главного удара, кроме того, часть задействуем в отвлекающем. План операции, по существу, готов, ждали только вас. Товарищ Алексеев, излагайте.

Начальник штаба протер очки и решительно утвердил их на переносице.

— Основной удар мы планируем наносить через осушенное болото в тыл артиллерийским позициям немцев. Для этого мы планируем выделить усиленный полк — две роты ваших танков, 732-й стрелковый полк и разведывательный батальон, две пулеметные роты. Одновременно 715-й стрелковый полк при поддержке роты танков будет имитировать атаку на Воробьево в лоб, по полю. 717-й полк обеспечивает двумя батальонами стык с нашим соседом справа и выделяет батальон в качестве резерва. Артиллерийский полк одной батареей гаубичного дивизиона и пушечным дивизионом производит пятнадцатиминутную артподготовку, цель — Воробьево.

Алексеев сделал паузу и обвел всех внимательным взглядом.

— Вопросы есть, товарищи?

— Почему не нанести удар всеми силами через болото? — спросил комиссар дивизии. — 715-й, атакуя по полю, несомненно, понесет большие потери. Разве это необходимо?

— Кхм, — прокашлялся начштаба. — Мы ведь это уже обсуждали, товарищ Васильев. Во-первых, оба удара разнесены по времени на двадцать минут. 715-й должен заставить немцев поверить, что поле — это направление главного удара. Там будет произведена артподготовка, там будет сосредоточен огонь нашей артиллерии. Через полчаса после начала атаки 732-й, поддержанный танками, начнет наступление через болото. Одновременно артиллерия полка и 2-я гаубичная батарея наносят удар по лесу, перенося огонь в глубину боевых порядков немцев по мере продвижения наших войск. Задачей полка является разгром сосредоточенных в лесу сил немцев и охват поселка с юга. Опасаясь окружения, немцы вынуждены будут начать отход, и 715-й займет Воробьево. Во-вторых, там два полка просто не развернуть. Вот, в общих чертах, и все. Вопросы есть, товарищи?

— Поддержка или прикрытие с воздуха у нас будет? — спросил Шелепин. — Мне уже одну машину на станции при разгрузке уничтожили. Если еще и тут налетят…

— С этим плохо, — вздохнул начальник штаба. — Командование корпуса обещало выделить до эскадрильи истребителей в качестве прикрытия, у них тут аэродром в тридцати километрах, но постоянного щита у нас не будет.

* * *

Еще примерно час прошел в обсуждении деталей операции. Майор познакомился с командирами стрелковых полков, а также начальником артиллерии. Была обговорена система сигналов ракетами, установлены позывные и кодовые слова. С радио в дивизии было плохо, имелась только одна станция в штабе, в полки и батальоны тянулись телефонные линии. Это добавляло трудностей, фактически танкисты могли связаться только со штабом дивизии и оттуда по телефону передать что-то пехотинцам. Еще хуже обстояли дела с топливом. Бензина хватало, хоть и невысокого качества, а вот с дизельным было напряженно. Когда майор сообщил, что на остатках топлива его «тридцатьчетверки» пройдут в лучшем случае километров сто, Тихомиров позвонил в штаб корпуса. Горючее обещали подвезти, но когда — неизвестно. Все это не добавляло оптимизма, однако Шелепин все равно чувствовал странный подъем в душе. Радовало то, что ему придется воевать вместе со знающими и ответственными людьми. По дороге в расположение дивизии комбат больше всего боялся, что неизвестный ему комдив попросту раскидает танки между полками и погонит их вперед в качестве щита для пехоты. К счастью, командиром оказался Васька Тихомиров. Шелепин без зависти отметил, что Василий, девять лет назад бывший командиром роты, не просто вырос до дивизии, но и прилагает все усилия, чтобы соответствовать занимаемой должности.

Для отвлекающего удара майор решил выделить роту Иванова, имевшую четыре из десяти батальонных «тридцатьчетверок». Наконец, все вопросы были решены. Напоследок комбат попросил Тихомирова отпустить Чекменева с ним. Шелепин хотел сам проверить болото, через которое им предстояло наступать завтра. Тихомиров согласился, и танкисты в сопровождении разведчика вернулись в расположение батальона. Здесь комиссар и комбат заспорили. Майор желая непременно провести разведку лично, Беляков же считал, что это мало того, что неприлично комбату, но и просто опасно. Случайная стычка или выпущенная наугад пулеметная очередь могли обезглавить батальон перед боем. Шелепин попытался сослаться на пример командира разведбата, но комиссар поднял его на смех, попросив не сравнивать молодого спортивного капитана и начавшего полнеть майора средних лет. Не дав товарищу опомниться, Беляков начал критиковать план операции, в частности — идею удара через болото. На вопрос, почему он молчал в штабе, комиссар ответил, что ожидал, когда выскажется комбат, но так и не дождался.

В разгар спора по просеке пришел танк Петрова, и комроты-1 подошел к спорящим командирам, чтобы доложить о себе. Обрадованный комбат сказал комиссару, что уж молодой старший лейтенант как-нибудь угонится за Чекменевым, и коротко объяснил ротному ситуацию. Петров должен был отправиться на болото вместе с разведчиками и убедиться, что оно действительно высохло и танки не сядут на днище. Командир разведбата уже вернулся в сопровождении пяти бойцов. Двое, в том числе сам капитан, были вооружены ППД, остальные имели только револьверы и гранаты. Петров снял комбинезон и надел вместо танкошлема порядком засаленную пилотку. Чекменев покачал головой и спросил, есть ли у него обычная гимнастерка. Петров, как и комиссар, бережно сохранял отмененную в 1940-м серую танкистскую повседневную форму, он считал, что это отличие заслуженно выделяет танкистов из общей массы красноармейцев и командиров. После ранения галифе пришли в негодность, но старший лейтенант сохранил и продолжал носить застиранную серую гимнастерку. Естественно, такой цвет вряд ли способствовал маскировке Чекменев вздохнул, и один из его бойцов принес старую, но чистую гимнастерку когда-то защитного света. Старшего лейтенанта несколько смутило, что в разведку ему придется идти с петлицами красноармейца, но командир разведбата успокоил его, сказав, что он должен будет оставить документы, медаль и все, что могло содержать какую-то информацию о нем.

Петров понемногу начал осознавать, насколько серьезно предстоящее задание. Бои на Украине приучили его к смерти, но то была смерть на миру, в боевых порядках своего батальона. Теперь же он может не просто погибнуть, а, вполне возможно, просто исчезнуть для своих товарищей и родных. И домой придет не горькая, но честная похоронка, а страшное: «пропал без вести». На вопрос комиссара, почему они так легко вооружены, Чекменев пожал плечами и сказал, что они идут в разведку, а не в атаку. С винтовкой же ползать по кустам неудобно, да и вообще, если группа нашумела, задание можно считать проваленным, и думать нужно не о том, как снайперски подстрелить врага, а о том, как отступить без потерь. Такой подход несколько успокоил Петрова. Придирчиво осмотрев старшего лейтенанта, капитан кивнул, и разведчики вместе с танкистом направились к опушке леса. Оставалось только ждать. Был уже шестой час вечера, и комбат надеялся, что разведка вернется прежде, чем стемнеет настолько, что движение танков будет серьезно затруднено.

Шелепин собрал командиров рот и взводов и изложил боевую задачу, затем отправился на наблюдательный пункт одного из батальонов 732-го полка и долго осматривал в бинокль опушку леса, занятого немцами, и болотину, перерезанную тремя канавами. Где-то там, в высокой траве, ползали сейчас разведчики и комроты-1. Оставалось надеяться, что они не напорются на немцев. В полседьмого комбат вернулся в расположение батальона. Танкисты, пользуясь моментом, отдыхали после марша, Петров все еще не вернулся, и Шелепин решил проведать его экипаж. У «тридцатьчетверки» командира первой роты он нашел комиссара, Беляков и танкисты о чем-то говорили, потом Симаков полез в танк и достал довольно увесистый сверток.

— Что тут у вас? — спросил комбат.

— Ну, в общем, — задумчиво начал комиссар, — насчет плевков в рожу ты почти пророком оказался. Давай, Симаков.

Наводчик сжато пересказал разговор с колхозницей и развернул полотенце. Внутри оказалось полтора каравая хлеба, увесистый шмат копченого свиного сала и десяток вареных яиц. Танкисты молча смотрели на продукты, наконец, комбат взял сало, понюхал и положил обратно.

— С полкило будет. И что вы собираетесь с этим делать? Командира ждете?

Экипаж переглянулся, Безуглый кивнул, и Симаков медленно завернул продукты в полотенце.

— Если честно, товарищ майор, — тихо сказал наводчик. — Нам такой кусок теперь в горло не полезет. Даже не знаем, куда это деть.

— В самом деле, — пробормотал комбат. — Я бы тоже после такого есть не смог.

— Дайте-ка мне, — Беляков взял сверток. — И соберите экипажи.

— Ты что это задумал? — удивился Шелепин.

— Буду заниматься своими прямыми обязанностями, — усмехнулся комиссар. — Политинформацию проведу…

* * *

Петров вернулся в полвосьмого, грязный, вымотавшийся, но довольный. Вместе с ним пришел Чекменев.

— Ну, рассказывайте, — с ходу сказал комбат.

— Сухо там, товарищ майор, — ответил старший лейтенант. — Я, конечно, не все обползал, но уверен — можно там идти. Шомпол втыкал — весь сухой, в низине даже копать пробовал. Вся вода в канавы ушла.

— Значит, танки пройдут? — спросил подошедший Беляков.

К разговору потянулись командиры взводов и машин.

— «Тридцатьчетверки» и КВ — точно. Т-26 — не знаю. Там кое-где кочки здоровые — сантиметров сорок высотой. Очень плотные, как бы гусеницы не слетели.

— Ничего, пойдут по нашим следам, — подытожил комбат. — Ладно, идите, переоденьтесь, и я с вами кратенько еще поговорю.

Петров козырнул и отправился к своему танку. Экипаж, не скрывая радости по поводу благополучного возвращения командира, немедленно окружил старшего лейтенанта отеческим вниманием и заботой. Пока Безуглый и Симаков поливали командиру из ведер, водитель опять притащил чистую тряпку, исполнявшую роль полотенца, и почтительно ждал в стороне. Наконец умытый, кое-как почистившийся и переодетый в свою гимнастерку, командир роты уселся на моторное отделение и, прислонившись спиной к башне, выразил готовность что-нибудь съесть после трудов праведных. Батальон был поставлен на довольствие к разведчикам, так что танкистам доставили кашу и хлеб. Каша, естественно, давно остыла, но Петров умял ее с жадностью. Когда он отложил в сторону котелок, Симаков торжественно подал ему крышку, в которой лежал маленький кусочек хлеба, тоненький ломтик сала и совершенно микроскопический ломтик яйца.

— Так. Это, как я понимаю, шефская помощь от благодарных тружеников села? — спросил озадаченный старший лейтенант. — А где остальное — сожрали уже?

— Не мы одни, — ответил радист. — Комиссар у нас эту историю вытянул и тут же жратву забрал. Ну, думаем, сейчас они это на двоих с комбатом раздавят…

— Никто, кроме тебя, так не думал, — возмутился Осокин.

— Спокойно, Вася, это наш москвич так шутит, — успокоил его водителя Симаков и продолжил: — Собирает тут Беляков батальон и говорит речь. Я вам скажу, товарищ старший лейтенант, хорошо наш комиссар говорил! И про то, как мы отступаем, и про то, как оставляем нашу землю фашистам, и людей оставляем. Даже пехотинцы пришли послушать. В общем, говорил, а у меня сердце кровью обливалось…

— Не у тебя одного, — заметил радист. — Как по книге говорил, просто, но прямо в лоб, по-мужски. Мол, ответственность на нас на всех, и нечего кивать на кого-то. Ни шагу, мол, назад, мы же не просто землю отдаем, а родину. В общем, вы меня знаете, я человек циничный…

— Какой-какой? — переспросил водитель.

— Это значит, меня красивыми словами не проймешь, — без обычных подначек просто пояснил Безуглый. — Но тут… Под каждым словом бы подписался.

— А закончив речь, — подхватил наводчик, — рассказал комиссар о нашей встрече в Сосновке.

А потом достал финку и меленько все продукты порезал. Подходите, говорит, берите по кусочку и пусть тому, кто о своей шкуре только думает этот кусок поперек горла встанет.

— Ну и как, никому не встал? — поинтересовался Петров.

— Не-а, — ответил Симаков.

— Какой у нас батальон сознательный и отважный, — пробормотал комроты.

Темнело, и комбат принял решение выдвинуть танки на исходные позиции. Иванов, бледный, но спокойный, получил последние наставления от комбата и повел свою роту в расположение 715-го полка. Перед отходом майор наказал ему поездить хотя бы одним танком вдоль переднего края, не на виду, но чтобы было слышно. Шелепин надеялся, что по интенсивности езды немцы решат, что основная масса танков сосредоточена на краю поля. Первая и вторая рота прошли через порядки полка и остановились в полукилометре от опушки. Выставив часовых, батальон замаскировал машины, и майор дал команду «отбой». Петров обошел танки своей роты, убедившись, что они укрыты от постороннего взгляда и что экипажи в полном составе готовятся отойти ко сну. Вернувшись к своей «тридцатьчетверке», он обнаружил, что экипаж уже нарубил лапника, бросил поверх него брезент и улегся рядком, накрывшись вторым куском брезента, как одеялом.

— Последний спит с краю, — сонно пробормотал Симаков.

— Ты и сам вроде не в середке, — проворчал командир.

Он улегся рядом с тихо посапывавшим Осокиным и мгновенно провалился в сон.

* * *

Петров проснулся оттого, что его кто-то тряс за плечо. Открыв глаза, он увидел лицо Белякова. Над головой комиссара сосны уходили в начинающее светлеть небо, на первый взгляд, было пять утра.

— Вставай, Ваня, пора. Буди своих, я твои экипажи сам подниму.

Старший лейтенант растолкал экипаж, и танкисты, быстро убрав маскировку, полезли в танк. Пока Безуглый настраивал радиостанцию и вызывал машины Нечитайло и Турсунходжиева, старший лейтенант осмотрелся. На лес опустился утренний туман, видимость была не больше пятидесяти метров. Похоже, к опушке придется идти по компасу и с черепашьей скоростью, чтобы, не дай бог, не распахать кого-нибудь. Между соснами скользили какие-то тени, из молочной пелены на поляну, словно призраки, выходили пехотинцы. Невысокий подтянутый капитан с ножом у пояса подошел к «тридцатьчетверке» комроты-1. Чекменев легко вскочил на моторное отделение и протянул руку Петрову.

— Ну что, танкист, воюем вместе? — рукопожатие разведчика было крепким, но не нарочитым.

Это было предложение Чекменева — посадить стрелковую роту его батальона на танки Петрова и преодолеть болото рывком. Танки Бурцева и машины комбата и комиссара пойдут со скоростью пехоты, поддерживая атаку полка, в то время как первая рота с разведчиками должна проскочить открытое пространство одновременно с артподготовкой и, ворвавшись на позиции немцев, дезорганизовать их оборону. Риск был велик, но в случае успеха 732-й должен был дойти до противника с минимальными потерями. В итоге на шесть танков едва поместилось два взвода, но Чекменев был уверен в своих бойцах. Петров обратил внимание, что разведчики отличались от простых пехотинцев — почти у всех, как у капитана, на поясе висели ножи, большая часть была вооружена ППД, у остальных за спиной висели кавалерийские карабины, кроме того, бойцы разведбата выглядели собранней и уверенней остальных красноармейцев. Разведчики организованно рассаживались на танки, и комроты остро пожалел, что конструкторы не предусмотрели на «тридцатьчетверках» поручней для пехоты, оставалось надеяться только на мастерство водителей — они должны были провести машины так, чтобы не стряхнуть пехоту раньше времени. Чекменев невозмутимо пошутил, что завидует бойцам, которые едут на легких танках — с них падать невысоко, кто-то негромко засмеялся.

Напряжение росло, Петров ощутил привычный холодок в груди, голова стала странно легкой. Он знал, что, как только поступит сигнал к атаке, это пройдет, но все равно ощущение было неприятное. «А тем, кто идет в первый раз, вообще не позавидуешь», — размышлял старший лейтенант. Хотя, вполне возможно, как раз они сейчас спокойней — просто потому, что не знают, что их ждет. Он чувствовал, что должен что-то сказать экипажу…

— Все будет хорошо, ребята. Главное — держать себя в руках, нам бы только до них доехать.

— Угу, — голос Безуглого в ТПУ звучал глухо, но Петров уловил знакомую еще по стрельбе по «мессерам» едва сдерживаемую ярость. — Отведем душу, а, командир? Вам хорошо, целься и бей, а с моего места ни черта не видно, буду лупить наугад. Хотя, думаю, Осокин на гусеницы больше намотает, а Васенька?

— Сколько нужно, столько и намотаю, — сдержанно ответил водитель, — особенно если всякие «цынические» мне под руку говорить не будут.

— Хватит трепаться! — громко сказал наводчик, на месте которого ТПУ не было. — Неубитого медведя шкуру делить — еще чего придумали.

Экипаж замолчал, и Петров, открыв люк, снова уселся на крышу башни. Достав из кармана кисет, он наскоро свернул козью ногу и уже хотел закурить, но, вовремя спохватившись, повернулся к Чекменеву:

— Закурите, товарищ капитан?

— Я не курю, — ответил тот и, заметив удивление на лице танкиста, улыбнулся: — Я разведчик, мне нельзя. Запах табака и табачного дыма очень резкий и держится долго. Пришлось бросить. Но вы курите, если хотите.

Комроты закурил. Время тянулось нестерпимо медленно. Внезапно тишину разорвал гром, и затем загрохотало без перерыва.

— Началось! — крикнул Чекменев. — 715-й начал!

Артподготовка продолжалась пятнадцать минут, затем орудия на минуту стихли, и когда заговорили снова, били уже реже, теперь даже можно было отличить глухие басовитые удары гаубицы от звонких «бум!» дивизионных пушек.

— Огонь переносят, пехота пошла! — громко пояснил разведчик. — Сейчас наша очередь.

— Комбат вызывает, — услышал Петров голос Безуглого. — Переключаю.

— Ваня, слушай внимательно, — голос у комбата был напряженный. — Через пятнадцать минут будет ракета, не пропусти. И еще, пехота ночью нам что-то вроде указателей соорудила, деревья там повалила, в общем, не заблудимся. Учти, мы начинаем до окончания артподготовки. Давай, я на тебя надеюсь. Конец связи.

Петров немедленно вызвал командиров взводов и передал им слова комбата, и только тут вдруг понял, что Шелепин в первый раз обратился к нему на «ты» и по имени. Время тянулось нестерпимо медленно, старший лейтенант поминутно посматривал то на часы, то на небо. Ракету он все-таки пропустил, но Чекменев, тронув его за плечо, указал вверх:

— Ракета, наше время!

Почти сразу заревел «КВ» комбата.

— Осокин, заводи! Безуглый, командирам взводов приказ «заводить» и двигаться за мной!

Старший лейтенант выдернул из чехла флажки и, встав на сиденье, несколько раз показал «делай, как я»! Осокин уже завел двигатель и «тридцатьчетверка» плавно тронулась с места. Туман начал рассеиваться, и командир роты увидел на краю поляны срубленные и оттащенные в сторону деревья. Похоже, саперы работали всю ночь, и только усталостью и танкистской привычкой к шуму можно было объяснить то, что никто из экипажа не проснулся.

— Держись, разведка!

Где-то за спиной заговорили гаубицы 2-й батареи, через несколько мгновений впереди ударили взрывы. Танки уже проехали боевые порядки пехоты и теперь выходили на опушку. Сразу за Петровым шел Нечитайло, за ним Пахомов, далее следовали Т-26 взвода Турсунходжиева. Лес кончился, впереди расстилалось болото. Туман начал редеть, и сквозь него стала видна темная стена занятого врагом леса. Четыре вспышки тускло подсветили молочную пелену, в тумане поплыли темные клубы — артиллерия исправно обрабатывала немецкий передний край.

— Безуглый, Турсунходжиев и Нечитайло — разворачиваемся! — командир начал глотать слова, но радист понял его прекрасно.

«Тридцатьчетверка» украинца вышла влево, Пахомов занял позицию справа, машины расходились веером, пока расстояние между ними не достигло пятидесяти метров. Позади, держась в тридцати метрах, разворачивались в линию легкие танки роты.

— Симаков! — Петров повернулся к волжанину и заорал тому прямо в лицо, стараясь перекричать шум двигателя. — Башню не поворачивай, слышишь?! Стреляет только второй эшелон, нам главное — пехоту не стряхнуть!

Наводчик кивнул и снова прильнул к прицелу. Петров открыл люк и встал на сиденье, тяжелая крышка встала на защелку, защищая его подобно щиту. Осокин был выше всяких похвал, машина шла вперед плавно, без рывков. Старший лейтенант не помнил, сколько разведчиков село на танк, но, кажется, все были на месте. Чья-то рука легла на плечо, и комроты, обернувшись, встретил спокойный взгляд Чекменева. Лицо разведчика утратило сонное выражение и как-то отвердело; левой рукой он держался за задний рым башни, правой придерживал висящий на шее пистолет-пулемет. Капитан криво ухмыльнулся Петрову и кивнул, показывая, что все нормально. Танки шли в атаку со скоростью 15 километров в час, каждую секунду старший лейтенант ожидал удара снаряда о броню, но лес молчал. Похоже, немцы действительно не ожидали танков с этой стороны, теперь главное было, чтобы ни одна «тридцатьчетверка» не заглохла. Петров был уверен в Осокине, механик Нечитайло вроде бы тоже обладал достаточным опытом вождения. Опасения вызывал только экипаж Пахомова, но, к счастью, третья машина уверенно шла справа. Всего пять минут — этого будет достаточно, чтобы преодолеть открытое пространство.

На опушке продолжали рваться снаряды — артиллеристы работали четко. Когда до леса оставалось четыреста метров, гаубицы смолкли и, несмотря на то что пятисотсильный дизель оглушительно ревел, старшему лейтенанту показалось, что наступила тишина. Потянулись томительные секунды ожидания. Снова ударили орудия второй батареи, в этот раз снаряды разорвались где-то в лесу — артиллеристы переносили огонь в глубь немецких позиций. Еще пятьдесят метров… Сто… Туман рассеивался, и в этот момент между деревьев над землей забился язык пламени и к танку потянулась прерывистая огненная нить. Вслед за первым пулеметом ударил второй, третий… Артподготовка не смогла полностью подавить немецкую оборону, и теперь пулеметные точки оживали одна за другой. Разведчик на левом борту нелепо взмахнул руками, выронив винтовку, и кубарем покатился с танка. На глазах у Петрова одна из трасс хлестнула по «тридцатьчетверке» Нечитайло, словно косой сняв трех человек. Низкие обтекаемые башни танков не давали укрытия, люди на броне были мишенью для пуль.

— Васька, дави на полный! — заорал старший лейтенант в микрофон. — Безуглый, передай остальным — идем с максимальной скоростью!

Осокин выжимал из машины все, что можно, танк трясло и раскачивало, однако разведчики каким-то чудом держались. До опушки оставалось метров двести, на такой скорости — чуть больше чем полминуты, но сколько пехотинцев их переживут? Внезапно один из пулеметов исчез в пламени и дыме, еще один снаряд разорвался перед немецкими окопами. Танки второй роты и комбат с комиссаром поддерживали авангард, стреляя с коротких остановок, «полковушки» 732-го, поставленные на прямую наводку, тоже подбрасывали огня… Еще сто метров… Уже можно было разглядеть окопы, серые каски над брустверами, вспышки винтовочных выстрелов. Артиллерия перенесла огонь на фланги прорыва… Пятьдесят метров… Чекменев отпустил рым и, взмахнув автоматом, соскочил с танка, за ним посыпались остальные разведчики. Краем глаза Петров увидел, что пехота покидает танк Нечитайло. Здесь делать было больше нечего, и старший лейтенант упал на сиденье, закрывая люк. Он едва успел пригнуться, чтобы не получить по голове тяжеленной крышкой. Сквозь рев двигателя комроты услышал очередь — Безуглый открыл огонь, хотя при такой тряске, скорее всего, никуда не попал. Петров повернул панораму — перед глазами мелькали деревья, увидеть что-либо не представлялось возможным.

— Осокин, сбавь ход, мы стрелять не можем! — крикнул он.

Танк продолжал мчаться с той же скоростью, вот он качнулся на бруствере, переломил, как спичку, сосну…

— Васька, сволочь, куда в лес попер? Сбавь ход и давай вдоль окопов! — заорал командир.

Симаков сопроводил приказ старшего лейтенанта увесистым пинком в правое плечо водителя.

— Командир? — то ли крикнул, то ли взвизгнул механик.

— Вправо и вдоль окопов! Только своих не потопчи! Безуглый, передай остальным — пусть давят немцев в окопах!

В других условиях Петров ни за что не подставил бы борт противнику, но у немцев не было противотанковых пушек. Осокин развернулся почти на пятачке и повел машину вдоль траншеи со скоростью пешехода. Теперь, по крайней мере, можно было разобрать хоть что-то. Длинный окоп справа от танка был пуст, если не считать нескольких засыпанных песком трупов, траншея шла прямо примерно пятнадцать метров, затем резко поворачивала, и там, за поворотом, похоже, шла рукопашная. Здесь они помочь никак не могли, но дальше… У комроты оборвалось сердце — нелепо завалившись кормой в окоп, задрав в небо пушку, в тридцати метрах стоял Т-26, над моторным отделением танка поднимались клубы черного маслянистого дыма. На глазах у Петрова открылся башенный люк, и оттуда высунулся танкист, вытолкнул себя на руках, и вдруг, дернувшись, свесился через борт. Из-за подбитого танка вышел еще один Т-26 и, остановившись, выстрелил из пушки.

— Командир, — голос Безуглого давился то ли напряжением, то ли бешенством, — комбат вызывает, включаю.

— Ваня, — голос майора был напряженным, но все же он говорил, не срываясь на крик. — Ваня, давай через лес на ту сторону! Надо 715-му помочь, там каша! У тебя уже кто-то туда пошел, иди за ним, мы тут справимся, уже пришли практически. Конец связи.

— Кто пошел? — крикнул вне себя старший лейтенант. — Черт!

Он расстегнул кобуру, вытащил наган и, встав на сиденье, распахнул люк.

— Командир, ты куда? — заорал Симаков.

Петров сам понимал, что рискует. Одной гранаты в открытую башню было бы достаточно для того, чтобы вывести экипаж из строя, но в панораму он просто ничего не видел. Одного взгляда на поле боя старшему лейтенанту хватило, чтобы понять, что авангард свою задачу выполнил. В немецкой обороне была пробита брешь шириной сто пятьдесят метров. В траншеях еще продолжалась рукопашная, но то тут, то там немцы покидали окопы и отходили в глубь леса. С болота донеслось протяжное «уррра!» — 732-й наступал тремя цепями вслед за ротой Бурцева, машины шли впереди, метрах в двадцати от пехоты. Время от времени то один, то другой танк вырывался вперед, останавливался и делал один-два выстрела. Если бы не бешеный бросок танкистов Петрова и разведчиков, немецкий батальон, скорее всего, оборонялся бы до последнего и полк понес бы серьезные потери. Но теперь оборона немцев была рассечена, и их боевой дух упал, еще немного, и они начнут отступать, а такое отступление, если как следует нажать, может перейти в паническое бегство. Петров пересчитал свои танки. Кроме одного Т-26, рота потерь не имела, но одной «тридцатьчетверки» не было видно нигде, следы гусениц уходили в лес. Судя по тому, что над вторым Т-34, что ровнял немецкие окопы на крайнем правом фланге, покачивался штырь антенны, в глубь немецких позиций ушел танк Пахомова.

— Безуглый, — передай Нечитайло и Турсунходжиеву — следовать за мной через лес на ту сторону для атаки немецкой артиллерии! Будем выручать Иванова! — приказал Петров.

— Есть, — ответил радист и принялся вызывать «тридцатьчетверку» украинца.

Петров на всякий случай флажком подал сигнал: «Делай, как я!» — и, усевшись обратно, закрыл люк.

— Вася, пошли в лес — приказ комбата. Все, что увидишь, — дави, не жди моего приказа! — скомандовал старший лейтенант.

— Так я это и делал, — ответил Осокин, разворачивая танк.

Водитель, похоже, уже справился с собой, и его голос звучал почти спокойно.

— Командир! — раздался в наушниках голос радиста. — Турсунходжиев подтвердил получение, а лейтенант Нечитайло требует, чтобы вы повторили приказ лично.

— Соедини меня с ним! — крикнул Петров.

— Есть! Готово! Ёж-один вызывает Ежа-два!

Петров, который в бою помимо основных своих обязанностей должен был командовать еще и своим танком и кидать снаряды в пушку, обычно не дожидался, пока радист соединит его с подчиненными, а просто передавал приказы через него. Как правило, это не вызывало вопросов, и чего ради Нечитайло сейчас потребовал личного подтверждения — старший лейтенант не понимал. У Петрова шевельнулась одна гаденькая мыслишка, и он немедленно ее озвучил:

— Что за балаган, Петро? Обосрался уже? Вперед идти не хочешь?

Секунду наушники молчали, потом донесся голос комвзвода-1, из которого даже помехи не смогли вытравить глубокую обиду:

— Есть! Есть вперед! Конец связи.

Петров подумал, что, наверное, зря обидел гиганта-украинца, но тут танк тряхнуло и что-то упало сверху, затем последовал еще один удар, и еще.

— Держитесь, буду просеку делать! — крикнул водитель.

Старший лейтенант прильнул к панораме, но ничего, кроме мелькания стволов и листьев, не увидел, прибор наблюдения в борту башни давал ту же картину. К счастью, на этой стороне болота лес рос то ли на месте старой вырубки, то ли гари, во всяком случае, деревья были мелкие, хотя росли часто. Теперь только бы танк не налетел гусеницей на какой-нибудь валун, способный повредить трак, и не свалился в канаву. Высовываться из люка в таких условиях означало получить по голове веткой, если не целым деревом, поэтому оставалось надеяться на то, что кривая вывезет, причем, по возможности, куда надо. Поляна открылась внезапно. На площадке длиной примерно сто метров и такой же ширины люди в серой форме торопливо собирали артиллерийскую батарею, ставя в упряжь непривычного вида гаубицы с маленькими щитками. При виде танка крупные, с кургузо обрезанными хвостами кони забились, пытаясь разорвать упряжь, солдаты бросились врассыпную.

— Васька! — срываясь от восторга на тонкий вой, закричал старший лейтенант. — Гуляем! Дави гадов!

Осокин повел машину прямо на ближнюю упряжку, но в последний момент отвернул и ударил орудие. Гаубица опрокинулась набок, кони, наконец разорвав постромки, с визгом унеслись куда-то в лес.

— Ты что делаешь, дубина, хочешь застрять на этом дерьме? — рявкнул Петров.

— Так кони-то чем виноваты! — закричал в ответ механик, давая задний ход.

Старший лейтенант развернул панораму влево. Крайний расчет, судя по всему, должен был вот-вот закончить запрягать.

— Осокин, короткая остановка. Симаков, орудие влево, уйдет! — заревел командир.

— Есть!

Башня разворачивалась нестерпимо медленно, артиллеристы уже попрыгали на орудие и передок, ездовые хлестнули коней.

— Есть, вижу цель!

— Огонь!

На такой дистанции промахнуться было невозможно. Осколочно-фугасный снаряд ударил гаубицу в трубу противооткатного механизма. Даже сквозь рев двигателя комроты услышал дикий, выворачивающий визг убиваемого коня; уцелевшие битюги бились, пытаясь тянуть потерявшее колесо орудие, но им мешали лежащие на земле убитые и раненые лошади. Петров развернул панораму — расчеты оставшихся двух орудий решили не испытывать судьбу и бежали в лес, сопровождаемые огнем спаренного пулемета. По поляне носились десятки обезумевших лошадей, стояли брошенные снарядные повозки и передки. Петров откинул люк и, держа наган в правой руке, с опаской высунул голову из башни. Больше всего старший лейтенант опасался, что какой-нибудь до дури бесстрашный немец затаился рядом с гранатой. Комроты быстро осмотрелся. Последние артиллеристы бегом неслись к лесу, кони тоже разбежались, за исключением тех, что были впряжены в одно из уцелевших орудий и трех уцелевших после попадания снаряда. На поляне лежали с десяток убитых и раненых немцев и столько же лошадей, стояли неясного назначения повозки, валялись снаряды. Но больше всего Петрова поразило то, что у уцелевшей запряжки суетились два солдата в серой форме, судя по всему, ездовых, и пытались успокоить бьющихся битюгов. При появлении русского танкиста один продолжил шептать что-то на ухо коню, а второй поднял руки и закричал:

— Herr Ofizier, bitte nicht schiessen! Hier sind nur die Pferde. (Господин офицер, пожалуйста, не стреляйте. Это просто лошади.) — Он указал рукой на лошадей и похлопал ближайшего битюга по шее.

— Что там такое, командир? — крикнул наводчик.

— Да коноводы с лошадьми остались, просят не стрелять, — ответил старший лейтенант.

— Сдаются, что ли?

— Похоже на то.

— Ну да, сдаются, — раздался в наушниках полный злобы голос Безуглого. — Командир, давай я их срежу на всякий случай. Танк только доверните, а то они у меня в мертвой зоне.

— Я тебе срежу. Ты что, озверел? — Петров снова повернулся к ездовым.

Немецкий он знал хорошо, мог не только читать, но и свободно объясняться, но сейчас горячка боя вышибла из головы все. С трудом подобрав слова, стараясь, чтобы голос звучал уверенней, он крикнул немцам:

— Хенде хох! Бляйбен… э-э-э… зи хир. Венн ди руссише золдатен коммен дас… черт, коммен данн гебен зиль… зиль гефанген. (Поднимите руки! Оставайтесь на месте. Когда придут русские солдаты, просто сдавайтесь в плен.)

— А ты им что сказал? — спросил Симаков.

— Велел стоять и ждать, пока наши придут, а там сдаваться. Безуглый, передай комбату: атаковали немецкую батарею, два орудия уничтожили, еще два захватили, пусть подберут трофеи. Осокин, давай за немцами.

Он в последний раз посмотрел на стоявших с поднятыми руками немцев и, опустив крышку люка, уселся обратно на свое сиденье. «Тридцатьчетверка» тронулась с места и, набирая ход, пересекла поляну. Раздавив попутно какую-то повозку, водитель повел танк через лес, в том направлении, откуда доносился непрерывный грохот артиллерийского боя. Пройдя сто метров, машина пересекла полосу поломанных и согнутых деревьев, и Осокин, не дожидаясь приказа, остановил машину.

— Командир, наши следы, «тридцатьчетверочные»! — крикнул мехвод.

— Это Пахомов, — ответил Петров. — Он наших немцев и спугнул, что они засобирались, а сам не заметил, мимо прошел. Василий, давай вдоль следа, поищем ребят.

Пахомов нашелся на опушке. Машина младшего лейтенанта, который очень не хотел, чтобы его сочли вредителем, застыла посреди разгромленной немецкой противотанковой батареи. Взгромоздившись на расплющенный трехосный крупповский грузовичок, «тридцатьчетверка» замерла, грозно задрав в небо мертвую пушку. Люки танка были закрыты, броня не несла видимых повреждений. Экипаж Пахомова уничтожил пять немецких орудий и три грузовика, прежде чем неведомая сила нанесла удар, навсегда погасивший ярость советских танкистов. Похоже, «тридцатьчетверка» случайно вылетела на батарею и носилась кругами, давя все, что попадало под гусеницы, пока ее не подбили. Земля вокруг была перепахана, кое-где валялись изуродованные трупы. Пахомов ушел вперед один, дрался один и погиб один. Петров почувствовал, что покрывается холодным потом. Он вдруг понял, что, рванувшись вперед, рискует повторить судьбу лейтенанта. Хуже всего было то, что он утратил управление своей ротой и теперь другие машины точно так же прорываются через лес, натыкаются на противника и принимают бой в одиночку. Старший лейтенант торопливо расстегнул кобуру, висевшую на стенке башни рядом с флажками, и вытащил ракетницу.

— Сашка, передай Нечитайло и Турсунходжиеву: я сейчас обозначу наше место красной ракетой — пусть подтягиваются. Вася, давай осторожно на опушку. Симаков, если увидишь цель, стреляй, не дожидаясь моего приказа.

— Есть! Есть! — экипаж дружно подтвердил получение приказов.

Старший лейтенант поднял ракетницу вертикально и, держа ее двумя руками, выстрелил. Красный шар пошел в небо, оставляя дымный след, оставалось только надеяться, что остальные его заметят. Тем временем Осокин вывел машину на край леса и остановился.

— Командир, комбат на связи! — Голос радиста звучал глухо, но чувствовалось, что Безуглый успокоился.

— Давай, — ответил Петров. — Вася, на опушку не выходи. Олег, башню в сторону леса разверни, их сейчас оттуда погонят, будем встречать.

— Ваня, что там у тебя?! — судя по неестественно спокойному тону, комбат был на взводе.

— Вышел на опушку, — доложил комроты. — По дороге уничтожил два и захватил тоже два немецких орудия — пусть их там пехота подберет!

— А что другие?

В наушниках ударил грохот, похоже, КВ комбата только что выпалил из орудия.

— Пахомов уничтожил противотанковую батарею, на глаз — пять или шесть пушек и несколько грузовиков, но его подбили, экипаж, похоже, погиб. Остальные идут ко мне.

— Что значит «идут»? Ты там что, один геройствуешь?

— Я…

КВ открыл огонь из пулемета, выстрелы отдавались в голове Петрова, и он мимоходом подумал, что своя стрельба так не ощущается.

— От вас не ожидал, товарищ старший лейтенант! — рявкнул Шелепин. — Собирайте машины и занимайте оборону на опушке, на вас, возможно, выйдут отступающие немцы… Самим в бой не вступать, по возможности себя не обнаруживать!

Снова выстрел из пушки.

— …хренов! Давай, погибать запрещаю! Конец связи.

— Есть! — Петров ответил больше для себя.

— Командир, там кто-то шебуршится между деревьями, — невозмутимо доложил Симаков.

Разворачивая панораму, старший лейтенант люто позавидовал олимпийскому спокойствию наводчика. Метрах в ста от танка между деревьями перебегали какие-то люди. С такого расстояния ничего нельзя было разобрать, и комроты на всякий случай скомандовал:

— Без команды огня не открывать.

— Есть.

Напрягая зрение, Петров всматривался в приближающиеся фигуры. Лучи нежаркого августовского солнца пробивались сквозь листву, разбрасывая по стволам и земле причудливые пятна света, и он никак не мог понять, какого цвета форма на солдатах — родного, защитного, или вражеского, серого.

— Ни хрена не пойму, — сказал старший лейтенант, в который раз упираясь руками в крышку люка.

— И что ж вам спокойно не сидится! — впервые потерял терпение Симаков.

— Ага, можете его вообще не закрывать, — заметил сквозь зубы Безуглый. — На фига вся эта оптика, башку высовывать не в пример удобнее…

— Заткнитесь, — процедил командир, но вернулся на место.

Он понимал, что наводчик в общем-то прав — привычка высовываться из танка по малейшему поводу могла, в конце концов, дорого обойтись им всем. Ругаясь шепотом, комроты снова навел панораму на бегущих солдат, вгляделся… И тут же резко выдохнул:

— Немцы!

Петров мог не разобрать в тени цвет формы, мог сомневаться в очертаниях каски, но этот ребристый цилиндр, в котором немцы таскали свои противогазы, нельзя было спутать ни с чем.

— Так мне стрелять? — издевательски спросил радист.

Выехав на опушку, Осокин заглушил двигатель, и немцы, похоже, решили, что подбиты оба русских танка.

— Стой, пусть поближе подойдут.

Их было человек сорок — солдат в серой форме под командой одного офицера. Они тащили на себе несколько пулеметов, и даже миномет, и, скорее всего, собирались прорываться в Воробьево на соединение с основными силами.

— Симаков, в стволе — шрапнель, взрыватель поставлен на удар, — предупредил старший лейтенант.

Немцы были уже в тридцати метрах, больше ждать было нельзя.

— Огонь! — крикнул Петров.

Зарокотал пулемет радиста, завывая электроприводом, повернулась башня, и танк вздрогнул от выстрела. Наводчик прицелился в дерево, до которого чуть-чуть не добежал передний немец. Снаряд взорвался, выбрасывая сотни круглых шариков-пуль, на такой дистанции действие его оказалось ужасающим — с десяток немцев, в том числе и офицера, как корова языком слизнула. Перезаряжать пушку времени не было, и Симаков открыл огонь из спаренного пулемета. Бросив миномет, серые фигуры бежали обратно в лес. Заманчиво, конечно, было пуститься за ними, но старший лейтенант помнил приказ комбата, к тому же он уже указал место сбора остальным танкам роты. Через пять минут, ломая деревья, на поляну вышла продвигавшаяся вдоль опушки «тридцатьчетверка» Нечитайло, затем, следуя по пробитому танком комроты следу, приползли оба Т-26 взвода Турсунходжиева. Заняв оборону фронтом к лесу, рота стала ждать подхода основных сил. Пользуясь короткой передышкой, узбек со своим экипажем пошел посмотреть, что случилось с танком Пахомова. Башенный люк подбитого танка не был закрыт на защелку, и Петров, высунувшись из башни, наблюдал, как они вытаскивали тела в синих комбинезонах, складывая их на моторном отделении. Уложив последнее, командир второго взвода выпрямился и помотал головой — в танке Пахомова никто не выжил. Вернувшись в свой Т-26, Турсунходжиев доложил, что у погибших шла кровь из ушей и носа, словно при близком взрыве.

В этот момент на связь снова вышел комбат, сообщив последние известия. Немецкий батальон был частично уничтожен, частично рассеян, в данный момент 732-й частью сил осуществлял преследование, остальные обходили лесной массив с севера, готовясь нанести запланированный отсекающий удар в обход Воробьева. Старшему лейтенанту Петрову предписывалось ожидать сигнала, после чего вместе с первым батальоном полка, который как раз сейчас домолачивал гитлеровцев в лесу, атаковать деревню с юга. Одновременно должен был возобновить наступление 715-й полк, откатившийся пока на исходные. Комроты развернул панораму в сторону поселка.

До войны, наверное, Воробьево было красивым местом, но сейчас, затянутое дымом пожаров, оно имело ужасный вид. Дома на окраине были разрушены, деревья в садах и на улицах иссечены осколками, с высокой белой колокольни снаряды сбили купол с половиной верхнего этажа — видимо, артиллеристы пытались снять немецкого корректировщика.

— Эй, командир, ты чего материшься? — спросил наводчик.

Только сейчас Петров сообразил, что шепчет сквозь зубы дикие грязные ругательства.

— Свои села с землей ровняем, Олег, заматеришься тут, — угрюмо сказал командир.

— И за это они тоже ответят, — со спокойной злобой подал голос Безуглый. — Сильно деревня горит, командир?

— Да.

Все замолчали. В лесу раздавались выстрелы, взрывы гранат, слышался рев моторов и время от времени раскатывалось дружное «Ура!». Видимо, пытаясь поддержать своих, откуда-то из-за поселка начали стрельбу немецкие орудия, в ответ гаубицы и пушки артполка перенесли огонь в глубь немецких позиций, вступив в огневую дуэль с батареями врага. То тут, то там из леса выходили и спешно отступали к поселку группы солдат в серых кителях. У Петрова руки чесались врезать по ним как следует, погнать по полю, давя гусеницами, но Шелепин высказался на этот счет недвусмысленно, и он мог лишь, стиснув зубы, наблюдать, как немцы отходят к горящим домам. Даже в этом отступлении они сохраняли какое-то подобие порядка, не скучивались, двигались короткими перебежками, таща на себе пулеметы, минометы, вынося на носилках и просто на руках раненых. Старший лейтенант начал прикидывать численность групп, выходило, что из леса прорвалось не больше двух сотен гитлеровцев. Даже если считать, что фашистский батальон был уже потрепан к началу боя, все равно получалось, что большая его часть полегла в лесу. К тому же враг потерял немало орудий, а его правый фланг был разбит, и теперь, если удастся развить наступление, противостоящая немецкая пехотная дивизия будет рассечена на две части.

Но хотя левый фланг Тихомирова громил противника, в центре дела обстояли не лучшим образом. Наступление 715-го полка, похоже, захлебнулось. Танки стояли сразу за раздавленной немецкой батареей, и через просеки, прорубленные немецкими артиллеристами в подлеске, Петров мог видеть только небольшой участок поля. Урожай был убран до срока, и на колючей стерне неподвижно лежали люди в мешковатой форме цвета хаки. Смерть, словно издеваясь, придала им нелепые, несуразные позы, выстелив человеческими телами последний рубеж, до которого дошли цепи 715-го стрелкового полка. Петров не знал, что случилось с танками третьей роты, связаться с Ивановым не удавалось, но даже из леса были видны клубы черного дыма, поднимающиеся в небо. Где-то на поле горели танки, разделившие судьбу пехотинцев.

Напряжение росло, больше всего комроты боялся, что у кого-нибудь из его подчиненных сдадут нервы и он откроет огонь по первому, кто покажется из лесу, не разбирая, свои перед ним или чужие. К счастью, когда стрелковая рота с ходу выгнала на них бегущих немцев, никто не выстрелил без приказа. Увидев танки, гитлеровцы замерли как вкопанные. Воя электроприводом, развернулась башня «тридцатьчетверки» Нечитайло, и фашисты, решив, что сопротивление бесполезно, подняли руки. Выскочившие на поляну красноармейцы сгоряча едва не перекололи немцев штыками, но Петров, по пояс высунувшись из люка, обложил славян такими матюгами, что те как-то сразу остыли к убийству. Повинуясь приказам невысокого чернявого командира в круглых очках, два взвода вышли на опушку и принялись окапываться, еще один занялся капитулировавшими немцами. Командир подошел к танку комроты, и старший лейтенант с удивлением увидел у него на рукаве красную звезду. Судя по знакам различия, ротой почему-то командовал батальонный комиссар, поэтому Петров, спрыгнув с брони, вскинул руку к танкошлему:

— Товарищ батальонный комиссар! Первая рота первого батальона сто двенадцатой танковой дивизии занимает круговую оборону на опушке леса. Командир роты старший лейтенант Петров.

— Вольно, товарищ старший лейтенант, — комиссар четко, хоть и без присущей кадровым военным лихости, отдал честь в ответ и сразу протянул руку: — Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, моя фамилия Гольдберг, Валентин Гольдберг. Я комиссар второго батальона, временно командую третьей ротой, их командир ранен.

Маленькая ладонь комиссара была крепкой, сухой и мозолистой. Комроты во все глаза уставился на незамеченное потускневшее боевое Красное Знамя на груди политработника. Эмаль на ордене потрескалась, а частично даже откололась, сам он был какой-то непривычный. Гольдбергу на вид можно было дать что тридцать пять, что пятьдесят, и Петров вдруг понял, что комиссар, скорее всего, получил эту награду еще в Гражданскую.

— Отличная атака, товарищ Петров, вы с Чекменевым сделали большую часть работы, потери у нас минимальные. Отличная атака. Я отправил связных к нашему комбату, будем сосредотачиваться здесь.

Он обвел внимательным взглядом машины взвода, задержавшись на танке Пахомова, затем посмотрел на раздавленные пушки.

— Это они? — Гольдберг кивнул на тела экипажа, лежавшие на крыше моторного отделения.

— Да, — коротко ответил Петров.

Комиссар кивнул и пошел к своим пехотинцам, к нему подбежал красноармеец, что-то доложил. Чуть правее на опушке, под прикрытием кустов, уже разворачивалась еще одна рота, лес наполнился движением, стрельба в чаще затихла. Покончив с немцами, второй батальон сосредотачивался на опушке, готовясь к атаке на Воробьево.

— Где он? Нет, вы его мне покажите, а? — прогремел голос с выраженным кавказским акцентом.

Петров едва успел обернуться, как оказался в объятиях огромного человека, тяжелая ладонь с силой ударила по спине. Здоровенный капитан лет тридцати с горящими черными глазами и залихватскими, кавалерийскими усами отодвинул его, осмотрел и от души хлопнул по плечу. Капитан был вооружен новеньким ППД-40 и, что удивительно, шашкой, пехотинцу совершенно не положенной.

— Я вам аплодировал! Так и надо, слышишь? Только так, вперед, не пригибаясь, пока они не опомнились!

— А это наш комбат, капитан Асланишвили, — невозмутимо заметил подошедший Гольдберг.

— Товарищ капитан… — начал было Петров, но Асланишвили махнул рукой:

— Георгий, Георгий я. Можно Жора, так быстрее, хорошо?

— А я Иван, — улыбнулся Петров.

— Хорошо, Вано, Чекменева твой майор к себе забрал, значит, я теперь с тобой воюю. Э-э-э, с танками мы горы свернем. Значит, какая у нас диспозиция?

Диспозиция у батальона была очень простая — через пятнадцать минут артиллерия дивизии должна была устроить короткий огневой налет на Воробьево. После этого 715-й полк возобновлял наступление с фронта, батальон Асланишвили при поддержке танков Петрова шел в атаку с левого фланга, а основные силы 732-го полка вместе с ротой Бурцева и танками комбата и комиссара охватывали поселок с тыла, чтобы отрезать немцам пути отхода. В случае успеха немецкий полк оказывался в окружении, в худшем случае вынужден был бы оставить свои позиции и отойти, чтобы не попасть в кольцо.

— Товарищ старший лейтенант, — высунулся из люка водителя Безуглый. — Вас комбат вызывает.

Прервав военный совет, Петров птицей взлетел в башню и, воткнув штырек ТПУ в гнездо, скомандовал:

— Давай.

— Ну что, Петров, — почему не докладываете? Я что, должен сам из вас все клещами тянуть? С пехотой соединились? — Комбат снова был абсолютно спокоен.

— Так точно! Второй батальон вышел на исходные, к атаке готовы.

— К атаке… — с какой-то досадой протянул Шелепин. — Тут такое дело, Петров, атака откладывается. Гаубицы позицию меняют — немцы их накрыли. Пока на запасной развернутся… в общем, атака откладывается до получения приказа. Конец связи.

Петров выругался и, отключив танкошлем, медленно вылез из танка. Приказ отложить атаку играл на руку немцам. Тот, кто руководил обороной поселка, несомненно, знал, что в лесу на его правом фланге сосредотачивается пехота с танками. И, разумеется, он принял меры. Каждая минута промедления означала, что немцы лучше подготовятся к обороне на этом участке боевых действий, и никакой артналет, будь даже у Тихомирова вдвое больше орудий, тут не поможет. Атаковать следовало сейчас. Старший лейтенант поделился своими соображениями с командованием батальона. Асланишвили и Гольдберг поддержали его, один бурно, второй, наоборот, сдержанно, но решительно, и Петров приказал Безуглому вызвать танк Шелепина.

— В чем дело, Петров? — сдержанно спросил комбат.

— Товарищ майор, разрешите доложить свои соображения? — с напором начал Петров.

— Разрешаю, — радиостанция выдала очередную порцию треска.

— Товарищ майор, атаковать надо сейчас. Если мы дадим им время подготовиться — провозимся до ночи, если вообще управимся. К тому же они знают, что мы в лесу, обнаружат и ударят — мы понесем потери еще до атаки. Я уж не говорю о том, что в любой момент может налететь авиация. Товарищ майор, бить надо немедленно, пока немцы не опомнились, капитан Асланишвили со мной согласен, и комиссар нас поддерживает…

— Хорошо, я понял тебя…

Комбат замолчал на полминуты, обдумывая слова подчиненного, а Петров отметил, что Шелепин снова обращается к нему на «ты». Похоже, у майора это было выражением высшего одобрения и доверия, и старший лейтенант понял, что рад этому.

— Значит, так. — Голос комбата был тверд. — Я с тобой согласен. Сейчас буду говорить с командиром полка, потом с Тихомировым. Учти, в 715-м большие потери, с Ивановым я связаться не могу. Не знаю, смогут ли они поддержать нас сразу, но в любом случае давать немцам передышку нельзя, ты прав. — Несколько мгновений он молчал. — Ты молодец, подумай, как будешь атаковать. Перед тобой примерно километр открытого пространства. Жди, я вызову.

Комбат и комиссар с видимым нетерпением ждали внизу. Командир полка перенес свой КП на южную окраину леса, чтобы руководить ударом в обход поселка. Из-за этого телефонное сообщение с ним было нарушено, и пока тянули провод на новый командный пункт, для батальона единственным средством связи с 732-м стала радиостанция танкистов.

— Ну, что? — спросил Асланишвили.

— Комбат нас поддерживает, сейчас согласует с командованием, — уверенно ответил старший лейтенант. — Нам пока поручено подумать над планом атаки.

Петров ожидал, что горячий грузин просто отмахнется и скажет, что надо идти в лоб, «не пригибаясь», но капитан был на удивление спокоен.

— Мы тут кое-что уже подумали, пойдем посмотрим.

Пригибаясь, они через кусты выбрались на опушку и скатились в неглубокий окоп, наспех вырытый под поваленным деревом. Асланишвили передал танкисту свой бинокль.

— Смотри, Вано, — показал комбат. — Сараи кирпичные видишь?

На окраине поселка стояли в ряд три крытых железом низких строения из красного кирпича. За сараями начинался сад, дальше, судя по крышам, шла улица.

— Нам главное — до сараев добраться, дальше по садам до домов и все, там уже в ближний бой, в гранаты, в штыки! Нам главное до них дотянуться, в рукопашной мы немца сильнее!

Похоже, капитан Асланишвили был твердо уверен, что в ближнем бою, лицом к лицу, его бойцы не могут не победить.

— Не говорите «гоп», товарищ капитан, — Гольдберг говорил спокойно и невыразительно. — Позвольте оптику, товарищ старший лейтенант.

Он снял очки и некоторое время крутил ребристое колесико, подстраивал бинокль под свои близорукие глаза.

— В саду завалы видите? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил комиссар. — Бьюсь об заклад — это противотанковые пушки, завал совсем свежий, срубили, похоже, полчаса назад. Завалы из досок… Брустверы из битого кирпича. Быстро фланг загнули, стервецы, и, между прочим, продолжают окапываться. Боюсь, кавалерийский рывок тут не поможет, товарищи.

— Никто кавалерийский рывок делать не собирался, Валентин Иосифович, — почему-то обиделся комбат. — Минометчики нас уже догнали, пушки наши сейчас подкатят, зря мы их, что ли, через кочки на руках тащили. Почти артиллерийская поддержка.

— Здесь почти километр открытого пространства, — вступил в разговор Петров. — Мы легко выжмем двадцать, двадцать пять километров в час, но вы отстанете. Значит, придется идти километров семь-восемь, не более. Восемь минут под обстрелом…

— Другого выхода нет, — пожал плечами Асланишвили.

Сзади подполз боец.

— Товарищ танкист, там вас вызывают по рации…

— Ваня! — В ожидании нового боя в голосе майора прорезались лязгающие нотки. — Значит, так, Ваня, атакуем через десять минут, слушай внимательно. Полк охватывает Воробьево с юга и запада, ваша задача — прорваться на окраины и потом, не спеша, двигаться к центру. Ради бога, не отрывайтесь от пехоты и не геройствуйте понапрасну. Артиллеристы нам все-таки помогут, правда, семидесятишестимиллиметровые, а не гаубицы, ну да все равно лучше, чем ничего. Через десять минут они нанесут удар по южной окраине поселка — это сигнал к атаке. Все, желаю удачи.

Петров наскоро пересказал Асланишвили приказ. Решили, что пока орудия обрабатывают поселок, танки будут двигаться со скоростью пехотинца, а как только огонь прекратится, уйдут с десантом на броне вперед на максимальной скорости и постараются выбить немцев с окраины. Комбат очень хотел лично возглавить десантников, но Гольдберг негромко напомнил ему, что командир прежде всего обязан руководить боем своего батальона. После чего как-то сразу выяснилось, что на танках пойдет разведвзвод, а командовать им будет лично комиссар. Асланишвили сдался и пообещал, что батальон немедленно нагонит ударную группу.

Пока старший лейтенант излагал план атаки своим танкистам, разведчики полезли на танки, при этом нахал Безуглый приказал отделению, попытавшемуся забраться на машину комроты, вытирать ноги. При этом бесстыжий москвич немедленно сочинил историю о том, как лично маршал Ворошилов обмахнул щеткой сапоги, прежде чем лезть осматривать танк отличника боевой и политической подготовки Безуглого, показав тем самым пример остальным. Дружное ржание танкистов несколько разрядило обстановку. Пожав руки Асланишвили и Гольдбергу, Петров забрался в танк, попутно объяснив пехотинцам, что товарищ Ворошилов вытирал ноги не до, а после танка, да и то потом сказал, что сапоги придется выбрасывать. Последние минуты перед атакой комроты провел, объясняя Осокину, что от него требуется в предстоящем бою.

Подошедшая пулеметная рота должна была двигаться в рядах батальона и, выйдя на дистанцию действенного огня, бить по огневым точкам немцев. Рота была укомплектована далеко не полностью, но и восемь «максимов» были серьезным подспорьем. За пять минут до атаки взмокшие артиллеристы и пехотинцы выкатили из леса две «полковушки». Вцепившись руками в высокие, по пояс человеку, колеса, они с ходу принялись устанавливать свои короткоствольные пушки рядом с раздавленными немецкими орудиями. Последними из леса выбежали, сгибаясь под весом своих разобранных на вьюки орудий, минометчики.

* * *

Выстрелов старший лейтенант не услышал, но над поселком внезапно встали столбы земли и дыма и Безуглый проорал в ТПУ: «Приказ комбата — атака!» Танки снова, как за час с небольшим до этого, вышли из леса и развернулись в линию. Но теперь они уже не могли преодолеть простреливаемое пространство одним рывком, наоборот, машины должны были двигаться со скоростью бегущего пехотинца. Танки шли по ровному, как стол полю, поднимая клубы пыли, в которых, словно в дымовой завесе, бежали красноармейцы, стараясь держаться поближе к спасительной броне. Артиллеристы стреляли хорошо, на глазах у Петрова один осколочно-фугасный ударил в сарай, взметнув тучи кирпичной пыли, другой поднял фонтан земли и огня среди завалов в саду. Затем метрах в двухстах от окраины поселка один за другим разорвались шесть дымовых снарядов, над полем потянуло белые клубы, но ветер снес их в сторону.

Дивизионные орудия прекратили обстрел так же внезапно, как начали, когда батальон преодолел едва половину расстояния до поселка. Танки устремились вперед с максимальной скоростью, теперь все решало мастерство водителей. Петров не видел, как попали в Т-26 из взвода Турсунходжиева. Снаряд противотанковой пушки угодил в башню, убив командира и смертельно ранив заряжающего, но водитель упрямо вел танк вперед, не зная или не желая знать, что из экипажа в живых он остался один. В «тридцатьчетверку» комроты попало пять или шесть снарядов; к счастью, немецкие тридцатисемимиллиметровые орудия ничего не могли поделать с лобовой броней советской машины. По окраине били «максимы», минометы, полковые пушки — огневые средства батальона делали все возможное, чтобы подавить сопротивление противника, но немцы вцепились в этот клочок русской земли мертвой хваткой и бешено огрызались метким, смертоносным огнем. Второй батальон шел вперед, теряя людей убитыми и ранеными. Победа в лесном бою подняла боевой дух красноармейцев и командиров, теперь они упрямо лезли навстречу пулям. Пулеметные очереди выбивали фонтаны пыли, выхватывали людей из цепей, гася жизни, но роты продолжали атаку молча, сберегая дыхание. Танки с десантом вырвались далеко вперед и уже подходили к сараям. Кирпичная стена была метрах в ста, и Петров, высунувшись из люка, крикнул Гольдбергу:

— Прыгайте, а то кирпичами побьет!

Комиссар кивнул и что-то крикнул бойцам, выдергивая из сумки гранату. С гранатой в одной руке и наганом в другой он спрыгнул с борта, увлекая за собой красноармейцев. Симаков едва успел развернуть башню орудием назад, как Осокин ударил танком в сарай, кирпичи с грохотом посыпались на крышу, машина наполнилась рыжей кирпичной пылью.

— Васька, давай наружу, не видно ни черта, — крикнул Петров.

Машина буксовала на битых кирпичах, дизель оглушительно ревел. «Застряли!» — мелькнула паническая мысль. Засыпанный кирпичами, слепой, танк представлял собой легкую добычу, стоило заглохнуть двигателю, и этот то ли хлев, то ли коровник станет им могилой. Но Осокин был прирожденным водителем, сдав немного назад, он развернул танк на месте, заехав одной гусеницей на кучу обломков, и дал газ. «Тридцатьчетверка» проломила наискось вторую стену и, снося какие-то хилые деревянные постройки, вырвалась наружу, сарай за ее кормой с грохотом обрушился. Петров лихорадочно крутил панораму, пытаясь найти цель; сквозь мутное от пыли стекло он увидел, как перед танком мелькнули какие-то фигуры. Разом ударили пулеметы Безуглого и Симакова, машина вильнула, и старший лейтенант почувствовал, как танк словно бы наехал на невысокую кочку. Однако гоняться по двору за отдельными гитлеровцами было, мягко говоря, нерационально. Он помнил, что огневые точки у немцев расположены в основном в саду, и приказал Осокину поворачивать вправо. ТПУ выбрало именно этот момент, чтобы отказать напрочь. Вспомнив опыт боев на Украине, старший лейтенант надавил ногой на правое плечо водителя, кляня себя, что не разъяснил эту систему до боя. К его удивлению, водитель понял приказ, и танк, ломая деревья, въехал в сад. Здесь, среди невысоких яблонь, ветви которых сгибались под тяжестью плодов, пушка стала бесполезна — видимость была всего ничего, и главным оружием «тридцатьчетверки» стали гусеницы. Осокин, чья крестьянская душа рвалась на куски из-за разорения, что он учинял чьему-то хозяйству, такому добротному и основательному, рассвирепел не по возрасту. Забрызганная по башню яблочным соком и кровью, машина крутилась по немецкому переднему краю, раздавив противотанковую пушку и два пулеметных гнезда. Умница водитель не уходил глубоко в сад, где «тридцатьчетверка» могла стать легкой добычей охотников за танками. Одного такого, бросившегося было наперерез с канистрой бензина и связкой гранат, в последний момент каким-то чудом срезал из пулемета радист. Осокин сделал петлю по саду и возвращался к разрушенному сараю, когда навстречу машине пошел, размахивая руками, человек в фуражке и круглых очках с толстыми стеклами. Водитель едва успел остановить танк, экипаж, приложившийся кто чем во что, дико ругался, а Василий открыл люк, высунулся по пояс и обложил Гольдберга таким отборным матом, что Петров только рот раскрыл:

— Тебе что, индюк очкастый, жить надоело?

Пребывая в состоянии боевого бешенства юный механик легко и непринужденно обматерил бы не то что батальонного комиссара, а и самого товарища Сталина. Гольдберг, растерянно моргая, стоял перед машиной, не находя что ответить. Вместе со своими бойцами он соскочил с танка, когда понял, что тот собирается проложить себе дорогу прямо сквозь сарай. У самой земли в стене здания были наспех пробиты амбразуры, сквозь которые вели огонь немецкие пулеметчики, и комиссар понял, что здесь их атака и закончится. Но тут «тридцатьчетверка» обрушила сарай, похоронив под ним всех, кто не успел выскочить, и Гольдберг тут же решил, что пока еще поживет. Рывком преодолев расстояние до теперь уже развалин строения, разведчики на всякий случай кинули в бурую мглу пару гранат и полезли через кучи битого кирпича и досок. Впереди, за дымом и пылью, ревел и лязгал танк, грохотали пулеметы, затем раздался дикий, душераздирающий вопль, в котором не было ничего человеческого. Навстречу красноармейцам выбежали два гитлеровца с белыми от ужаса лицами, и Гольдберг, не думая, выстрелил переднему в живот из нагана. Немец прошел еще несколько шагов, затем согнулся пополам и упал, второй бросил винтовку и поднял руки. За спиной комиссара грохнул выстрел, и человек в серой форме повалился навзничь. Валентин Иосифович резко обернулся — в двух шагах от него совсем молодой, лет девятнадцати, боец, дергал затвор карабина. Лицо красноармейца дрожало, казалось, он вот-вот расплачется. Гольдберг резко ткнул бойца кулаком в плечо.

— Возьмите себя в руки! — крикнул комиссар, пока мимо него во двор бежали остальные разведчики. — За мной!

Он повернулся и кинулся догонять остальных, не глядя, последовал ли за ним юноша. Дым и пыль ели глаза, драли глотку, и, выскочив из них, Валентин Иосифович, жадно вдохнул воздух и тут же поперхнулся, таким сильным был запах крови, земли и человеческого мяса. То, что они увидели во дворе, было настолько ужасно, что комиссара едва не вытошнило. Пробив сарай, танк Петрова выскочил на позиции немецких минометчиков и пехотинцев. «Тридцатьчетверка» прошла по ним зигзагом, разрывая гусеницами и втаптывая в перепаханную землю минометы, ящики с минами и людей. Гольдберг не был кадровым военным и до последнего времени видел танки только в кино. Там, на экране, стремительные стальные машины казались чем-то величественным, даже прекрасным. Фильмы «Трактористы» и «Если завтра война» не давали ни малейшего представления о том, чем в действительности являлся танк — смертоносным оружием, чудовищной машиной убийства и разрушения. Раздавленная погибшими танкистами немецкая батарея не выглядела так кошмарно, может быть, потому, что большая часть артиллеристов успела убежать. Теперь комиссар понял, кто так страшно кричал минуту назад — посреди двора хрипло подвывал на земле немецкий солдат. Гусеница раздробила ему таз, на землю вытекала, смешиваясь с содержимым кишок, темная кровь. Жить немцу оставалось несколько минут, и эти минуты будут наполнены дикой болью и ужасом от осознания того, что с ним произошло.

— Добейте его кто-нибудь, — крикнул Гольдберг. — Пристрелите его!

Один из разведчиков вскинул ППД и, почти не целясь, выпустил длинную очередь, прекратив страшный вой. Валентин Иосифович не ощущал жалости к немцам, но ощущение неправильности, бесчеловечности происходящего обрушилось на него, пригибая к земле, опустошая. Он видел, что на бойцов эта сцена тоже подействовала угнетающе, и понял, что должен что-то сделать, пока страх смерти не сломал их, не превратил в трусов. И странно, с этой мыслью родился гнев, холодная, рассудочная ярость. Он много говорил перед красноармейцами батальона о ненависти к немецким захватчикам, но только тут ощутил эту ненависть по-настоящему. Он ненавидел их за то, что они пришли на его землю. Он ненавидел их за то, что вынужден был бросить свою какую-никакую, но все-таки сложившуюся жизнь, жену, позднего и любимого сына, надеть форму и снова, как двадцать лет назад, взять в руки оружие. Он ненавидел их за то, что они убивали его товарищей. Но больше всего он ненавидел их за то, что и он, и его бойцы, и эти танкисты сами должны были убивать, стрелять, колоть, давить, делать то, что, по глубокому убеждению Валентина Иосифовича, было противно человеческой природе.

— Хватит глазеть, — холодным, лязгающим голосом, сказал комиссар. — Проверим соседний сарай. Ерофеев, Лисицын, с пулеметом в развалины, если кто появится из сада — бейте, наших там нет. Остальные — за мной. Приготовить гранаты.

Красноармейцы словно очнулись от кошмарного сна. Пулеметчики бросились устанавливать «Дегтярева» за полуобвалившейся стенкой, остальные, пригнувшись, побежали за Гольдбергом к точно такому же сараю, стоявшему в двадцати метрах от обрушенного. Подбежав к полуоткрытым воротам, Валентин Иосифович прижался к стене и достал из сумки вторую гранату. Внезапно кто-то оттолкнул его назад и, встав перед воротами, метнул внутрь одну за другой две «лимонки». Отскочив под прикрытие стены, боец спиной оттеснил Гольдберга от проема. Комиссар с удивлением обнаружил, что поперек батьки в пекло лезет тот самый молодой красноармеец, что от испуга застрелил сдававшегося немца. Он по-прежнему был бледен, но теперь вместо страха на молодом лице была жесткая сосредоточенность. Внутри грохнули взрывы, раздались вопли на чужом языке, и боец, вскинув карабин к плечу, ринулся внутрь.

— За мной! — крикнул Валентин Иосифович и бросился в ворота.

Теперь главное было не дать врагу выстрелить и не попасть под пули тех, кто ворвется в сарай вслед за ним. Комиссару хватило одного взгляда на то, что творится внутри, чтобы понять, что их атака достигла своей цели. Внутри, у проломов, проделанных в стенах, стояли две приземистые, с очень короткими стволами пушки и два пулемета на трехногих станках. Гранаты уничтожили расчет одной из пушек и ошеломили уцелевших немцев. Карабины артиллеристов были у них за спинами, но один, видимо, командир, вскинул автомат. На такой дистанции промахнуться было нельзя, и комиссар в отчаянии прицелился из нагана, понимая, что не успевает. Сбоку ударила очередь ППД, свалив трех немцев, в ответ затарахтело немецкое оружие, Гольдберг инстинктивно пригнулся, рядом всхлипнули. Комиссар вскинул «наган», выстрелил несколько раз и, естественно, промазал. Гитлеровцы наконец достали карабины и теперь судорожно щелкали затворами.

— Огонь! — отчаянно скомандовал комиссар, понимая, что еще немного, и артиллеристы начнут стрелять в ответ.

К счастью, его бойцы наконец справились с оцепенением и открыли бешеную пальбу. В течение нескольких секунд все было кончено — огонь двух ППД и нескольких самозарядных винтовок не оставил немцам ни единого шанса. Единственным уцелевшим оказался пулеметчик, которого оглушил прикладом тот самый парень, что первым ворвался в сарай. Прежде чем разведчики успели подсчитать трофеи и оказать помощь двум своим раненым товарищам, со двора донесся шум мотора и лязг гусениц — к сараю приближался танк. Бойцы переглянулись, на их лицах явно читалась одна и та же мысль: «Сейчас нас пойдут давить, что им из своей коробки видно?» Следы работы «тридцатьчетверки» они разглядели в деталях несколько минут назад, и оказаться намотанным на гусеницы своего же танка не хотелось никому. Понимая, что еще несколько секунд, и танкисты вполне могут протаранить второй сарай, Гольдберг выскочил наружу, размахивая руками. Машина остановилась буквально в нескольких метрах от него, люк механика-водителя открылся, и оттуда высунулся совсем молодой парнишка с перемазанным грязью лицом. Прежде чем Валентин Иосифович успел раскрыть рот, парень принялся ругать его последними словами, составляя из них замысловатые комбинации и удивительные по силе предложения. Комиссар опешил, но, приглядевшись, по нездоровому блеску глаз понял, что водитель слегка не в себе.

Открылся люк башни и оттуда вылез командир роты, старший лейтенант Петров. Гольдберг быстро поделился с танкистом своими соображениями о том, что им делать дальше. Продолжать наступление в глубь поселка одним танком и отделением пехоты было бы безумием, поэтому комиссар и комроты решили занять оборону возле сараев и удерживаться до подхода батальона, тем более что тому оставалось пройти всего ничего. Танк встал за сараем так, чтобы перекрывать огнем площадку за сараями и сады, разведчики засели в развалинах. Петров особо попросил комиссара приглядывать за кормой машины и не подпускать к ним «охотников» с минами и бензином.

Немцы контратаковали почти сразу же. На сараи обрушился град мин, между березами замелькали серые фигуры, но хуже всего был плотный пулеметный огонь, буквально прижавший красноармейцев к земле. Стреляли с крыши трехэтажного здания, что стояло за садами в глубине поселка. До войны, наверное, там была школа, а теперь оттуда били станковые пулеметы, не давая поднять головы, и под прикрытием этого огня немцы, почти не пригибаясь, бежали вперед. Гольдберг бессильно выругался — еще несколько секунд, и гитлеровцы подойдут на бросок гранаты, и тогда все будет кончено. Рев мотора оглушил комиссара, гусеницы залязгали, затем смолкли, и почти сразу резко и звонко ударила танковая пушка. Частая и гулкая дробь пулеметов оборвалась, и Валентин Иосифович осторожно высунулся из-за кучи кирпичей. Над крышей здания поднимался дым, какие-то обломки, кувыркаясь, падали за деревья. Но любоваться на это не было времени — немцы уже перепрыгивали через невысокую ограду.

— Огонь! Огонь! Не лежать, убьют! — надсаживаясь, крикнул политработник и одну за другой метнул в немцев все три остававшиеся у него гранаты.

И тут же, словно ждал этой команды, ожил «Дегтярев», проведя ровную, в полдиска строчку по доскам забора. Несколько фашистов упали, другие залегли и открыли яростную стрельбу, но с десяток самых отчаянных продолжали бежать вперед. Двое из них тащили за рукоятки какие-то плоские, величиной с большой поднос, круглые штуковины. Гольдберг похолодел — немцы несли мины, чтобы подорвать танк. У него не осталось даже гранат, только наган, то ли с тремя, то ли с четырьмя патронами в барабане. Липкий страх сковал руки, не давая пошевелиться, комиссар всхлипнул и заставил себя встать. Голова была пустой и легкой. Отстраненно, словно все это происходило не с ним, Гольдберг прикинул, скольких он успеет застрелить, и, пошатываясь, бросился к танку. Добежав до машины, он пригнулся и выглянул из-за гусеницы. Немцы были метрах в двадцати, и комиссар сорвал заляпанные потом и пылью очки. Уперев локоть в железо, Валентин Иосифович прицелился в расплывающиеся серые фигуры и плавно нажал на спуск, но вместо сухого выстрела «нагана» по ушам ударила короткая очередь ППД. Гольдберг обернулся и с невероятным, расслабляющим облегчением понял, что он не один.

Когда комиссар поднялся и побежал к танку, все его бойцы, все, кто мог стоять на ногах, последовали за ним, лишь пулеметчики продолжали прижимать немцев к земле короткими, скупыми очередями. В подбегающих гитлеровцев полетели гранаты, автоматчики, не научившиеся еще правильно использовать свое оружие, били длинными очередями. Немцы заметались, двое, несмотря ни на что, попытались прорваться к танку и упали в пяти метрах от него. Четверым удалось уйти, и Гольдберг с досадой подумал, что, хотя храбрости его людям не занимать, стреляют они паршиво. Снова оглушительно ударила танковая пушка, танк зарычал, выпуская клубы вонючего сизого дыма, и разведчики едва успели отскочить, чтобы не попасть под гусеницы. «Тридцатьчетверка» развернулась навстречу немцам и открыла огонь из обоих пулеметов, отжимая врагов в глубь сада. Немцы, не выдержав, начали отходить, и у комиссара мелькнула совершенно безумная мысль — догнать, добить. Но тут за спиной раздалось дружное «Ур-р-ра!», и Валентин Иосифович понял, что это уже не нужно — второй батальон наконец-то дошел до поселка.

* * *

Немецкий огонь не смог остановить атаку бойцов Асланишвили, но разозлил до остервенения, и, дорвавшись до врага, они дрались с той беспощадной яростью, которая сотни лет пугала тех, кто вторгался в Россию с запада. За немцами были полтора года победоносной войны, покоренная Европа, идеи о превосходстве их нации, их расы, так что отходить без боя они не собирались. Упустив момент для контратаки, гитлеровцы вынуждены были обороняться на своих позициях, храбрости, силы, уверенности им было не занимать, и на окраине старого русского села, а ныне большого колхозного центра Воробьево, завязался самый ожесточенный бой из всех, что видела эта земля.

«Трехлинейка» против «маузера», трехгранный штык против штыка-ножа, красноармейцы и немецкие солдаты сцепились среди яблонь, вокруг нехитрых колхозных строений, на поросших сорняками пустырях, щедро поливая их человеческой кровью. Выстрелы, крики, ругань, взрывы гранат, рев и лязганье танков слились в чудовищный гул, в котором тонули приказания и трели командирских свистков, здесь не просили пощады, да ее никто и не дал бы. Люди дрались штыками и прикладами, стреляли в упор, рубили кинжалами и саперными лопатками, там, где не было места размахнуться, били кулаками, душили, давили. И хоть ярость русских и ярость немцев имела разные причины, сейчас все это отошло в сторону — осталось только бешенство и желание убивать, убивать не для того, чтобы победить, а для того, чтобы выжить. Все приемы штыкового боя, все навыки рукопашной схватки, все, что давали в учебных лагерях, оказалось позабыто, ломая штыки, красноармейцы били винтовками, как дубинами, хватали кирпичи и продолжали драться.

Они были крепкими ребятами, эти рабочие и крестьяне в серых мундирах, их готовили офицеры и унтеры, прошедшие ад Первой мировой войны, их боевой дух был высок, но все это продержалось недолго. На стороне бойцов второго батальона было численное превосходство, сознание своей правоты и ненависть людей, которых война оторвала от привычной, только-только начавшей налаживаться жизни, и отправила сражаться и умирать за сотни, если не тысячи километров от дома. К такому бою немцы готовы не были, те, кто мог, обратились в бегство, оставшиеся дрались с ожесточением отчаяния. Два десятка гитлеровцев во главе с офицером отступили в один из сараев и отстреливались из пулеметов и винтовок, не подпуская красноармейцев, пока Турсунходжиев не поставил свой Т-26 в двадцати метрах от строения и, стреляя из пушки по проломам и окнам, не подавил сопротивление фашистов. Еще через пять минут все было кончено. В плен попало всего семнадцать гитлеровцев, в основном тех, кто был ранен или оглушен и оставался на земле, пока схватка не кончилась.

Только теперь командирам удалось навести порядок в ротах и подсчитать потери, которые оказались меньше, чем можно было ожидать при таком бое. Опьяненные победой бойцы рвались дальше, но Асланишвили, горячий в минуты передышки, в бою становился не по-кавказски спокойным, подавляя природную свою осетинскую удаль и склонность к авантюре. Подождав, пока подтянутся пулеметчики, и отправив связного к артиллеристам и минометчикам, капитан выслал вперед разведвзвод, приказав выяснить, где находятся немцы, установить их численность и огневые средства. Лезть на рожон комбат не собирался.

Петров решил использовать краткую передышку, чтобы выяснить, каково состояние его роты. Безуглый попытался связаться с танками Турсунходжиева и Нечитайло, но рация молчала, по всей видимости, от стрельбы, тряски или ударов немецких снарядов по броне в ней что-то вышло из строя. Приказав радисту наладить станцию и оставив за старшего Симакова, комроты пошел искать свои танки. «Тридцатьчетверка» Нечитайло нашлась буквально в ста метрах, за сараями в саду. Украинец выскочил на две немецкие гаубицы, протаранив одну, развернулся, наехал на вторую, и тут у него от удара лопнул трак на правой гусенице. К счастью, опытный водитель сразу остановил машину и теперь экипаж вместе с пехотинцами ставили запасные траки, так что скоро танк должен был снова обрести боеспособность. Легкие Т-26 виднелись чуть дальше. Около одного из них сгрудились пехотинцы, посередине стояли с непокрытыми головами трое танкистов. У Петрова упало сердце; расталкивая красноармейцев, он подбежал к танкам и замер — возле танка лежали два изуродованных тела в танкистских комбинезонах, рядом, уткнув лицо в шлем, раскачивался, стоя на коленях, третий член экипажа.

— Как? — тихо спросил старший лейтенант.

— Противотанковая пушка, — так же тихо ответил Турсунходжиев, — снаряд попал в башню, Кононов погиб сразу, Прокопьев еще стрелял из пулемета. Диск был пуст, мы еле разжали пальцы на рукоятке.

Петров молча кивнул. Он ненавидел себя за тот вопрос, который должен был задать, однако времени на скорбь у него не было.

— Каковы повреждения машины? — Он уже видел страшную пробоину в борту башни, но должен был знать, может ли танк продолжать бой.

За спиной старшего лейтенанта загудели пехотинцы, возмущенные такой черствостью, их души еще не загрубели, им еще только предстояло научиться оставлять погибших там, где они упали, и горевать по убитым на ходу. Турсунходжиев, похоже, уже понял это, и точно таким же спокойным тоном доложил:

— Орудие выведено из строя. Но маска пушки, кажется, не пострадала, можно будет снять орудие с одной из подбитых машин.

Комроты кивнул:

— Пусть ведет машину на СПАМ, Евграфыч что-нибудь придумает. Здесь ему делать нечего.

— Я их… — хрипло сказал водитель, отнимая шлем от перемазанного гарью и кровью лица. — Я их давить буду, тварей. На гусеницы мотать…

— Отставить товарищ… Хренков, — вспомнил фамилию танкиста старший лейтенант.

Он опустился на колено рядом с танкистом и, положив руку ему на плечо, крепко сжал.

— Отставить. Здесь ничего не сделаешь, а танк нужно сохранить. Не последний день воюем, будет еще время давить. Давай, уводи машину.

— А ребята? — жалобно, как-то сразу утратив ярость свою, спросил водитель.

— Мы их с нашими похороним, — сказал усатый немолодой старшина-пехотинец. — Вместе воевали, вместе лежать будут.

Танкист кивнул, и вдруг, нагнувшись, поцеловал в мертвые губы сперва командира, потом заряжающего, затем встал и молча залез в танк. Заработал мотор, и машина, пройдя задом несколько метров, развернулась и пошла к лесу.

— Они с 39-го вместе, мне Кононов говорил, — кивнув на тела танкистов, сказал Турсунходжиев. — В Западном особом служили, вместе из окружения вышли, новую машину получили…

— Это война, — сухо ответил Петров. — У тебя как, все целы?

— Да.

— А рация работает?

— Работает, — кивнул узбек.

— Тогда свяжи меня с комбатом, у нас станция отказала что-то. — Он нагнулся и аккуратно вытащил из нагрудного кармана гимнастерки Кононова залитое кровью командирское удостоверение и комсомольский билет, затем забрал документы Прокопьева.

Судя по шуму двигателя и грохоту пулеметов, танк комбата вел бой.

— Быстро, Ваня, быстро, — крикнул Шелепин. — Поселок взяли?

— Закрепились на окраине, — проорал в микрофон старший лейтенант. — Сейчас оглядимся и дальше пойдем!

— Добро! От пехоты не отрывайся! Потери есть?

— Один танк поврежден, два члена экипажа убиты!

Ударил выстрел танковой пушки.

— Не слышу! — рявкнул комбат. — Ладно, выбьете немцев — доложишь! Конец связи!

— Товарищ старший лейтенант, — небо в люке заслонило широкое скуластое лицо молодого красноармейца. — Вас капитан Асланишвили зовет.

Комбат стоял у танка и что-то горячо втолковывал комиссару.

— А, Вано, — крикнул он, увидев вылезающего из башни Петрова. — Иди сюда, дорогой, хоть ты ему скажи!

Только тут комроты увидел, что голова Гольдберга замотана бинтом, на котором проступают кровавые пятна, на плече комиссара висел немецкий автомат, а на поясе — две сумки с длинными магазинами.

— Сорок два года человеку, а он в рукопашную лезет, а? Джигит, а? У тебя мало бойцов, Валентин Иосифович? У тебя батальон бойцов, а ты хочешь всех фашистов сам убить? А если тебя убьют, где мне комиссара брать, ты подумал?

— Между прочим, товарищ капитан, — в голосе комиссара проскользнули виноватые нотки, — я, как коммунист и политработник, обязан быть впереди. Грош цена всей моей агитации, если я людям в спину буду что-нибудь воодушевляющее орать. И вообще, мне тут проговорились, что один горячий бывший кавалерист бегал с шашкой впереди цепи, это что, нормально? Комиссара убьют — большевики в батальоне есть, а вот вместо вас кто будет боем руководить?

Несмотря на пыль, густо покрывавшую смуглое лицо Асланишвили, было видно, что он покраснел.

— Ладно, оба погорячились. Я же тебе говорил, наше село — недалеко от Гори, я товарищу Сталину почти земляк, как могу сзади отсиживаться? — примирительно сказал комбат. — В общем, так, товарищи, немцы, похоже, отошли за сады и засели в домах.

Он раскрыл полевую сумку и достал из нее сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Внезапно воздух разорвал противный свист и среди яблонь, метрах в ста от них, грохнули один за другим четыре взрыва.

— Минометы, — скривился комбат. — Пойдемте вон за тот сарай, там у меня начштаба сидит, размышляет.

Следующая серия мин разорвалась ближе, красноармейцы быстро рассредоточились, ища укрытие, а командиры бегом бросились к кирпичному зданию. За сараем и впрямь оказался целый штаб, стоял полевой телефон, по которому уже вызывали «Березу», и какой-то крепкого сложения старший сержант в перемазанной землей гимнастерке что-то докладывал невысокому старшему лейтенанту с умным, красивым лицом.

— А-а-а, разведка вернулась, — обрадовался Асланишвили. — Что скажешь, дорогой?

Разведчик вскочил и, отдав честь, рявкнул:

— Товарищ капитан, старший сержант…

— Тише, тише, разведка, ты нам всех фашистов распугаешь, — прервал его комбат. — Немцев обнаружил?

— Так точно! — ответил разведчик.

Немцы засели в домах вдоль трех главных улиц поселка, установив пулеметы в подвалах нескольких капитальных каменных строений, кроме того, где-то во дворах наверняка были замаскированы пехотные орудия и противотанковые пушки. Тем временем телефонист наконец дозвался свою «Березу», установив связь с КП полка. Судя по всему, гитлеровцы спешно перебросили откуда-то резервы, и западнее Воробьева разгорелся нешуточный бой, там громыхало не переставая. 715-й, понесший серьезные потери, все еще приводил себя в порядок, и для того, чтобы он мог преодолеть поле, отделявшее его от поселка, следовало как минимум выбить немцев из домов на восточной окраине. В любую минуту к засевшим в домах фашистам могло подойти подкрепление, с как назло чистого неба могли обрушиться немецкие пикировщики. Медлить было нельзя, батальон снова должен был атаковать врага самостоятельно. Асланишвили решил, что идти в наступление сразу по всем фронту будет неразумно, и принял решение сперва захватить восточную часть поселка, чтобы дать возможность подойти 715-му полку. Подтянув полковые орудия и пулеметы, капитан собрал мощный кулак из двух рот, придав им танки. Третья рота должна была обеспечивать фланги ударной группы, разведвзвод оставался в личном резерве комбата. Артиллерия дивизии произвела короткий огневой налет на немецкие позиции, и батальон перешел в наступление.

Петров мало что запомнил из этого боя. Здесь не было места красивым атакам, яростным броскам и личной удали, пехота медленно продвигалась вдоль улиц, забрасывая гранатами дома, в которых засели немцы. Наткнувшись на сильное сопротивление, командиры вызывали танки или выкатывали на прямую наводку «полковушки», затем все повторялось сначала. Если обстановка не позволяла танкистам подойти на выстрел или негде было установить пушку, атаковали под прикрытием пулеметов или просто бросались вперед, стремясь проскочить зону обстрела и сцепиться с гитлеровцами накоротке, врукопашную. В памяти старшего лейтенанта отложилась осада красивого двухэтажного каменного здания, наверное, поселкового клуба. На неширокой площади перед домом до войны стояла статуя Сталина, теперь сбитая с бетонного постамента. Похоже, немцы собирались куда-то утащить памятник, во всяком случае, бронзовую шею обхватывала петля из стального троса — колхоз был богатый, потому и увековечил Вождя Народов не в гипсе, а в металле. Вид великого земляка, сброшенного в пыль, привел Асланишвили в такое бешенство, что его пришлось чуть не силой удерживать от того, чтобы броситься в атаку. «Тридцатьчетверка» Петрова высунулась из-за изб и несколькими выстрелами подавила пулеметы, бившие из подвала и с чердака здания, открыв дорогу пехоте. В разгар боя за церковь, которая, как ни странно, оказалась действующей, в поселок ворвались потрепанные батальоны 715-го полка, поддерживаемые двумя «тридцатьчетверками» роты Иванова. Дело пошло веселее, и к двум часам дня Воробьево было очищено от немцев.

Тем временем 732-й, действуя вместе с ротой Бурцева, отбросил немцев от дороги Воробьево — Валки и, перерезав проселок на Ребятино, вынудил их отходить на север. Среди трофеев полка оказалась батарея 150-мм пехотных гаубиц, и казалось уже, что теперь гитлеровцев можно гнать без остановки, но тут над полем боя появилась немецкая авиация. Несмотря на обещанное прикрытие, наших самолетов в воздухе не было, и восьмерка «лаптежников» без помех отбомбилась по боевым порядкам 732-го полка. Встав в круг, пикировщики с хищно изогнутыми крыльями и закрытыми продолговатыми обтекателями, неубирающимися шасси, раз за разом падали на советские танки и пехоту. Танкисты Бурцева хорошо запомнили наставления Петрова и отчаянно маневрировали, так что немцам удалось поразить лишь один Т-26. Пехоте досталось сильнее, но самым страшным было то, что на своем КП прямым попаданием был убит командир полка вместе с комиссаром. Командование временно принял начальник штаба, о продолжении атаки нечего было и думать, и Тихомиров скрепя сердце приказал остановить наступление. К четырем часам дня дивизия, вклинившаяся в немецкую оборону на шесть километров, принялась окапываться.

* * *

Майор Шелепин вылез из танка, снял танкошлем и подставил лицо прохладному августовскому ветру, мокрая от пота гимнастерка противно липла к телу. Это было не похоже на Халхин-Гол. Это, черт возьми, было совсем не похоже на Халхин-Гол. Там тоже горели танки, там, прикрытый всего лишь пятнадцатимиллиметровой броней, он рисковал жизнью сильнее, чем здесь, за стальной плитой в семь с половиной сантиметров. И все же в Монголии было легче, может быть потому, что вокруг на сотни километров лежала чужая степь, гусеницы месили чужой песок и не смотрели в душу выбитые окна выгоревших русских изб. На сборный пункт рота Бурцева шла через Воробьево, которое пятичасовой бой превратил в развалины. Казалось, в поселке не осталось ни одного целого дома, дым пожаров ел глаза, на улицах валялись трупы. Красноармейцы уже собирали тела погибших товарищей, мертвых немцев пока просто оттаскивали к обочинам. Не все жители покинули село, и сейчас, выбравшись из погребов и подвалов, они потерянно смотрели на все это разорение, кто-то пытался тушить горящие дома, кто-то вытаскивал на улицу нехитрый скарб.

Шелепин тряхнул головой — сейчас нужно было думать не об этом. Он снова пересчитал стоявшие среди деревьев танки, словно в предыдущие разы мог что-то упустить. Его КВ, шесть, считая комиссарскую, «тридцатьчетверок», пять Т-26… Утром в батальоне была двадцать одна машина, если так пойдет дальше, их хватит еще на два-три дня боев. Впрочем, если сегодня не подвезут топливо, то о боях можно забыть: в средних танках солярки оставалось едва на двадцать километров хода, легкие вообще доползли до опушки на последних каплях бензина. «Тридцатьчетверки» израсходовали до половины боекомплекта — из-за отсутствия боевого опыта молодые танкисты сажали снаряды туда, где за глаза хватило бы огня пулеметов. Остались, в основном, бронебойные — для них сегодня просто не было целей. На большинстве радийных танков от тряски и ударов снарядов в броню вышли из строя радиостанции… Невеселые думы комбата прервал рев дизеля — танк, неловко замерший на раздавленном немецком грузовике, дернулся, затем сполз с груды металлолома, развернулся и встал с работающим двигателем, завыл электромотор, и башня описала полный круг. Из башни вылез Петров, спрыгнул на землю и подошел к Шелепину.

— Машина Пахомова исправна, товарищ майор, — устало доложил комроты-1. — Хоть сейчас в бой. Не знаю уж, чем их так…

— Пробоины есть? — спросил комбат.

— Две. Одна в башне, одна в десяти сантиметрах от люка водителя. — Странные дырки, палец не просунешь, края как будто оплавлены.

— Хочешь знать, что их убило? — Шелепин с кряхтением отлепился от брони. — Пойдем.

Они подошли к расплющенной немецкой противотанковой пушке, погнутый ствол орудия заканчивался необычным, похожим на минометный, боеприпасом.

— Надкалиберная кумулятивная граната, — указал на странный снаряд майор. — Мы там захватили противотанковый взвод в полном составе, они позицию менять вздумали, через лес было дернулись, а тут мы на дороге. Взяли пленных, допросили… Немцы говорили, что больше чем на сто метров этим стрелять смысла нет — все равно промажешь. Но на этой дистанции восемьдесят миллиметров прожигает, да еще взрывную волну внутри дает. Вот на такое Пахомов и наскочил. Та-а-ак, а вот Евграфыч едет, что-то он нам скажет…

По полю, раскачиваясь на кочках, летел трофейный мотоцикл с коляской. За рулем сидел высокий нескладный человек в когда-то синем, а теперь неопределенного цвета танкистском комбинезоне и неимоверно засаленной пилотке. Подкатив к обочине, командир ремонтного взвода, не слезая с мотоцикла, свернул трясущимися руками самокрутку и закурил. Затем неловко перекинул ногу через седло и, шаркая сапогами, подошел к командирам.

— Ну, Семен, что там у Иванова? — спросил Шелепин.

Техник-лейтенант ответил не сразу. Выпустив струю синего махорочного дыма, он некоторое время смотрел на танк Пахомова.

— Каша там, Давыдыч, — наконец ответил командир ремонтников, на правах старого друга позволявший себе некоторую фамильярность в разговоре с комбатом. — Одна «тридцатьчетверка» взорвалась… — Он выпустил еще один клуб дыма. — Не знаю уж, от чего, видимо, откол брони, бак пробило, а там пары солярки… Взорвался, короче, и выгорел. Экипаж — на куски. У машины Иванова разбит ленивец, но парень молодец, в другой танк пересел, хоть его и контузило здорово. Эту коробку мы вам за ночь наладим. Один Т-26 выгорел… Со всеми, кто в нем был. А вот со вторым…

Рогов замолчал надолго… К комбату подошел Беляков, ходивший собирать документы погибших танкистов из экипажа Пахомова.

— Ладно, Евграфыч, не томи, — нетерпеливо поторопил майор.

— Поганая история со вторым, Юрий Давыдович, — нехотя протянул техник-лейтенант. — Три попадания в башню, одно — в гусеницу, танк не горел. А экипаж цел, весь. Говорят, попали в них, двигатель заглох, ну, они и вылезли… Вот только двигатель в полном порядке, я же его на станции проверял. Сейчас залез, завел, сразу, кстати, завелся — работает. Снаряд в ведущее колесо угодил, а гусеница вся на поддерживающих роликах висит, вся на месте. Если бы в них на ходу попали — танк бы разулся, как пить дать…

— Постой, постой… — начал было Шелепин.

— А хуже всего дырки в башне, — продолжил Рогов. — Они говорят, что вылезли только после третьего… Вот только там один должен был точнехонько через заряжающего пройти, а два других — сквозь командира…

— Это что же? — севшим голосом спросил майор.

— Не знаю, — ответил Семен Евграфович. — Я их под стражу взял, на свою ответственность, а что дальше делать — не знаю.

— А ничего, — вмешался вдруг Беляков. — Передать в Особый отдел дивизии — пусть он с ними разбирается.

— Да я их перед строем… — сдавленно просипел комбат.

— Никаких «перед строем», — твердо сказал комиссар. — Посмотри вокруг!

Танкисты батальона сидели возле своих машин, придавленные внезапно свалившейся усталостью прошедшего боя, кто-то уже спал. Некоторые экипажи, не дожидаясь команды, начали маскировать свои танки.

— Ребята дрались честно, пехота нас на руках готова носить. А ты хочешь им сказать, что среди нас есть дезертиры? Не надо, Юра.

— Будь по-твоему, — махнул рукой майор. — Помалкивайте об этом, к тебе, Петров, это тоже относится… Кого еще черти несут?

По полю, почти по следам Рогова, ехал трофейный же открытый автомобильчик.

— А это тебя, Юра, комдив пред свои светлые очи требует, — усмехнулся Беляков. — Как пить дать.

В машине и впрямь оказался адъютант комдива — Тихомиров вызывал комбата в штаб. Приказав Белякову и Петрову приводить батальон в порядок, майор уселся в машину и укатил.

Петров и комиссар начали приводить батальон в порядок. Безжалостно подняв засыпающих людей на ноги, они заставили их маскировать машины как следует. Одного танкиста отправили к пехотинцам за полевой кухней. Вернулся Турсунходжиев, ходивший осматривать потерянный в первой атаке Т-26. Оказалось, что машину подбили из противотанкового ружья немецкие бронебойщики — в дырки в борту не проходил даже мизинец, одна из пуль перебила бензопровод. Танк выгорел не до конца, пушку вполне можно было снять и переставить на танк погибшего Кононова. В «тридцатьчетверку» Пахомова пересел экипаж одного из танков роты Иванова, что ворвались в Воробьево вместе с 715-м стрелковым. Их машину уже в поселке подбили немецкие истребители танков, швырнув на крышу моторного отделения теллер-мину, когда танкисты оторвались от пехоты и выскочили вперед. Подъехала полевая кухня с горячим то ли обедом, то ли уже ужином, и Беляков приказал старшему лейтенанту идти к своему экипажу.

* * *

Безуглый уже сбегал к кухне с котелками, притащив горячей каши с маслом и две буханки хлеба. Симаков расстелил брезент на моторном отделении, ждали только Осокина, которому вдруг приспичило полезть проверять ходовую. Экипаж сидел молча, говорить не хотелось, когда снизу вдруг донеслись странные звуки — водителя, похоже, выворачивало наизнанку. Не дожидаясь команды, Безуглый соскочил с машины и полез посмотреть, с чего это мехвод вздумал перед едой метать пищу.

— Тю-у-у! — с неподдельной радостью крикнул радист откуда-то снизу. — Глянь, славяне, Васька немца привез!

— Что ты мелешь? — приподнялся на локте Симаков. — Какого немца?

— Ну, какого именно — это сказать сложно. Он тут между катками… Распределен.

— Бюэээ!

— Васька, хватит изображать тут, мы последний раз вчера ели, тебе ж все равно блевать нечем, — голос москвича звенел, и это было страшно. — Да вы спускайтесь, посмотрите!

Да ну тебя, — проворчал наводчик и улегся обратно. — Я жрать собираюсь, а ты тут всякое дерьмо глядеть зовешь.

Петров представил, каково было пацану-водителю увидеть следы своей работы — застрявшие в траках ошметки мяса, и его самого замутило.

— Кончай куражиться, Сашка, — устало приказал старший лейтенант. — Осокин, хватит там удобрять, плюнь и иди есть.

Над моторным отделением показалось совершенно белое лицо водителя, несколько мгновений он смотрел на разложенную на брезенте еду, затем сполз на землю. Пошатываясь, Осокин отошел от танка на несколько метров и сел под березой, уткнув голову в колени. Плечи его тряслись. Симаков с минуту смотрел на плачущего водителя, затем решительно поднялся и собрался уже спрыгнуть с танка, когда почувствовал у себя на плече руку командира.

— Не надо, Олег, — покачал головой Петров. — Пусть поплачет. Это тяжело, я по себе знаю.

— Да что тут тяжелого? — удивился забравшийся на танк радист.

Он схватил свой котелок и как ни в чем ни бывало принялся наворачивать кашу, затем поглядел на командира и наводчика.

— А вы чего ждете? Остынет же.

Симаков медленно опустился на колено и пристально посмотрел на радиста, уминавшего кашу так, что за ушами трещало.

— Слышь, Сашка, — протянул волжанин, и голос его не предвещал ничего хорошего. — А скажи мне — чего ты такой лютый?

— А на хрена тебе? — поинтересовался, облизывая ложку, москвич.

— Да вот, не пойму никак, то ли причина у тебя есть, — наводчик ронял слова тяжело, — то ли ты психованный. А с психованным я воевать не хочу, мало ли что тебе в голову взбредет.

— А куда ты денешься? — нехорошо усмехнулся Безуглый.

— А вот возьму сейчас ключ из ЗИПа да отоварю им тебя по башке, — спокойно ответил Симаков. — Не хочу с психом в одном танке гореть.

Безуглый облизал ложку и, завернув в тряпку, сунул за голенище, потом с сожалением посмотрел на три котелка с дымящейся кашей.

— И не жаль вам, а? Такая каша, а в холодной жир застынет…

Он потянулся и вдруг посмотрел на наводчика тусклым, ледяным взглядом.

— Есть у меня причина, Олег. Хочешь услышать?

— Отчего нет? — глаза волжанина тоже были холодны. — Время у нас есть.

— Ну, хорошо, — кивнул радист. — И ты, командир, послушай.

Он повернулся к водителю и крикнул:

— Вася, кончай реветь, разговор есть. Иди сюда. Иди, послушай, может легче станет.

Осокин помотал головой, потом медленно поднялся и побрел к танку.

— Ты, командир, в пятом мехкорпусе начинал, так? — Не дожидаясь ответа, москвич продолжил: — Я тоже, может, даже виделись. Но я даже повоевать как следует не успел, наш тракторист во время марша сжег, к чертовой матери, фрикционы, так что остались мы без коробочки. Колонна дальше пошла, а мы куковать остались, ремонтировать поврежденные машины там никто и не думал, да и запчастей все равно не было. К вечеру товарищи мои куда-то смылись, полагаю, в примаки к кому-нибудь подались, или просто прятаться пошли, потому что петлицы свои лейтенант прямо возле машины бросил, паскуда.

Безуглый жестко усмехнулся:

— Вот, поди ж ты, девятнадцатого июня его кандидатом в члены партии приняли, уж как человек радовался, как гордился. А тут спорол кубари, да и подался куда от войны подальше. Я проснулся — а уж и нет никого, только три комбинезона валяются. А мне драпать гордость, что ли, не позволила. Пытался с нашими связаться, да они далеко ушли, а станция километров на пятнадцать в лучшем случае достает. В общем, снял я пулемет, прихватил три магазина в сидор, хотел танк подорвать, да не знал, как.

Радист замолчал, никто не думал его торопить.

— Ну и пошел на восток, думаю, может, найду кого, хоть с пехотой повоюю. Собралось нас таких человек десять, я, да еще трое танкистов из моего же батальона, у них дизель заклинило, чуть раньше нашего, да шестеро пехотинцев, обозников каких-то. Их за имуществом каким-то отправили, да так и забыли. Бредем по дороге, вместе с беженцами, ни командира, ни задачи, вокруг гражданские: женщины, дети, старики. Взрослых мужиков мало. Идут, на нас косятся, а мы им в глаза смотреть не можем, потому что какая-никакая, а совесть у нас осталась. И тут…

Он снова запнулся, но сразу продолжил:

— Два «мессера» откуда-то вываливаются. И знаете, сперва они так высоко, метрах на трехстах прошли, смотрели, видно, не нарвутся ли они здесь… А как разглядели, что колонна не военная, снизились… Мы беженцам кричим: «Разбегайтесь!», да куда там, половина как обмерла, другие побежали, но не в стороны, а вперед, по дороге. Тут эти сволочи вдоль колонны и прошли… Из всех стволов… — радист скрипнул зубами. — Там промахнуться нельзя было, все плотно шли. Кровь во все стороны, как вода, я ору, из ДТ стреляю, да они и не замечают даже. Люди разбегаются, кто-то под телеги прячется, а эти развернулись и еще раз зашли. И третий, потом уж улетели, а на дороге такое творится…

Он снова замолчал, уже надолго, глядя прямо перед собой, Петров отвернулся. Он видел разгромленные с воздуха колонны, но военные. Тяжело видеть сгоревшие полуторки, убитых красноармейцев, но, по крайней мере, если немецкие летчики убивают бойцов РККА, то где-то наоборот, наши соколы рубят гитлеровцев. Война есть война. То, что описывал Безуглый, не укладывалось ни в какие рамки, это было убийство, не имеющее никакого военного значения, просто убийство ради забавы.

— Мне что в память врезалось — лежит ребенок, девочка, лет, ну, может, десяти. Я сперва подумал, что кофточка красная, потом вижу… — радист сглотнул, — головы у нее нет. Голова метрах в трех лежит. Рядом мать на коленях завывает: «Доктора, доктора!» Какой уж тут доктор. У меня в Москве сестричка, вот этих лет. Не могли они не видеть, куда стреляют, ребята, не могли! Говоришь, Олежек, лютый я? А нельзя нам лютыми не быть. Если ты не лютый, ты их жалеть будешь, а главное — себя. А мы никого жалеть права не имеем! Всю Украину прожалели, Белоруссию, теперь здесь, дальше, что, до Москвы? Пока Россия не кончится?

Радист коротко и зло расхохотался.

— Ах, Васенька у нас чувствительный, немцев на гусеницы намотал, переживает теперь — вдруг им больно было? Завтра, наверное, гудеть будет, чтобы с дороги убрались, а то, не дай бог, еще кого-то задавит. А товарищ старший лейтенант еще кого-нибудь спасет, не даст штыками поколоть — это ж живые люди, с ними так нельзя. Надо и мне, наверное, как-нибудь покультурней себя вести, разрешения, что ли, спрашивать: «Товарищ фашист, вы не будете возражать, если я вас немножечко застрелю из пулемета?»

— Ерунду ты говоришь, Сашка, — вздохнул Симаков. — Никто их не жалеет, выдумал тоже. Я другому поразился, как ты, мяса рваного насмотревшись, спокойно жрать сел, неужели не воротило?

Безуглый пожал плечами:

— Поверишь — не воротило. Все, что мог, я тогда, на дороге выблевал.

— А-а-а, ну, может ты и прав, — Симаков посмотрел на кашу. — Надо бы и впрямь доесть, пока не остыло. Вася, ты будешь?

Бледный Осокин помотал головой:

— Нет, спасибо, не могу. Трясти уже не трясет, но кусок в горло все равно не полезет.

— Мы тебе тогда хлебушка на утро оставим, — сказал радист, заворачивая ломти в холстину. — А кашу поделим, чтобы добру не пропадать.

Кашу доедали молча. Покончив с обедом, старший лейтенант сполз на землю — нужно было пойти проверить батальон. Отойдя на несколько шагов, он обернулся:

— Вытащить бы его оттуда, пока не завонял.

— Я приберусь, — сказал радист, снимая с борта лопату. — У меня там вроде бы еще три наряда вне очереди.

— Ты лучше со станцией что-нибудь сделай, — проворчал Петров.

— Там лампы полопались, — ответил Безуглый, обходя машину. — Евграфыч обещал запасные привезти — тогда поменяю. Васька, а ты стой и смотри, завтра, между прочим, сам прибираться будешь.

* * *

Штаб Тихомирова Шелепин застал в приподнятом настроении. Не успел он войти в блиндаж, как подскочивший комиссар крепко пожал ему руку и стал что-то восторженно втолковывать. Судя по несколько сбивчивой речи Васильева, он вошел в Воробьево вместе с 715-м полком и лично наблюдал заключительную стадию боя. Освобожденный поселок, десятки пленных, захваченные орудия, пулеметы и автомашины произвели на комиссара такое впечатление, что он, похоже, решил, что немцам нанесено сокрушительное поражение, и уже завтра дивизия погонит врага на запад. Тихомиров и остальные радовались спокойнее, лишь начальник штаба был, как и в прошлый раз, сдержан и сосредоточен.

— Ну что, товарищи, нас можно поздравить с первой победой! — Комиссар сиял, и ему, похоже, хотелось, чтобы все разделили его радость.

Шелепин стащил с головы танкошлем, который надел в автомобиле, чтобы не застудить взмокшую голову, и бросил его на стол. Движение получилось чересчур резким, и присутствующие, умолкнув, повернулись к комбату.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться? — устало спросил майор.

— Юра, ты что? — удивился комдив. — Ты бы еще каблуками щелкнул.

— Прошу прощения, — сухо сказал Шелепин. — Я вижу, у вас празднование вовсю идет. Я, собственно, доложить о состоянии батальона и узнать о планах на завтра. А то тут война, мало ли, может, мы завтра тоже чего-нибудь пострелять соберемся.

— А вы полагаете, товарищ майор, — настороженно спросил Васильев, — что нам нечего праздновать?

Шелепин пристально посмотрел на комиссара. Комбат недолюбливал политработников (политработники, впрочем, отвечали ему тем же). Признавая необходимость комиссаров, он, то ли из-за своего характера, то ли из-за того, что ему не везло на политсостав, сумел нормально сработаться только с Беляковым, да и то, наверное, лишь потому, что они были чересчур разными людьми. Васильев, очевидно, не был кадровым военным, даже форма на нем сидела как-то неловко. «Наверняка мобилизованный партийный работник какой-нибудь», — подумал с раздражением танкист. Однако, судя по всему, комиссар не был трусом, раз сунулся вместе с пехотой в бой, да и Тихомиров ему, похоже, доверял. Шелепин вздохнул:

— Видите ли, товарищ полковой комиссар, по сути, сегодня наша дивизия просто выполнила поставленную перед ней боевую задачу. Да и то, наверное, не до конца, до Ребятино мы не дошли полтора километра, под Валками заняли оборону в километре от деревни. Выполнение боевой задачи для военного человека должно быть естественным. Собственно, сегодня мы просто выполнили свою работу, окупили, если так можно выразиться, свою зарплату, немалую, кстати.

Комиссар выглядел смущенным, Тихомиров кивнул, а начальник штаба впервые улыбнулся, легко, одними губами.

— Но вы же не можете отрицать, что немцы потерпели серьезное поражение? — Васильеву, похоже, никак не хотелось расстаться с мыслью, что его дивизия одержала выдающуюся победу.

— Разумеется, — вступил начальник штаба. — Но мы наносили удар двумя полками и разведывательным батальоном, сконцентрировав всю дивизионную артиллерию, да еще при поддержке танков. Отличной, надо сказать, поддержке, — он коротко кивнул Шелепину.

Майор ответил таким же кивком и продолжил вслед за Алексеевым:

— При этом наступали на один немецкий полк, судя по показаниям пленных, ослабленный предыдущими боями, — он покачал головой. — Конечно, это победа, но ничего выдающегося в ней, на мой взгляд, нет.

— Я не согласен, — резко ответил комиссар. — Наша дивизия сформирована всего два месяца назад. Большинство наших бойцов даже не служило в армии. А драться нам пришлось против опытных головорезов…

Шелепин невольно поморщился — комиссар припечатал немцев каким-то уж вовсе газетным термином.

— Я понимаю, товарищ Шелепин, вам кажется, что я тут политинформацию устраиваю, — комиссар выглядел взволнованным. — Вот, пожалуйста. Я планировал сегодня вечером обойти с этим полки, но, думаю, будет правильно, если вы, товарищи, увидите это первым.

Он протянул Тихомирову пачку фотографий. Комдив посмотрел несколько, бешено выматерился, сложил карточки и передал Шелепину. Майор перебрал верхние шесть карточек, затем молча сложил их и передал Алексееву.

— Это было найдено у нескольких солдат и офицеров двести сорок девятого пехотного полка, — глухо продолжил комиссар. — Допросить их, к сожалению, не удалось — найдя фотографии, бойцы забили немцев прикладами. Я не стал искать виновных.

— Правильно, что не стал, — глухо сказал Тихомиров. — Экая мерзость, тут не прикладами нужно было, а танками пополам рвать.

— Приношу свои извинения, товарищ Васильев, — Шелепин, еще не отошедший от того, что увидел на отвратительных фотографиях, вытер лоб рукавом. — Действительно, головорезы. Будете объезжать с этим полки — к нам загляните, пожалуйста.

— Ладно, с этим покончили, — поставил точку Тихомиров. — Юра, ты что-то начинал про состояние батальона. Докладывай.

— На данный момент в батальоне боеспособны один тяжелый танк, семь средних и пять легких, — ответил комбат. — Еще один средний и один легкий ремонтники обещают восстановить к утру. Два танка потеряны безвозвратно, три требуют заводского ремонта, один, возможно, удастся отремонтировать в течение двух-трех дней.

— Значит, завтра у нас будет пятнадцать танков? — уточнил начштаба.

— При одном условии, — жестко сказал Шелепин. — Если у меня будет топливо. У меня в баках — капли. И, кстати, боекомплект наполовину расстрелян.

— Что скажет тыл? — комдив повернулся к высокому, тучному майору.

Майор, заметно волнуясь, зачем-то встал по стойке смирно и ответил:

— Колонна вышла еще утром — пять цистерн с дизельным топливом и четыре бензовоза. После того, как в два часа пополудни немецкие штурмовики атаковали на проселке колонну с боеприпасами, я отправил офицера связи и приказал задержать колонну. В настоящий момент автоцистерны находятся в этом лесу, — он указал на карте. — В тридцати километрах от Воробьева. Они имеют приказ возобновить движение в восемь вечера. Заправку придется производить в темное время, — он виновато покосился на Шелепина. — Но в условиях господства в воздухе авиации противника, полагаю, это разумно.

Тихомиров кивнул, подтверждая правильность такого решения, и штаб перешел к обсуждению операции на следующий день. Помощи из корпуса или армии ждать не приходилось, дивизия могла рассчитывать только на собственные силы. Оказалось, что, пока полки окапывались, Чекменев со своими людьми уже ходил в поиск к Ребятево. Поскольку времени было в обрез, разведка провела захват языка с особой наглостью, среди бела дня напав на немецких саперов, проводивших рекогносцировку перед деревней. В короткой схватке бойцы захватили обер-лейтенанта и отошли к своим. Группа прикрытия потеряла в перестрелке с немцами пять человек, но полученные сведения помогли вскрыть оборону деревни. Верный себе, начштаба 328-й стрелковой предложил нанести одновременно два удара — сковывающий, силами двух батальонов 717-го полка на Валки, и основной, 732-м полком, на Ребятево. Правый фланг и развитие успеха главного удара должен был обеспечивать 715-й полк. Согласно показаниям пленного офицера, немцы учли опыт предыдущего сражения и выделили несколько усиленных групп истребителей танков, а также расположили значительную часть противотанковых орудий в глубине деревни. Обойти Ребятево, прикрытое с одной стороны болотом, а с другой — Валками, было невозможно. О стремительных танковых атаках с десантом на броне можно было забыть — танкистам и пехотинцам 732-го полка предстояло атаковать деревню в лоб. Бой предстоял тяжелый, и Шелепину оставалось надеяться только на то, что артиллерийская подготовка размягчит немецкую оборону, а пехота не отстанет от танков, не заляжет, а будет идти рядом, прикрывая от атак «охотников за танками».

* * *

Шелепин вернулся в батальон, когда солнце уже садилось. Экипажи, пользуясь передышкой, спали без задних ног возле танков, даже часовые, расставленные Петровым, клевали носами, прислонившись к деревьям. Старший лейтенант, до последнего, похоже, боровшийся со сном, уснул на крыше моторного отделения своей «тридцатьчетверки», привалившись спиной к башне. Неподалеку грохотали ремонтники Рогова, меняя орудие на танке Кононова, но производимый ими шум, похоже, нисколько не мешал танкистам. Возле полевой кухни сидел, прислонившись к березе, Беляков и что-то писал, положив лист бумаги на полевую сумку. Шелепин отпустил адъютанта и сел рядом с комиссаром.

— Дети спят, — не отрываясь от письма, сказал комиссар.

— А ты чего бодрствуешь? — поинтересовался комбат.

— Сон не идет, — ответил Беляков.

Он свернул лист треугольником и начал писать адрес. Майор скосил глаза, но разглядел только «Кашира».

— Але? — спросил он.

— Да, — коротко ответил комиссар.

— Ты же говорил, она тебе не отвечает.

— Я и не жду. — Беляков закончил писать и теперь вертел треугольник в руках. — Слушай, у меня к тебе просьба будет. Если что-то со мной случится — отправь его?

— В каком смысле? — Шелепин, закрывший было глаза, резко развернулся и посмотрел на друга.

— В самом прямом, — спокойно сказал комиссар. — Если меня убьют, отправь это письмо Але.

— А если не убьют? — ядовито спросил комбат. — У сердца его держать? Что за херню ты порешь, Миша? Рыцарь, мммать твою, ударенный.

Он вскочил и отошел в сторону. Выходка Белякова окончательно испортила ему настроение, после военного совета и без того не слишком хорошее. Сам Шелепин семьи не имел и потому полагал, что в отношениях с женой его друг ведет себя, как круглый идиот. Но идея написать предсмертное письмо, да еще доверить его не кому-нибудь, а майору Шелепину, показалась какой-то уж совершенно дурацкой. А главное, такой слезливый пессимизм был раньше совершенно несвойственен комиссару, и это беспокоило комбата сильнее всего. Он достал из нагрудного кармана гимнастерки пачку «Беломора» и попытался закурить, но папиросы отсырели от пота. Майор раздраженно сунул папиросы в комбинезон и через плечо посмотрел на товарища. Беляков молча переживал. Как многие правильные и несгибаемые люди, он не умел прятать свои чувства, и сейчас ему, очевидно, было тяжело оттого, что Юра Шелепин не понимает его, Миши Белякова, чувств. Комбат вздохнул и вернулся к березе.

— Давай письмо, — мрачно сказал он.

На лице комиссара отразилась такая радость, что комбату захотелось ударить его. Забрав треугольник, он сунул его в карман рядом с папиросами, затем с кряхтением уселся на прежнее место.

— Слушай, Мишка, — пробормотал он, закрыв глаза, — а что ты будешь делать, если меня убьют раньше?

— Глупости ты говоришь, — с какой-то растерянностью ответил Беляков, похоже, даже не предполагавший такого.

— А-а-а, — усмехнулся комбат. — Дурак ты все-таки, товарищ Миша Беляков. Ладно, разбуди меня, как темнеть начнет, часиков в девять — заправляться будем.

Он мгновенно захрапел, а комиссар все сидел, глядя перед собой, и мысли его были где-то очень далеко.

* * *

Цистерны с топливом пришли в полдесятого. По дороге в расположение дивизии на лесной дороге колонну обстреляли из пулемета — один бензовоз сгорел, похоже, немецкие диверсанты были все-таки вполне реальны. Едва успели заправиться, пришли два грузовика со снарядами. Пока танкисты загружали боекомплект, комбат объяснял командирам экипажей боевую задачу на следующий день. Атаковать село в лоб по полю не улыбалось никому, и лица лейтенантов были мрачными. Как раз в этот момент в батальон приехал в сопровождении автоматчика на трофейном мотоцикле с коляской комиссар дивизии. Он сдержал свое слово, и комбат приказал на время прекратить работу. Танкисты окружили мотоцикл. Майор опасался, что полковой комиссар сейчас закатит речь, полную газетных оборотов, но Васильев оказался умнее, чем о нем думал комбат. Кратко рассказав, как к нему попали фотографии, не забыв упомянуть, что сделали красноармейцы с хозяевами снимков, он передал карточки Белякову. Танкисты сгрудились вокруг своего комиссара. С минуту стояла тишина, то один, то другой боец в черном комбинезоне отходил в сторону и останавливался, подавленный мерзостью увиденного. Затем все заговорили разом, возмущение выплеснулось криками ярости. Васильева подняли на КВ, и полковой комиссар произнес короткую речь. В ней не было места лозунгам, Васильев лишь напомнил танкистам, что у них у всех есть родные и близкие, и между этими людьми и фашистским зверьем стоят только они — танкисты майора Шелепина. Сколько бы ни было дивизий в Красной Армии, танков, пушек и самолетов, каждый должен помнить, что он один стоит между всем, что ему дорого, и «коричневой чумой», что только он может освободить тех, кто оказался под ее властью на оккупированных территориях. Стихийный митинг был короток, все понимали, что длинные речи здесь неуместны. Командиры взводов и танков один за другим поднимались на импровизированную трибуну и клялись в завтрашнем бою идти только вперед, чего бы это им ни стоило. Семь человек написали заявление с просьбой принять их кандидатами в члены ВКП(б). Наконец экипажи разошлись заканчивать загрузку. Васильев, пожав руки Шелепину и Белякову, сел в коляску, и мотоцикл укатил в расположение 732-го полка.

Закончив со снарядами, Петров отошел от танка. Метрах в сорока от расположения батальона, под высокой, столетней сосной белели четыре свежих продолговатых холмика. Старший лейтенант совсем ничего не знал о Пахомове, а из его экипажа в лицо видел только водителя. По сути, он не мог обвинить себя в гибели этих людей, лишь одна мысль грызла его…

— Ты ни в чем не виноват, — Беляков подошел сзади неслышно.

— Он почему-то очень боялся, что его сочтут вредителем, — невпопад ответил комроты. — Даже танк не хотел сам сводить с платформы.

— А-а-а, — комиссар достал пачку дешевых папирос и предложил одну Петрову.

Оба закурили.

— Ну да, конечно, — комиссар выпустил клуб дыма, — ты не можешь знать. Его отца арестовали в сороковом, не помню за что, сына, соответственно, решили турнуть из училища. Шелепин за него вступился, ну и я руку приложил. А мы с ним — почти герои, у него Красное Знамя за Халхин-Гол, у меня Красная Звезда за финскую. В общем, отстояли парня, в конце концов, дети за отцов не отвечают. Чего нам это стоило — это отдельный разговор, но Пахомов с того момента на воду дул и вообще стал отличником и примерным курсантом. Ладно, чего стоять, пойдем. Здесь уже ничего не сделаешь…

* * *

Петров проснулся затемно, сон больше не шел, и старший лейтенант выполз из-под брезента. Предвещая хорошую погоду, на небе тускло горели предрассветные звезды. Последнее летнее утро было холодным, и лейтенант сделал несколько упражнений, чтобы согреться.

— Что, Ваня, не спится? — Шелепин подошел неслышно, и комроты чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Да вроде выспался, — ответил Петров.

— Да, вам, молодым, немного надо, — усмехнулся майор, затем поднял голову. — Вот дерьмо, и сегодня ясно будет. Если истребителей не дадут — тяжеленько придется.

Он прервался, старший лейтенант почтительно помалкивал, не желая нарушать сосредоточенность старшего по званию.

— Значит, слушай меня внимательно, старший лейтенант Петров, — решительно сказал комбат. — Война есть война, случиться может всякое. В случае моей гибели или ранения командование батальоном переходит к тебе. Не спорь, с комиссаром я это уже обсудил, он согласен. Официально все это оформлять некогда, просто примешь батальон — и все.

Туман вползал на поляну, в белесой дымке танки казались сказочными чудовищами, на броне выступала роса. Мгла стало прозрачней, звезды, бледнея, исчезали одна за другой.

— Светает, — прошептал Петров.

Шелепин посмотрел на часы, затем снова на небо, кивнул:

— Пора. Поднимай людей.

* * *

Сидя в своем КВ, комбат слегка довернул башню, разглядывая в прицел Ребятево. В бою Шелепин обычно садился на место наводчика, поскольку обзор оттуда был лучше, а воевать, высунувшись по пояс из башни, майор не любил, тем более что, в отличие от «тридцатьчетверки», круглый люк КВ защиты от пуль не давал. Впрочем, смотри не смотри — поле перед деревней было по-прежнему затянуто туманом. С одной стороны, это давало возможность скрытно выдвинуть батальоны на рубеж атаки. С другой — наступать в таких условиях было неприятно. В этот раз с танками шли не разведчики, а саперы — перед деревней немцы выставили мины. Но в таких условиях думать придется прежде всего о том, чтобы не потоптать собственную пехоту. Комбат слегка нервничал, из головы не шел утренний разговор с Тихомировым. Комдив вызвал Шелепина к радиостанции примерно в шесть утра, голос старого товарища был напряженным:

— Юра, слушай меня внимательно. Наша задача слегка меняется — мы обязаны не просто взять Валки и Ребятево. Дивизия должна захватить деревни и, продолжая наступление, выйти к железной дороге. Командиры полков уже поставлены в известность. Так что не давайте им опомниться, выбьете из деревни — начинайте преследование.

— Какого черта, — комбат ничего не понимал. — Почему ты мне это говоришь сейчас? Где приказ на наступление?

— Приказы отданы командирам полков, — повторил Тихомиров. — Ты выступаешь в качестве усиления, ваш батальон придан командиру 732-го. Конец связи.

Это было очень странно. В изменении задачи не было ничего необычного, но то, что полковник вдруг вздумал сообщать это командиру танкового батальона лично, да еще сделал это в эфире, открытым текстом, не укладывалось ни в какие рамки. Это было не похоже на комдива, и майор нервничал. Однако приказы не обсуждаются, и не его, Шелепина, дело — подвергать сомнению решения командира 328-й, на то у Тихомирова имеется комиссар. Сейчас надлежало думать о выполнении задачи. Ребятино было небольшой деревней, гораздо меньшей, чем Воробьево, но теперь немцы знают, с кем имеют дело, и наверняка подготовились лучше. Комбата в основном беспокоили мины и авиация, серьезной проблемой могла стать также потеря связи с танками батальона. Радист Петрова сумел наладить станцию, но у пяти других радийных танков радио работало с перебоями. 71-ТК-З была довольно капризной радиостанцией и от сотрясения легко выходила из строя, а в том, что в ближайшие часы им придется здорово потрястись, комбат не сомневался.

Первая и вторая роты батальона должны были поддерживать атакующие батальоны 732-го полка, третью, в которой осталось всего два танка, Шелепин оставил при себе. Обдумав свои действия в бою за Воробьево, майор пришел к неутешительному выводу: бросившись очертя голову в бой, он в какой-то момент утратил контроль над ротами Петрова и Иванова, при этом фактически взяв под свое командование танки Бурцева. На этот раз он останется во втором эшелоне, рядом с КП нового командира 732-го, и будет руководить действиями своих танков оттуда, а в случае необходимости сам поведет в атаку резерв. Беляков решил идти в бой с Петровым, в роте которого после вчерашнего боя осталось четыре машины. Комиссар был умелым и храбрым танкистом, но очень плохим командиром, он хладнокровно и умело дрался, но вряд ли смог бы руководить действиями хотя бы роты. К счастью, Беляков прекрасно сознавал этот свой недостаток, в полководцы не лез и был готов воевать под началом старшего лейтенанта как простой командир экипажа.

Солнце поднялось выше, и туман начал рассеиваться, выпадая росой на траву. Комбат посмотрел на часы — до начала артподготовки оставалось две минуты. Потянулись томительные мгновения. Несмотря на то, что он был готов к этому, грохот орудий артиллерийского полка заставил майора вздрогнуть. Три четверти пушек и гаубиц дивизии обрушили на Ребятево шквал железа, и, глядя в бинокль, как снаряды разносят дома, рубят деревья, поднимают столбы земли и пламени, Шелепин надеялся только, что жители успели покинуть село. Батальоны при поддержке танков двинулись в атаку, не дожидаясь окончания обстрела, и преодолели половину расстояния до Ребятева, когда гитлеровцы открыли ответный огонь. Во вчерашнем бою немцы потеряли значительную часть своего артиллерийского парка, и, похоже, подтянули к деревне все, что осталось. Среди наступающих цепей выросли кусты разрывов, и почти сразу же продвижение остановилось, бойцы стали залегать.

Когда человек в первый раз попадает под артиллерийский обстрел, он инстинктивно бросается на землю. Это кажется естественным — сжаться, спрятаться за любую кочку, любой бугорок, пропустить над собой смертоносный вихрь осколков. Мало кто сможет в таких условиях сохранить ясность ума, понять, что, лежа под обстрелом, можно только приблизить свою смерть. Рано или поздно снаряд ударит рядом, и тогда от него уже ничто не спасет. Но если встать и побежать вперед, можно проскочить обстреливаемое пространство, потому что даже самым лучшим артиллеристам нужно время, чтобы перенести огонь. Однако, даже осознав это, надо еще суметь взять себя в руки и, подавив инстинкт самосохранения, подняться, забыть о том, что над тобой свистят куски железа, каждый из которых может убить на месте.

Сейчас, под немецким огнем, красноармейцы, что еще вчера бешено дрались, выбивая врага из Воробьева, падали, вжимая лица в землю, закрывая головы руками. Кто-то даже начал окапываться, словно наспех вырытая малой саперной лопаткой ямка могла защитить от 105-мм снаряда. Танки, не заметив, что пехота больше не следует за ними, продолжали двигаться вперед. Бешено выматерившись, комбат вызвал Петрова и Бурцева и приказал остановиться и отойти к пехоте. Пятясь, машины начали отползать к лежащим красноармейцам, один из легких танков внезапно замер и вспыхнул, подожженный противотанковой пушкой. Из раскрытого люка горящего Т-26 вывалился огненный клубок, упал и принялся кататься по земле, пытаясь сбить пламя. В ярости Шелепин выскочил из КВ и подбежал к командиру полка. Молодой, лет тридцати, майор-пехотинец кричал в трубку полевого телефона, требуя подавить или хотя бы ослабить огонь немецкой артиллерии, рядом телефонист монотонно вызывал какую-то «Сосну». Капитан с раскрытой полевой сумкой что-то приказывал бойцу в грязном запыленном обмундировании, видимо, связному, наблюдатели корректировали огонь артиллерии, кто-то уже докладывал о потерях. Штаб работал, но переломить ситуацию не мог, и комбат понял, что, если попытается вмешаться, его просто пошлют подальше. В отчаянии он поднял к глазам бинокль и вздрогнул: вдоль лежащей цепи шли два командира. Первый, судя по всему, мужчина не маленький, сжимал в руке то ли саблю, то ли шашку. Второй, невысокий рядом с товарищем, шагал следом, то и дело наклоняясь к бойцам.

— Асланишвили и Гольдберг людей поднимают! — крикнул кто-то с восхищением.

Цепь уже вставала, комбат с комиссаром повернулись и, не пригибаясь, зашагали к деревне. Шелепин дернулся было, чтобы приказать Петрову нагонять пехоту, но, похоже, тот сам заметил, что ситуация изменилась, — танки тоже двинулись с места. Одна из «тридцатьчетверок» вырвалась вперед, набирая скорость, и внезапно под ее правой гусеницей ударил взрыв. Командир танка то ли забыл про минное поле, то ли посчитал, что проскочит, но подорвался на фугасе, и машина встала, накренившись на правый борт. Остальные, подойдя к границе разведанного ночью заграждения, остановились и открыли огонь по окраине поселка, что была в каких-то трехстах метрах от них. Вперед вышли, вернее, выползли, саперы и принялись снимать мины. Немецкие пулеметы, до поры молчавшие, в расчете, как видно, подпустить русских поближе, открыли бешеную стрельбу, в ответ танки перенесли огонь, пытаясь уничтожить пулеметные гнезда. Саперы несли потери, но продолжали работу, прокладывая дорогу для танков. Загорелся еще один Т-26, в этот раз экипаж успел вылезти прежде, чем пламя охватило машину. Наконец в заграждении были сделаны два прохода и в них тут же рванулись две «тридцатьчетверки». Проскочив минное поле, они сбавили ход, дожидаясь пехоты. Но расчищенные участки были слишком узки, и пехотинцы, сгрудившиеся перед ними, стали отличной целью для немецких пулеметчиков. Под плотным огнем бойцы снова залегли, пропуская вперед танки, но те, в свою очередь, не могли идти в деревню без пехотного прикрытия. Положение ухудшалось с каждой минутой, немцы принялись закидывать лежащий батальон минами, еще немного, и люди не выдержат, станут отползать назад, а затем начнется неуправляемое бегство. Шелепин едва сдерживался, чтобы не прыгнуть в танк и не пойти туда, где топтались на месте батальоны 732-го полка. Действовать, пусть даже без надежды на успех, было легче, чем стоять и смотреть.

И снова первым поднялись комбат и комиссар. Немцы выставили вперемешку противотанковые и противопехотные мины, но у них было слишком мало времени, и плотность заграждения была не слишком высокой. Похоже, Асланишвили понял это, как и то, что его батальон вот-вот дрогнет и побежит. Присущая осетинам склонность к риску, честь горца, кавалериста, в сочетании с трезвым расчетом профессионального военного, ясно говорили ему, что подними он людей и заставь идти вперед, они понесут потери, но ворвутся в село. Если же бойцы останутся лежать, погибнет куда больше народу, полк откатится назад, и все придется начинать с начала. К тому же, усмехнулся про себя капитан, вряд ли его великий земляк одобрил бы такое поведение. Встав во весь рост, комбат достал из кармана трубку и, выждав момент между двумя разрывами, громко спросил у поднимающегося Гольдберга:

— Валентин Иосифович, дорогой, огоньку не найдется?

Пуля сбила с Гольдберга фуражку, он нагнулся, поднял ее и, отряхнув от пыли, нахлобучил на перевязанную голову.

— Извини, Георгий — также громко ответил комиссар. — Спички где-то посеял.

В двадцати метрах от них одна за другой разорвались четыре мины.

— Пристреливаются, — крикнул Асланишвили. — Слушай, я у них пойду огня попрошу.

Он ткнул шашкой в сторону деревни.

— Вместе пойдем, — сказал бледный Гольдберг и шагнул вперед.

На глазах у своих бойцов комбат и комиссар пошли через минное поле. Со стороны это могло показаться изощренной попыткой самоубийства, но, несмотря на весь свой авантюризм, капитан всегда рисковал обдуманно. Немцы ставили мины в спешке и не имели времени замаскировать их как следует, поэтому, если смотреть под ноги, подрыва можно было избежать. Они прошли метров десять, когда сзади чей-то молодой голос проорал с истеричной веселостью:

— Чего лежим, Красная Армия? Комбат один село возьмет!

И следом уже кто-то из командиров крикнул:

— Ба-таль-ё-о-он! За Родину! — окончание приказа съел разрыв снаряда, но дело было сделано.

Второй батальон поднялся вслед за своим командиром и бросился вперед. Сразу же пошли подрывы, то тут, то там человек наступал на едва заметный бугорок, и его, убитого или искалеченного, отбрасывало в сторону. Но батальон уже поймал кураж, на какие-то минуты люди забыли страх смерти и бежали вперед, перескакивая через раненых, стараясь идти по следам удачливых. Асланишвили понимал, что такое состояние продержится недолго, и стремился использовать его до конца. Занеся шашку, словно собираясь рубить с коня, он несся вперед, уже не глядя под ноги. Гольдберг, как и капитан, положившийся на удачу, с трудом поспевал за ним. Танки, преодолевшие наконец минное поле, снова разворачивались в линию, пехота, нагнав тяжелые машины, бежала рядом.

Шелепин вернулся в КВ и попытался вызывать Бурцева, но в наушниках был слышен только треск разрядов — то ли у командира второй роты срубило осколком антенну, то ли вышла из строя радиостанция. Зато Петров отозвался сразу и сквозь грохот пулемета бодро доложил, что его рота потерь не имеет и вместе с пехотой продвигается к Ребятину. Майор уже и сам видел в бинокль, что танки подошли к крайним домам уже чуть ли не на сто метров. Сбросив скорость, танкисты пропустили вперед пехотинцев и, стреляя с коротких остановок, поддерживали их, расстреливая дома, в которых засели немцы, и поливая из пулеметов дворы, огороды, сады. Артиллерия дивизии перенесла огонь в глубину немецких позиций, вступив в огневую дуэль с немецкими орудиями, а к деревне уже неслись четыре конные запряжки с полковыми пушками. Получив приказ поддерживать свою пехоту «огнем и колесами», артиллеристы 732-го полка быстро собрали орудия и теперь галопом мчались к деревне, стремясь как можно быстрее преодолеть открытое пространство…

* * *

Прислонившись к стене только что отбитой избы, Асланишвили слушал доклад своего начштаба, пока санитар-инструктор батальона перевязывал капитану простреленную руку. Комбат про себя полагал, что дешево отделался — пуля прошла через мякоть левого предплечья. Принимая во внимание их с комиссаром выходку, можно было ожидать как минимум оторванной ноги или тяжелого ранения. А тут — царапина, из-за которой (если, конечно, рана не воспалится) можно даже строй не покидать. Тем временем выяснилось, что захват одной окраины еще не означает взятия всего села. Ребятино состояло из трех параллельных улиц, вдоль которых чуть ли не на полкилометра вытянулись дома. Фактически батальон занял восточную, самую короткую из улиц, отделенную от остального села широким пустырем и какими-то строениями. Немцы не слишком сильно цеплялись за нее — как только батальон с криком «урра!» приблизился к домам на сто метров, они, за исключением небольшого заслона, в полном порядке отступили в глубь деревни.

Рядом с комбатом присел на колено Гольдберг и принялся менять магазин в автомате. Вставив новый, он передернул затвор и осторожно выглянул из-за угла. Пулеметная очередь выбила щепки из бревен, заставив комиссара отшатнуться.

— Метров сто, не больше, — пробормотал он — Что-что, а пулеметы у них хорошие.

— Вы бы фуражку на пилотку сменили, товарищ комиссар, — заметил начштаба. — А то выделяетесь уж очень.

— И не подумаю, — возмутился Гольдберг, — сперва фуражку, потом орден, а дальше что, звезду с рукава спарывать?

— Хватит вам, — сказал комбат и повернулся к начальнику штаба: — За танкистами послали?

— Так точно, — ответил тот. — Да вон они.

Три танкиста, один из которых держал в руках танковый пулемет, пригибаясь, перебежали двор и упали рядом с комбатом.

— Здравствуй, Вано! — протягивая руку, широко улыбнулся Асланишвили.

— Здорово, Жора! — Петров крепко пожал твердую, широкую ладонь комбата и повернулся к своим спутникам: — А это — наш комиссар, товарищ Беляков, прошу любить и жаловать. И мой радист, сержант Безуглый.

— Я у их благородий телохранитель, — немедленно влез наглый москвич.

Гольдберг и начштаба удивленно посмотрели на танкистов.

— Три наряда, — прошипел старший лейтенант, понимая, что краснеет.

— А что такого? — сделал удивленное лицо сержант. — То вы наган в танке забудете, то товарищ комиссар начнет бесстрашие проявлять. Как и успеваю вас своей широкой спиной закрыть…

Беляков как-то странно хрюкнул.

— Сашка, убью! — рявкнул Петров, чувствуя, что уши пылают, угрожая поджечь танкошлем.

Асланишвили громко расхохотался, Беляков, уставший сдерживать смех, последовал его примеру, даже Гольдберг позволил себе сдержанно посмеяться.

— А почему спиной, а не грудью? — выдавил комбат.

— Грудью страшно, — с убийственно серьезным лицом пояснил Безуглый.

Отсмеявшись, капитан вытер слезы. Напряжение, свернувшееся в груди тугой пружиной, куда-то ушло.

— Слушай, где ты такого откопал? — спросил осетин.

— Это опытный образец, — мрачно ответил комроты-1. — В серию не пошел, слава богу.

— Очень интересно, — улыбнулся Гольдберг. — А не могли бы, товарищ Безуглый, вот за этим углом посмотреть, пока мы тут совет держать будем. Только осторожно, у них там пулеметчик, все никак засечь не можем.

— Есть! — сержант отдал честь и зачем-то стащил с головы танкошлем.

Прежде чем Петров успел что-то сделать, радист лег на живот, высунулся из-за угла и дал короткую очередь из ДТ. В этот раз немецкий пулеметчик словно с цепи сорвался, выпустив, наверное, патронов тридцать.

— Ффух, — помотал головой сержант, не обращая внимания на обалдевшие взгляды командиров. — Пятый дом от колодца вправо, там он, из подвала бьет, сволочь. Я уж думал — мне кранты.

— За пулемет спасибо, — усмехнулся Гольдберг и внезапно посерьезнел. — Но не стоит рисковать жизнью только для того, чтобы на вас обратили внимание.

— Есть, — теперь покраснел уже сержант.

Послышался знакомый противный свист, и перед домом разорвалась мина, через двадцать секунд вторая легла на огороде. Глаза Асланишвили расширились.

— «Вилка»! — заорал, вскакивая, капитан. — Бегом отсюда.

Подхватив шашку, он бросился через двор к сараю, за ним, ни о чем не спрашивая, подхватились остальные. Они едва успели перескочить забор, как третья мина хлопнула посреди двора, хлестнув осколками на все четыре стороны.

— Сейчас начнут минами сыпать, — раздраженно сказал капитан. — Ну, товарищи танкисты, какие будут предложения? Мы обязаны отбить Ребятино не позднее чем к часу дня.

— А какие тут могут быть предложения? — Петров тяжело дышал не столько из-за пробежки, сколько от нервного напряжения. — Будем действовать, как в Воробьево, тем более что больше нам ничего не остается. У нас сейчас в ротах пять «тридцатьчетверок» и четыре легких танка…

Серия мин легла в пятнадцати метрах от них, осколки высекли деревянную труху из забора. Подождав, пока осыплются поднятые взрывами комья земли, старший лейтенант продолжил:

— Сами по себе мы здесь ничего не сможем…

— Может быть, распределить танки по взводам? — предложил Асланишвили.

Мины продолжали падать с удручающей регулярностью.

— Смысла нет, — покачал головой Петров, — это все равно что одним пальцем тыкать. Бить нужно кулаком, — он для наглядности показал очень грязный кулак. — Два танка, орудие и взвод пехоты — вот такой группой можно воевать.

— Времени на слаживание нет, — пробормотал Гольдберг.

— Нам главное, чтобы вы от нас не отстали, — ответил старший лейтенант.

* * *

Но к часу дня Ребятино взять не удалось. Две улицы разделяли какие-то триста шагов, но сил пройти их у второго батальона не было. Ужасающая плотность огня немецких пулеметов, противотанковых и пехотных орудий обрекала на неудачу всякую попытку проскочить обстреливаемое пространство. Гитлеровцам удалось подбить одну из «тридцатьчетверок», сперва повредив ей несколькими выстрелами гусеницы, затем пробив снарядом ствол пушки; танкисты покинули машину через люк в днище. Обездвижив и обезоружив танк, фашисты методично добили его, всадив две кумулятивные гранаты в моторное отделение. Дизельное топливо поджечь сложнее, чем бензин, но когда оно разгорается, потушить его почти невозможно. Асланишвили попытался проскочить пустыри под прикрытием дыма, но немцы, тщательно спланировавшие оборону деревни, продольным огнем прижали пехоту к земле.

Когда «тридцатьчетверка» Нечитайло с десятком красноармейцев сумела прорваться на ту сторону, против них бросили саперов с огнеметами. Закопченный танк украинца пришел назад, из пехотинцев никто не вернулся. Батальон поднимался в атаку дважды, и каждый раз отходил, захлебываясь кровью, сгорел Т-26 Кононова, одна из полковых пушек была разбита прямым попаданием немецкого снаряда. Первый батальон, пытавшийся обойти село при поддержке танков Бурцева, понес тяжелые потери и откатился назад. Подкрепление, посланное командиром полка, отчаянным рывком пробилось через ничейную полосу. Немцы немедленно контратаковали, забрасывая красноармейцев гранатами, выжигая огнеметами. Немецкие пулеметчики стреляли, положив ствол пулемета на плечо второго номера, их огонь сметал любое сопротивление. Не в силах держаться, уцелевшие бойцы отошли к крайним домам, вынося раненного в грудь начштаба второго батальона. Асланишвили, снова утративший хладнокровие, собрался лично возглавить атаку, бросить в бой все силы, но комиссар успел удержать бледного от ярости осетина от самоубийственного штурма.

В деревне разгорались пожары, но, несмотря на огонь и удушливый дым, ни одна сторона не собиралась уступать. Отбив третью атаку, немцы сами перешли в наступление, пытаясь на плечах отступающих бойцов ворваться на окраину, но были остановлены огнем танков и «максимов» пулеметной роты. В 14.30 командир 732-го полка доложил Тихомирову, что выполнить поставленную задачу не может, и комдив приказал прекратить атаки и закрепиться на достигнутых рубежах. Танкам было приказано отойти на сборный пункт для перегруппировки.

Уцелевшие семь танков первой и второй рот снова пересекли минное поле по своим следам. По пути Беляков со своим экипажем подцепил на буксир подорвавшуюся «тридцатьчетверку», рассудив, что даже если Евграфыч не сможет восстановить машину, то, по крайней мере, снимет что-нибудь на запчасти. Выйдя к лесному массиву, танкисты собрались было маскировать свои машины, но Петров приказал сменить расположение, и танки, пройдя по лесу полтора километра, встали на северной опушке. На вежливый вопрос комиссара, какого черта он гоняет машины туда-сюда, старший лейтенант, тщательно подбирая слова, объяснил Белякову, что, бегая по полю сперва в бой, потом из боя, батальон так наследил гусеницами, что теперь даже круглый дурак сможет сообразить, где располагаются советские танки. Комиссар кивнул и предложил закурить. Петров, на которого вдруг навалилось все напряжение прошедшего боя, в ответ предложил сесть, и комиссар вместе с комроты-1 шлепнулись на землю, прислонившись спинами к стволу сломанной танком сосны. Папиросы у Белякова были паршивые, но сейчас это было неважно, оба молча дымили, думая каждый о своем.

— Ты так и не смог комбата вызвать? — спросил комиссар.

Рядом загрохотал кувалдой Нечитайло, пытаясь выбить сердечник бронебойного снаряда, заклинивший погон башни, — машина украинца вышла из боя с орудием, развернутым к левому борту, и до сих пор пребывала в таком состоянии.

— Нет, товарищ батальонный комиссар, — Петров выпустил длинную струю дыма.

Перед его внутренним взором стоял танк покойного Кононова, вспыхнувший от попадания снаряда, но продолжавший идти вперед, пока не врезался в избу и не похоронил себя под грудой бревен.

— Он вызвал меня, сообщил, что идет на поддержку батальона 717-го полка, потом связаться с ним не удалось.

— Это на него не похоже, — Беляков нервно затушил окурок. — Он же вечно во все лезет, всегда справляется, как там у кого…

— Наверное, рация неисправна, — пожал плечами Петров. — Или антенный ввод раскурочило.

— Товарищ батальонный комиссар! — донеслось от «тридцатьчетверки» Белякова. — Вас штаб дивизии вызывает.

Комиссар вскочил и, подбежав к танку, нырнул в люк мехвода. Комроты-1 остался на месте; запрокинув голову, он смотрел в синее небо. Высоко над лесом прошли три истребителя — все авиационное прикрытие дивизии. Он прикрыл глаза, подставляя лицо прохладному осеннему ветру. В паре километров бухало, грохотало, там продолжалась война, но здесь на краткий миг стало тихо, и старший лейтенант ловил мгновения этой тишины. Что-то закрыло свет, и Петров открыл глаза — перед ним стоял Беляков. Бросив взгляд на лицо комиссара, комроты подскочил как ужаленный.

— В чем… — его голос сорвался, он сглотнул. — В чем дело, товарищ батальонный комиссар?

— 717-й понес тяжелые потери, — просипел комиссар. — Наступление остановлено.

— А что наши? — упавшим голосом спросил Петров.

Комиссар зачем-то снял танкошлем, снова надел, затем вытер лицо рукавом.

— Два танка уничтожено, — безжизненным голосом ответил Беляков. — Не подбито, а именно уничтожено. Третий получил тяжелые повреждения, какой именно, мне не сказали. Что с Шелепиным — неизвестно.

— Какой именно танк поврежден? — хрипло спросил старший лейтенант. — Какой?

— Не знаю, — комиссар, пошатнувшись, оперся о дерево.

Петров бросился к своему танку.

— Осокин, заводи! — крикнул он на ходу.

— Иван, стоять! — рявкнул комиссар.

Комроты обернулся. Вокруг, почуяв неладное, собирались танкисты.

— До выяснения всех обстоятельств ты исполняешь обязанности командира батальона, — громко сказал Беляков. — Юра… Майор Шелепин должен был поставить тебя в известность.

Члены экипажей переглядывались, не понимая, что происходит.

— До выяснения всех обстоятельств командовать должен старший по званию. Вы должны командовать, товарищ батальонный комиссар! — крикнул Петров.

Комиссар шагнул к старшему лейтенанту и вдруг, схватив его за ворот комбинезона, подтянул к себе так, что тот волей-неволей должен был смотреть Белякову в глаза. Комроты вздрогнул — во взгляде несокрушимого политрука стояло такое горе, что хотелось отвернуться.

— В чем дело, Иван? — каким-то спокойным, до дрожи обыденным голосом спросил Беляков. — Боишься ответственности?

— Нет, но… — начал было Петров, но осекся.

— Нет? Тогда в чем дело? — повторил комиссар. — Ты знаешь, я командовать не могу. Что с комбатом, неизвестно…

При этих словах люди зароптали.

— Если сейчас будет приказ, кто поведет нас в бой? — не обращая внимания, продолжил Беляков. — Фактически ты уже командуешь батальоном, ты приказал перебазироваться, ты приказал маскировать машины, у тебя есть боевой опыт, для остальных это первый бой, в конце концов, ты после меня — старший по званию. Тебе что, нужен письменный приказ?

Петров скосил глаза на крепкий, костистый кулак, сжимавший черный брезент комбинезона. Перехватив его взгляд, комиссар убрал руку.

— Есть, — вздохнул старший лейтенант. — Есть принимать командование.

— КВ комбата! — раздался дикий вопль с кромки леса. — Задом идет!

Резко развернувшись, Петров бросился к опушке, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки. В трехстах метрах от леса, кормой вперед, по полю полз тяжелый танк, башня машины была развернута вправо. КВ шел странным, пьяным зигзагом, то и дело меняя курс.

— Да что с ним такое, — выдохнул Беляков, комроты и не заметил, когда тот успел его догнать.

Не раздумывая, Петров бросился к танку комбата, за ним последовали остальные. Когда до танка оставалось метров сто, тяжелая машина, в очередной раз дернувшись влево, съехала кормой в какую-то ложбинку, и мотор почти сразу заглох. Задыхаясь, старший лейтенант подбежал к КВ и уже собирался лезть на башню, как откинулся люк механика и оттуда выполз невысокий, узкоплечий танкист, в котором старший лейтенант с трудом узнал водителя комбата. Перевалившись на крыло, мехвод скатился на землю и встал на четвереньки. Комиссар, оттолкнув Петрова, опустился на колено рядом с танкистом и осторожно тряхнул за плечо. Водитель, подняв залитое кровью лицо, посмотрел мутными глазами и прохрипел:

— Башня… В башню попали, смотрите там…

Он упал на бок, и его вырвало. Петров взлетел на башню и попытался открыть люк, но тот был заперт изнутри. Старший лейтенант в отчаянии осмотрелся, прикидывая, чем можно поддеть крышку, и уже понимая, что это бесполезно — запор делался как раз для того, чтобы экипаж, закрывшись в танке, был надежно защищен от вражеских пехотинцев.

— Командир! — крикнул снизу невесть откуда взявшийся Осокин. — Командир, давай я изнутри!

— Делай, Вася! — кивнул комроты.

Щуплый водитель нырнул в люк, из танка донеслась возня, потом приглушенный вскрик. Некоторое время было тихо, потом послышался шум, словно свалилось что-то тяжелое, и вслед за тем раздались яростные удары по металлу. Сунув голову в люк водителя, Петров услышал, как Осокин дико, безостановочно матерится. Наконец удары прекратились, крышка приподнялась, и водитель крикнул изнутри:

— Открывайте! Открывайте, мать вашу, у меня сил не хватает!

Нечитайло, забравшийся на башню вслед за старшим лейтенантом, ухватил крышку обеими руками и, багровея от натуги, со скрипом передвинул в верхнее положение. Прямо под люком Петров увидел чьи-то плечи и наклоненную вперед голову в танкошлеме.

— Тяните! — донеслось задушено откуда-то снизу. — Тяните, я его долго не продержу! Осторожно, он еще жив!

Вздрогнув от этого «еще», старший лейтенант наклонился над люком и подхватил раненого под руку, Нечитайло взялся с другой стороны. Танкист застонал.

— Осторожненько, Петя, осторожненько, — скороговоркой сказал комроты. — На «три» начинаем медленно тянуть.

— Поднимайте, — прохрипел из танка Осокин.

— Раз, два, три, пошли! — скомандовал старший лейтенант.

Медленно, стараясь не потревожить раненого, они потянули его вверх. Когда плечи танкиста оказались снаружи, его голова откинулась назад, и Петров увидел залитое кровью, изуродованное лицо комбата.

— Брезент, брезент расстелите, сволочи, — заорал через плечо Нечитайло.

На броню уже лезли танкисты, комбата бережно, передавая с рук на руки, опустили на землю, где Турсунходжиев со своим водителем, таким же черноволосым и черноглазым, уже расстелили сложенный вдвое брезент. Из танка вылез бледный, перемазанный кровью Осокин и сел на край люка.

— А остальные? — спросил Петров, уже понимая, что услышит в ответ.

— Убиты, — хрипло сказал водитель. — Радисту голову снесло…

Шелепина уложили на грубую материю, подсунув под голову чью-то свернутую гимнастерку. Беляков, разрывая пакет первой помощи, склонился над другом, осторожно сдвинул заскорузлый от крови танкошлем. Комбат был ранен в голову, над правым виском, и в грудь, пробитый комбинезон намок от крови. Выдернув из-за голенища финку, комиссар разрезал комбинезон и гимнастерку и вздрогнул — осколок пробил ребро и вошел в легкое, при каждом хриплом вздохе из раны выплескивало алым. Осторожно работая ножом, Беляков располосовал на груди Шелепина комбинезон и гимнастерку.

— Приподнимите его, только осторожно, — сквозь зубы, сказал комиссар.

Он быстро и аккуратно перевязал рану, затем принялся бинтовать голову. Внезапно комбат открыл почерневшие от крови глаза и, узнав друга, улыбнулся разбитыми губами.

— Ми… Миша, — прошептал он.

— Молчи, тебе нельзя говорить, — отозвался комиссар, разрывая второй пакет.

— Петров… Где? — еле слышно спросил Шелепин.

— Иван! — не оборачиваясь, крикнул комиссар.

Старший лейтенант склонился над комбатом.

— Ваня… принимай… батальон… — прохрипел майор.

— Есть! Есть! — ответил комроты-1, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы.

— Сперва… Иванова… — продолжал Шелепин, и молодой командир понял, что тот пытается рассказать об их последнем бое. — Потом второго… Потом нам… врезали. Два раза…

— Я понял, товарищ майор, — сказал Петров, надеясь, что голос у него не дрожит. — Вы лежите, вам не нужно разговаривать!

— Слу… шай… Что-то… там у них… Сразу насквозь… Что-то… — он закрыл глаза.

Беляков закончил бинтовать рану и, поднявшись, назначил пятерых танкистов, которые должны были вместе с ним нести комбата.

— Ваня… — чувствовалось, что Шелепин говорит с трудом, превозмогая боль. — Вы деревню… взяли?

— Так точно, — соврал Петров.

— Хоро… шо.

Майор открыл страшные, налитые кровью глаза и очень тихо шепнул:

— Нагнись.

Петров склонился еще ниже, повернув голову так, чтобы комбат говорил ему прямо в ухо.

— Письмо… В кармане… — прохрипел Шелепин. — Мишка — дурак… Надеюсь, не отправишь. Только если… Его тоже.

Он снова закрыл глаза. Петров торопливо ощупал карманы комбинезона и в левом нашел треугольник, по краю намокший красным. Адрес был написан рукой комиссара, и старший лейтенант торопливо сунул письмо в нагрудный карман.

— Поднимайте, — скомандовал старший лейтенант. — Петро, как донесете, клади его к себе на моторное и вези в медсанбат, быстро!

— Так, товарищ командир, — огромный украинец беспомощно пожал плечами, — хиба ж я знаю, куды…

— Спросишь у пехоты, не маленький, — жестко ответил Петров. — Если надо, хоть кого к себе в танк волоки, пусть дорогу показывают. И там — чтобы сразу на стол, к доктору, никакой очереди, понял?

— Есть! — вытянулся Нечитайло и побежал к лесу.

Танкисты осторожно подняли комбата и мелким, семенящим шагом понесли к опушке. Петров обошел КВ и склонился над мехводом комбата, который сидел, привалившись к гусенице.

— Танк вести сможешь? — спросил он, глядя в помутневшие глаза танкиста.

— Нет… — запнулся водитель. — Не могу, товарищ командир… Руки ослабели, трясутся, не смогу.

Руки его, бессильно лежащие на коленях, действительно мелко дрожали.

— Тогда садись на место радиста, будешь показывать. Вася! — повернулся он к Осокину.

Глаза водителя расширились:

— Там же… Витьке же…

— Положите его на днище, — спокойно сказал старший лейтенант. — Танк бросать нельзя. Вася, справишься?

— Нужно справиться, — юный мехвод закусил губу, глаза его были холодными и тусклыми, как вчера у Безуглого.

— Передачи там… — глухо сказал водитель. — Там большая сила нужна.

— Справлюсь, — повторил Осокин.

* * *

Когда они привели КВ в расположение батальона, руки Осокина гудели от напряжения. «Тридцатьчетверка» и сама была непростой машиной, но она не шла ни в какое сравнение с чудовищным зверем Кировского завода. Шестисотсильный дизель едва тянул огромную машину; для того чтобы переключить передачи, приходилось останавливаться. Водитель с растерянностью понял, что вряд ли сможет управлять тяжелым танком на поле боя.

Придавленные ранением комбата и тяжелыми потерями, танкисты сидели у своих машин, на лицах людей читались растерянность и отчаяние. Они были уверены, что в бою КВ неуязвим, но немцам все-таки удалось его подбить. Если враг так легко расправился с тяжелым танком, то что будет с остальными? Петров спрыгнул на землю и обошел без малого пятидесятитонную махину спереди. Он легко обнаружил пробоины: первый немецкий снаряд ударил в шаровую установку курсового пулемета, выломал ее, убил радиста и застрял в боеукладке, которая каким-то чудом не сдетонировала. Второй пробил лоб башни, уложив наводчика и кормового стрелка и ранив осколками Шелепина. Петрову приходилось видеть такую картину, и теперь он точно знал, чем подбили танк комбата. Тем временем из КВ достали убитых и тут же принялись копать могилы. Со СПАМа подъехал на трофейном мотоцикле Евграфыч. Он уже знал о ранении комбата, и оттого лицо его, и в обычные дни довольно унылое, сделалось особенно мрачным. Осмотрев подорвавшуюся на мине «тридцатьчетверку», он долго ругался на слепошарых щенков, затем на идиотов, которые вытаскивают танк на катках, оставив гусеницу черт знает где, и, наконец, подвел итог: два дня работы — и машина пойдет в бой. Затем настала очередь КВ. Техник-лейтенант долго возился в башне, наконец вылез и начал тщательно вытирать ладони ветошью. Эта внезапная аккуратность человека, руки которого были навечно черны от въевшегося масла, объяснилась тут же: Евграфыч отбросил покрасневшую тряпку, и Петров понял, что командир ремонтников оттирал с рук чужую кровь.

— Пушка жива, — глухо сказал Рогов. — Но насчет маски я не уверен. Мы, конечно, подварим, но больше чем на пять-шесть выстрелов ее не хватит, да и то сильно ствол задирать не рекомендую. Рация вдребезги. Двигатель и трансмиссия вроде бы нормально. Кто на нем пойдет?

— Не знаю, — ответил старший лейтенант.

Техник положил руку на загнутое, иссеченное осколками крыло, и вдруг погладил машину, словно живую.

— Большой зверь, — мягко сказал он. — Тяжелый. Это тебе не в БТ рычаги дергать. Его понимать нужно, чуть что — фрикционы сожжешь или дизель заклинит, фильтры-то у него ни к черту.

Он посмотрел на низкорослого танкиста, что стоял, опустив голову, у трех свежих могил.

— Мой тебе совет, комбат, оставь водителем Петьку, ну, сержанта Даншичева. КВ в батальоне только он знает. Он из Ленинграда, на Кировском заводе испытателем был.

— Да какой я комбат, — в сердцах махнул рукой старший лейтенант.

— Самый натуральный, — ответил Евграфыч, осматривая ведущее колесо. — Фу ты, показалось, зубец полетел, — он повернулся к Петрову. — Исполняющий обязанности командира батальона, если уж точно говорить. И вот так ручкой махать ты, сынок, брось, на тебя, между прочим, люди смотрят. А хреновый из тебя командир или нет… Так другого у нас не предвидится, в общем, товарищ старший лейтенант, как сказал бы Юра… майор Шелепин: «Кончайте терзаться глубокими внутренними переживаниями». Война идет, а вас как красную девку уговаривают!

Петров усмехнулся — действительно, выглядело это глупо.

— Ладно, Евграфыч, спасибо. В общем, мне от тебя нужен КВ к вечеру, Т-26 завтра и «тридцатьчетверка» лейтенанта Бурцева послезавтра.

Рогов крякнул:

— Ну вы, товарищ старший лейтенант, крутенько беретесь, такой темп задаете…

— А ты видишь, каким темпом у нас танки летят? — тихо спросил старший лейтенант.

Техник молча кивнул, затем встал по стойке «почти смирно», ткнул пальцами в висок и, развернувшись, побрел туда, где его перемазанная маслом, смертельно уставшая команда с лязгом, грохотом и матом приводила в чувство подбитый танк. Петров обошел КВ и пошел искать комиссара. Беляков нашелся возле машины Турсунходжиева, где он организовал что-то вроде собрания по обмену опытом. Командиры экипажей, смертельно уставшие, подавленные потерями и неудачей, вяло рассказывали, с чем им пришлось столкнуться в бою за Воробьево. Петров покачал головой: железный комиссар, как видно, думал, что разговор отвлечет людей от тяжелых мыслей, но, меряя по себе, как всегда несколько переоценил их возможности.

— Значит так, инвалидная команда, — жестко сказал он, оглядывая мрачные, потухшие какие-то лица. — Хватит штаны просиживать. Займитесь машинами, через десять минут доложить о повреждениях, наличном боезапасе, имеющемся топливе, а главное — масле. У кого завтра дизель клина даст — убью. Товарищ батальонный комиссар, мне нужно с вами поговорить.

Командиры разбрелись по машинам, комиссар и новый комбат отошли в сторону.

— Михаил Владимирович, — с ходу начал Петров, — я знаю, чем это сделано.

Он ткнул пальцем в сторону КВ и продолжил:

— Это зенитка, я видел один раз, там, еще у границы, у меня на глазах две такие сволочи за пять минут восемь танков выбили. По размеру дырки — ее снаряд. Товарищ комиссар, нужно доложить комдиву, чтобы завтра он нас по открытым полям не пускал, иначе — кранты, все, что осталось, мгновенно перестреляют, как уток.

— Думаю, Ваня, такая возможность тебе сейчас представится, — сказал, прислушиваясь к чему-то, Беляков. — Если не ошибаюсь, этот немецкий автомобильчик Тихомиров вчера присылал за Юрой.

Трофейный вездеход выехал на поляну, и адъютант комдива медленно вылез из машины. Вчера еще щеголеватый, в новеньком обмундировании, сегодня он выглядел осунувшимся, потускневшим. Зеленую командирскую гимнастерку сменила обычная, с наспех перешитыми петлицами, синие бриджи имели плачевный вид. Адъютант с минуту озирался, затем подошел к комиссару и отдал честь.

Тихомиров действительно вызывал их к себе; оставив за старшего Турсунходжиева, комиссар и комбат сели в машину. Они уже выехали из леса, когда Петров сказал младшему лейтенанту, который, одновременно с адъютантскими, выполнял обязанности водителя:

— Сверни в 717-й.

— Товарищ полковник велел ехать в штаб, — удивленно вскинулся младший лейтенант.

— Не «велел», а «приказал», — поправил Петров. — прямо в полк не надо, вон на ту горку въедешь и подождешь нас немного. Мне нужно поле боя увидеть.

Адъютант попробовал протестовать, но комиссар мягко повторил то же, что и Петров, теперь уже как приказ. Младший лейтенант пожал плечами и свернул на узкий проселок, машина проехала полтора километра и встала у подножия холма. Петров и Беляков пешком вскарабкались на вершину, и молодой комбат, взяв у комиссара бинокль, принялся рассматривать поле, на котором приняли свой последний бой остатки роты Иванова. Пути машин легко читались по хорошо заметным сверху следам. Шелепин вывел роту из ложбины и повел в атаку, увлекая за собой пехоту. Потом батальоны 717-го полка попали под обстрел, залегли, и в этот момент, хотя, возможно, и чуть попозже, немецкая зенитка, или две, открыли огонь по танкам. Закопченная «тридцатьчетверка» Иванова, судя по всему, была подбита первой, от попадания сдетонировал боекомплект, и танк лишился башни. Она лежала рядом, словно отрубленная голова — здесь никто уцелеть не мог. Второй танк дымил до сих пор, бандажи катков сгорели, машина просела, люки были закрыты. Старший лейтенант пристально осмотрел кромку леса — удар был нанесен оттуда. Опустив бинокль, он передал его комиссару.

— Бесполезно, — сказал Петров. — Они уже сменили позицию.

— Думаешь, стреляли из леса? — спросил Беляков.

— Больше неоткуда, — комбат сорвал травинку и принялся задумчиво скручивать ее в кольцо. — Ребята вперед вырвались, им первым и врезали, КВ отстал, да и броня удар все же погасила, поэтому он не загорелся. Ладно, Михаил Владимирович, поехали, а то нам комдив такой фитиль вставит…

* * *

Спускаясь вслед за Петровым, Беляков с каким-то мрачным удовлетворением подумал, что тот, похоже, уже свыкся с ролью комбата. Впрочем, сейчас ему предстояло тяжелое испытание, и хотя по той единственной встрече Тихомиров не показался комиссару самодуром, все же между старшим лейтенантом и полковником — три звания.

У штаба танкистов встретил Алексеев. Майор торопливо курил, нервно оглядываясь на вход в блиндаж, чувствовалось, что начштаба на взводе. Из глубин надежного, в три наката сооружения доносился рокочущий бас Тихомирова — судя по голосу, комдив учинял кому-то жестокий разнос:

— … я вас спрашиваю русским языком: почему остановили продвижение? Ах, вы попали под обстрел? И пехота залегла? А позвольте спросить, когда батальоны понесли наибольшие потери? Не трудитесь отвечать, я сам скажу — пока валялись на пузе посреди голого поля!

Судя по тому, что ответов не было слышно, полковник ругался по телефону.

— 717-й отошел на исходные, Василий Семенович изволят гневаться, — Алексеев пожал руку сперва комиссару, затем Петрову. — Здравствуйте, товарищи. Вы ведь… — он пристально посмотрел на старшего лейтенанта.

— Старший лейтенант Петров, временно исполняющий обязанности командира батальона — комбат вскинул руку к виску.

— А-а-а, помню, товарищ Шелепин о вас говорил, — Алексеев запнулся. — Черт, не могу так, понимаю, что он нервничает…

— Что, орет? — участливо спросил Беляков.

— Хуже, — поморщился майор. — Ходит, аки туча грозовая, выслушивает, командует коротко. Все время ждешь, когда он взорвется. А тут 717-й наступление завалил…

— Ах, танки подбили? — Тихомиров на мгновение умолк, и тут же бешено заорал: — А без танков, значит, мы уже все, не воюем? Позвольте напомнить вам, товарищ майор. Некоторые положения Боевого устава пехоты РККА, часть 2, глава 14, пункт 469: «Полк является наибольшей пехотной единицей. Он может от начала и до конца вести бой собственными силами, не рассчитывая на помощь со стороны старшего начальника и других частей»! Вы забыли об этом? Мало того, что вы не выяснили, что за противник перед вами…

Похоже, командир 717-го начал оправдываться, потому что полковник на несколько секунд замолчал и продолжил уже спокойнее:

— Вас, товарищ майор, остановили четыре пулемета и две зенитки… А вот соседи ваши в село ворвались. Задачу с вас не снимаю. Все, отбой.

Судя по звуку, комдив припечатал трубку к аппарату, вслед за тем из блиндажа донеслось:

— Семен Александрович, хватит на воздухе отсиживаться, тащите танкистов сюда, будем совещаться.

Лицо комдива было красным, на лысой голове выступили капли пота. Сдержанно поприветствовав комиссара, Тихомиров кивком прервал попытку старшего лейтенанта доложить о себе и пригласил всех к столу. В штабе находились также начальник артиллерии, начальник службы тыла дивизии, другие командиры, с минуты на минуту ожидали комиссара. Кроме того вот-вот должен был появиться Чекменев, вернувшийся из очередного поиска. Как только в блиндаж, пригнувшись, спустился Васильев, комдив хлопнул ладонью по столу и зло сказал:

— Ну-с, товарищи командиры, давайте-ка подведем неутешительные итоги этого скорбного дня. С глубоким сожалением вынужден констатировать: дивизия задачу ни хрена не выполнила…

Петров чувствовал себя очень неуютно — вокруг него крепко доставалось капитанам, майорам, подполковникам, и он напряженно ожидал своей очереди.

— Я не снимаю ответственности с себя, — гремел Тихомиров. — Я виноват, наверное, больше многих, но за это я отвечу перед командованием корпуса. А пока я хотел бы услышать ваши ответы! Начнем, пожалуй, с пушкарей. Товарищ подполковник, — обратился он к начальнику артиллерии, — может, объясните нам, почему немецкие пушки спокойно расстреливают пехоту, а наши орудия не могут их подавить? Чем занят бог войны? Почему в Ребятине наши батальоны ну вот ни на столько вашей поддержки не ощущали?

Высокий кряжистый подполковник медленно поднялся со своего места и, упершись кулаками в стол, не мигая уставился на комдива.

— А дело в том, товарищ полковник, — голос командира клокотал от ярости и обиды, чувствовалось, что он с трудом сдерживается, — дело в том, что у нас в артполку тридцать два ствола, и половина из них, извините, ровесники Октября. То, что их обозвали «образца восьмого-тридцатого года», не может изменить того факта, что современными они могли считаться разве что в Первую мировую! Прибавьте к этому ускоренный выпуск половины моих артиллеристов…

Подполковник переживал за неспособность обеспечить наступление куда больше, чем казалось комдиву, и, находясь в последнем градусе бешенства, высказывал все, что у него наболело.

— К гаубицам осталось полбоекомплекта. К дивизионным орудиям — полтора. К «полковушкам» — полтора. К сорокопяткам — два. Мы вынуждены экономить снаряды. Ситуация с минами еще хуже. Мы не имеем возможности выдерживать установленные нормы расхода боеприпасов на подавление целей! Я докладывал вам, товарищ полковник, что полк не может поддерживать наступающие войска огнем в должной мере! Черт возьми, вы ставите мне задачи, как будто у вас в дивизии — полноценный гаубичный полк! Не трехдюймовки, а стопятидесятидвухмиллиметровые! Нам следовало запросить из корпуса усиление еще вчера…

— А откуда корпус вам его возьмет? — тихо спросил Тихомиров. — Наши соседи слева продвинулись за два дня на полтора километра. Дивизия справа испытывает жесткий нажим и вынуждена перейти к обороне. Весь артиллерийский резерв сейчас там, мы должны обходиться тем, что у нас есть.

— В таком случае не обвиняйте моих артиллеристов, что они не могут сделать то, что физически невозможно! В Ребятине наши и немецкие позиции разделяло пятьдесят метров, мне что, по своим прикажете пристреливаться? — почти выкрикнул подполковник. — Если вы считаете, что я не справляюсь со своими обязанностями, — снимайте! Я пойду командиром батареи, взвода, наводчиком, в конце концов.

— Ага, — бешено зарычал Тихомиров. — А артиллерией кто командовать будет, ускоренный выпуск? Кто хочет сделать — изыскивает возможности, кто не хочет, изыскивает оправдания!

— Товарищи, товарищи! — громко крикнул полковой комиссар Васильев.

Его срывающийся, почти визгливый голос подействовал на командиров отрезвляюще. Подполковник выпрямился, опустив руки по швам, Тихомиров, еще мгновение назад смотревший зверем, словно спохватился и вытер лысину носовым платком. Комиссар, тяжело дыша, переводил взгляд с одного на другого. Наконец, собравшись с мыслями, Васильев прокашлялся:

— Товарищи, вы знаете, я — не военный, — он запнулся и немедленно поправился: — То есть я хотел сказать — не кадровый военный. И в делах армейских, как ни стыдно это признавать, разбираюсь плохо. Мое дело… Ладно, не об этом сейчас речь.

Он как-то растерянно посмотрел на Тихомирова и тихо сказал:

— Нельзя же так. Война ведь идет, люди гибнут. Столько людей гибнет! — он вздрогнул. — Я, товарищи, сегодня был в Ребятино, своими глазами видел… И раз уж мы людей на смерть посылаем, то я бы хотел… — он снова повысил голос. — Нет, как коммунист и комиссар дивизии, я требую, чтобы при этом было сделано все, чтобы снизить потери, а для этого вы должны работать вместе, а не устраивать конфликты…

При этих словах комиссара Петров почувствовал странное облегчение, и поэтому ответ комдива был для него словно ушат холодной воды.

— Я понял вас, Валерий Александрович, — спокойно сказал Тихомиров. — Но, видите ли, в чем дело, немцы тоже стремятся снизить свои потери и выполнить стоящую перед ними задачу. А дивизия обязана выполнить свою. И выполняя ее, мы обречены нести потери и посылать людей на смерть. Вам это, возможно, покажется черствостью, но если бы я думал обо всех, кто погиб сегодня, выполняя мои приказы, я бы давно уже застрелился.

Комдив прошелся вокруг стола, наконец, словно решившись на что-то, подошел к расстеленной карте.

— Я хочу, чтобы вы все осознали стоящую перед нами задачу. В тридцати километрах к юго-западу от нас, в районе Белые Дворы — Боголепово, обороняется в полуокружении одиннадцатая армия, пять стрелковых и танковая дивизия, — он показал карандашом, где именно находится армия. — В настоящий момент ее снабжение практически прервано, связь осуществляется через узкий коридор, который вот-вот перекроют немцы. Задача нашего наступления — обеспечить выход армии из окружения. Одиннадцатая будет прорываться вдоль железной дороги, именно поэтому завтра мы обязаны к этой дороге выйти и закрепиться там. Я понятно излагаю?

Командиры дружно кивнули, чувствовалось, что теперь у многих отношение к операции поменялось коренным образом.

— Если мы опоздаем — армия будет разгромлена. Уничтожена, проще сказать. И немцы, кстати, тоже это прекрасно понимают. Да, у нас маловато сил. Да, орудия устаревшие. Но нам придали целый танковый батальон, это одно говорит о том, какое значение придается нашему наступлению. Поэтому во что бы то ни стало мы обязаны выйти к железной дороге. Сегодняшний вечер и ночь мы потратим на перегруппировку, а завтра, с рассветом, возобновим наступление, — он постучал костяшками пальцев по столу. — Ребятино нужно взять любой ценой — за ним идут ровные поля и перелески, немцу негде будет зацепиться. — Он пристально посмотрел на артиллериста и продолжил: — Снаряды будут, хоть и немного, корпус обещал подкинуть к ночи полтора боекомплекта. Ваша задача, боги войны, выстрелить их так, чтобы ни один без пользы не пропал. Так, кого там черти несут? — повысил голос комдив, поворачиваясь к входу.

Брезент, заменяющий дверь, откинулся в сторону, и в блиндаж спустился невысокий, плотный человек в грязной гимнастерке без знаков различия, на поясе у человека висел нож, на плече — ППД. Человек встал по стойке «смирно» и вскинул руку к пилотке:

— Товарищ полковник, разрешите доложить…

— Конечно, разрешаю, — прервал его Тихомиров. — Ты же мои глаза и уши, Чекменев. Кого на этот раз притащил?

Командир разведбата выдохнул и, подойдя к столу, стащил с головы пилотку.

— Извините, товарищ полковник, языка взять не удалось. Так окопались, сволочи, не подобраться, напугали мы их, похоже.

— Ясно. — Если комдив и был разочарован, он ничем это не выдал. — Тогда докладывай, что видели?

Чекменев взял лежащий на карте карандаш и принялся показывать:

— Противник перебрасывает подкрепления к Валкам. На лесной дороге наблюдалось оживленное движение, в сторону деревни проследовало около сорока автомобилей с солдатами, две четырехорудийные батареи противотанковых орудий, — он посмотрел на танкистов. — Хочу отметить, что орудия более мощные, чем те, с которыми мы имели дело вчера, длинноствольные, я определил калибр как сорок семь — пятьдесят миллиметров.

— Значит, они оголили какой-то участок, — подумал вслух начштаба. — Больше этим силам взяться неоткуда, мы их изрядно потрепали…

— Простите, товарищ майор, — возразил Чекменев. — Но я не думаю, что эти подкрепления из состава двадцать первой пехотной дивизии. Во-первых, за все время, что мы за ними следим, мы ни разу не видели, чтобы немцы перевозили пехоту на грузовиках. Кроме того, у этих автомобилей помимо номеров и прочего на крыле был вот такой знак.

Он положил на стол мятый листок бумаги с рисунком и продолжил:

— Машины противостоящей нам дивизии подобной символики не несли. Я уверен, это свежие силы.

— Час от часу не легче, — в сердцах бросил Тихомиров. — Ладно, примем к сведению. Похоже, они считают, что, не сумев взять Ребятино, мы перенесем давление на Валки.

— Между прочим, — тихо сказал начштаба, — именно это я и собирался предложить.

— Остается только радоваться, что у нас так хорошо поставлена разведка, — кивнул комдив. — Придется вернуться к тому, что предлагает 732-й. Хотя мне эти ночные похождения кажутся авантюрой. Ладно, что у нас с танками?

Все обернулись к танкистам. Петров вдруг четко осознал, что, не считая телефонистов и радиста, он здесь самый младший по званию. Это прибавило старшему лейтенанту какой-то странной уверенности.

— Старший лейтенант Петров, временно исполняющий обязанности командира батальона, — представился он. — На данный момент в батальоне насчитывается семь машин, еще одна будет к ночи ограниченно годна. Также в ремонте находятся два танка, готовность — через день-два.

— Если не ошибаюсь, — спросил комиссар Васильев, — в дивизию вы прибыли с двумя десятками машин?

— Так точно, — мрачно ответил Петров. — Остальные уничтожены или нуждаются в заводском ремонте.

— Понятно, — крякнул Тихомиров. — Что-нибудь удалось выяснить относительно гибели танков, поддерживавших 717-й полк?

Петров кивнул.

— Судя по характеру повреждений, они подбиты зенитным орудием. Я видел такое во время боев под Бродами. Стреляли с опушки леса, я не имел возможности поговорить с кем-нибудь из 717-го, но, похоже, все кончилось очень быстро, — он запнулся, подбирая слова. — В связи с этим я бы хотел, чтобы, планируя наши действия на завтра, вы учитывали это обстоятельство. На открытом месте мы становимся уязвимы, а от зенитки наша броня уже не спасет.

Тихомиров побарабанил пальцами по столу.

— К сожалению, товарищ старший лейтенант, после Ребятина, как я уже сказал, идет как раз открытое пространство. Ладно, проработаем это позднее. Пока все свободны, — жду вас через два часа. Чекменев, останьтесь.

Когда командиры шли к выходу, комдив окликнул Петрова:

— Товарищ старший лейтенант, на секунду. И вы задержитесь, товарищ батальонный комиссар.

Танкисты повернулись, полковник подошел к ним и тихо сказал:

— Я звонил в медсанбат. Юрино состояние тяжелое, но достаточно стабильное. Через полтора часа будет санитарный самолет, перебросим его во фронтовой госпиталь. Если… Если он перенесет транспортировку — будет жить. Все, теперь свободны.

Петров молча отдал честь, развернулся и вышел, Беляков шагнул к комдиву и крепко пожал его руку. Затем, щелкнув каблуками, вскинул руку к танкошлему и последовал за молодым комбатом. Тихомиров покачал головой и повернулся к оставшимся.

— Значит, так, капитан, — обратился он к Чекменеву. — В Ребятине мы застряли прочно. Комбат второго батальона 732-го полка капитан Асланишвили предлагает ночную атаку и просит, чтобы ты оказал содействие. Знаю, что ты с ног валишься, но надо. Поедешь сейчас со мной.

— Товарищ полковник, — запротестовал начштаба, — нечего вам на передовой делать!

— Ну, это уж не тебе решать, — полковник решительно нахлобучил фуражку.

— Фуражку снимите, товарищ полковник, — тихо сказал Чекменев. — У немцев снайперы действуют, вы и так выделяетесь, а с этим блином вообще мишенью будете.

Комдив выругался и, подойдя к Алексееву, снял с того пилотку, сунув обалдевшему начштаба фуражку.

— На, пусть она у тебя на голове умных мыслей наберется. Товарищ комиссар, — повернулся он к Васильеву. — Вы тоже собирайтесь, там какое-то ЧП в батальонах, кажется, комиссар второго угрожал кому-то расстрелом. Это ваше хозяйство, так что уж будьте добры, приведите его в порядок.

Все трое вышли из блиндажа, оставив майора вертеть в руках комдивскую фуражку.

* * *

Настроение у капитана Асланишвили было хуже некуда. Мало того, что не взяли деревню, мало того, что комдив забраковал его идею ночной атаки, так тут еще эта выходка комиссара. Он покосился в сторону — Гольдберг уселся в углу, положив автомат на колени, и угрюмо смотрел перед собой. Комбат-2 отвернулся. Ему, в общем, нравились прямота и бескомпромиссность комиссара, однако сейчас он зашел слишком далеко, но как сказать об этом — капитан не знал. Он снова вздохнул — словно мало ему немцев, что засели в домах в каких-то ста метрах отсюда. Гитлеровцы держали батальон в постоянном напряжении, обстреливая наспех вырытые между избами окопы из минометов. Время от времени вспыхивали короткие перестрелки. Асланишвили поглядел вверх. Крышу дома снесло снарядом, и капитан мог смотреть на вечернее небо, не выходя из избы. Еще два часа — и станет совсем темно, принимать решение следовало сейчас, но штаб дивизии молчал. Внезапно за окном раздался какой-то шум, дверь, висевшая на одной петле, распахнулась, и в избу, пригнувшись, вошел высокий грузный человек с ворошиловскими усиками. В петлицах у человека было по четыре шпалы, и комбат, из-за пилотки не сразу узнавший Тихомирова, встал по стойке «смирно». Вслед за полковником вошли командир полка, комиссар дивизии Васильев и командир разведбата Чекменев. Бросив косой взгляд на вытянувшегося в своем углу Гольдберга, комдив подошел к капитану и коротко бросил:

— Докладывай.

Асланишвили внезапно почувствовал, что весь план операции вылетел у него из головы. Комдив был явно не в духе, да и взгляд комиссара не предвещал ничего хорошего. Вспомнив, чьим земляком является, капитан взял себя в руки и достал из сумки блокнот. Показав на самодельной схеме расположение своих и немецких позиций, доложив о состоянии батальона, а также о силах противника, комбат подвел итог: лобовыми атаками село не взять. Тихомиров слушал молча, его брови медленно съезжали к переносице. Где-то в деревне прогремела очередь немецкого пулемета, ударило несколько винтовочных выстрелов, хлопнуло несколько мин.

— Товарищ капитан, — негромко сказал полковник, — Ребятино — это ключевой пункт в их обороне, последний узел сопротивления перед железной дорогой. Вы понимаете, что деревня должна быть взята не позднее полудня?

Слово «должна» комдив произнес таким голосом, что всем стало понятно, что деревню действительно необходимо взять.

— С нашими силами это невозможно, товарищ полковник, — наклонив голову вперед, спокойно ответил капитан. — По крайней мере, до тех пор, пока мы будем действовать так, как сегодня.

— Насколько я понял, вы предлагаете действовать иначе? — спросил Тихомиров.

— Так точно.

— В таком случае я бы хотел, чтобы вы лично доложили мне свой план ночной атаки, товарищ капитан, — сказал комдив. — От вашего комполка я его уже слышал, теперь хочу услышать от вас.

— Есть, — Асланишвили почувствовал, что больше не волнуется. — Сегодняшние атаки имели единственный положительный результат — нарушена организация их обороны. Намеченные немцами сектора обстрела сбиты, мы уничтожили часть их огневых точек. В дневном бою это не будет играть роли — на такой дистанции они будут просто расстреливать нас, как в тире. Однако ночью они уже не смогут бить по секторам так, как сегодня утром. Я считаю, что в темноте мы сможем преодолеть пустыри и перейти в ближний бой. Тогда, по крайней мере, мы сможем реализовать свое численное превосходство.

— В темноте? А вам известно, товарищ капитан, что немцы в темное время суток регулярно пускают осветительные ракеты? — комдив покосился на прислоненную к стене шашку. — Или кавалерия так далеко вперед не заглядывает?

Асланишвили вспыхнул.

— Мая служба в кавалэрии нэ имеет значения, — от обиды в речи комбата прорезался акцент. — Мы падумали аб этом тожэ.

— Товарищ полковник, — негромко сказал Васильев, — давайте сперва выслушаем капитана Асланишвили, а потом уже будем обсуждать, где и когда он служил раньше. Говорите, товарищ капитан.

Асланишвили взял себя в руки и, кивнув, продолжил:

— Вчера ночью мы на всякий случай засекали время, за которое ракета опускается на парашюте. Они обычно пускают одну-две, через равные промежутки. Несколько ракет снесло на нашу сторону ветром, мы подобрали их и осмотрели. Кроме того, в бою за Воробьево мы захватили несколько целых ракет. Старший лейтенант Рябов, мой начальник штаба, по площади парашюта и весу ракеты определил приблизительную высоту, на которую ее выстреливают, — капитан посмотрел прямо в глаза Тихомирову. — Я считаю, что мы сможем сбить ракеты из ручных пулеметов. Прежде, чем они сообразят, что произошло, у нас будет минута-две. За это время можно преодолеть ничейную полосу.

Тихомиров помолчал.

— А капитан Чекменев вам нужен в качестве авангарда, я так понимаю? — спросил он наконец.

— Я предполагал, что разведчики смогут подобраться к немецким позициям в перерывах между ракетами, — сказал Асланишвили. — В этом случае они забросают гранатами первую траншею, а мы атакуем через них дальше.

— Что скажете, капитан? — повернулся комдив к молчавшему до этой поры командиру разведбата.

— Товарищ полковник, — сдержанно ответил Чекменев, — мой батальон и без того был укомплектован едва наполовину. Сейчас у меня осталось меньше ста человек. План капитана Асланишвили имеет хорошие шансы на успех, но еще сильнее ослабит нас. Если вы не боитесь остаться без «глаз и ушей» — приказывайте.

Комдив уставился в пол, на какое-то время в разрушенном доме воцарилась относительная тишина, прерываемая редкими выстрелами на улице.

— Ладно, пойдем, посмотрим на месте. — Он шагнул к выходу, затем обернулся, посмотрел на Гольдберга и повернулся к Васильеву: — А вы, товарищ полковой комиссар, займитесь пока своим хозяйством.

Вслед за комдивом вышли остальные, в избе остались только комиссары. Некоторое время оба молчали.

— Валентин Иосифович, — нарушил наконец затянувшуюся тишину комиссар дивизии. — Это правда?

— Что именно, товарищ полковой комиссар? — угрюмо спросил Гольдберг.

Валерий Александрович чувствовал, что попал в затруднительное положение, возможно, следовало спрашивать по-военному.

— Товарищ батальонный комиссар, это правда, что вы угрожали командиру второй роты первого батальона расстрелом?

— Я не угрожал, — спокойно ответил батальонный комиссар.

— Не угрожали? — переспросил Васильев.

— Я не угрожал, — повторил Гольдберг. — Я предупредил его, что, если он убьет пленных, я расстреляю его на месте.

— Вы собирались расстрелять командира Красной Армии из-за каких-то немцев? — комиссар дивизии был не столько рассержен, сколько удивлен. — Товарищ Гольдберг, это черт знает что! Бойцы и командиры ненавидят врага, это естественно, и при этом вы…

— Товарищ полковой комиссар, — устало прервал его Гольдберг, — вы раньше воевали?

Васильев почувствовал, что краснеет.

— Какое это имеет значение? — возмутился он.

— А я воевал, — задумчиво сказал Гольдберг. — Вы знаете, тогда мы тоже ненавидели. И я тоже произносил все эти слова о пролетарском гневе, революционной ненависти и все такое прочее. И поступал в соответствии с этим, тогда мне казалось, что так — правильно.

Он посмотрел комиссару прямо в глаза.

— Все это — просто слова, товарищ полковой комиссар, за которыми прятался один простой факт: мы убивали пленных, безоружных. После такого человек или оскотинивается, или долго мучается, если не потеряет совесть. Иногда без этого нельзя, но здесь не тот случай. «Командир обязан обеспечивать высокое политико-моральное состояние, воинскую дисциплину… своего подразделения». — Процитировав положение Боевого устава пехоты, Гольдберг замолчал.

— Товарищ Гольдберг, вы ведь видели эти фотографии? — тихо спросил Васильев.

— Так точно, — кивнул батальонный комиссар. — Очень хороший ход, кстати. Но, видите ли, товарищ комиссар, у этих немцев таких фотографий не было. Мне ни капли не жаль их, поймите меня правильно…

Близкий разрыв мины хлестнул осколками по стенам, Васильев невольно пригнулся, когда один из них влетел в разбитое окно и, срикошетировав от висевшей на стене сковороды, бессильно упал на пол под ноги Гольдбергу. Валентин Иосифович поднял иззубренный кусок металла, подбросил на ладони.

— Еще горячий, — пробормотал он. — Так вот, в бою — убивать сколько хватит сил, убивать, прежде чем они начнут сдаваться. Людоедов — казнить на месте, как бешеных собак. Но не больше. Убийство пленных разлагает бойцов, превращает их в зверей. Мы советские люди, товарищ полковой комиссар, мы — коммунисты, и допустить такое права не имеем. Во всяком случае, я так это понимаю. Если вы считаете, что я не прав — снимайте меня с должности.

Васильев, пристально смотрел на сидевшего перед ним усталого немолодого человека, и на память ему пришел комиссар танкистов, которого он видел недавно на военном совете. Высокий, сильный, красивый Беляков был никак не похож на низенького, узкоплечего Гольдберга, но сейчас, встань они рядом, — показались бы братьями. За время своей партийной работы он повидал очень разных людей и знал, что такая внутренняя убежденность и чистота встречаются нечасто. Иногда Валерий Александрович не мог понять, какое чувство в нем вызывают такие коммунисты — радость или страх. Чересчур сильные, чересчур прямые, эти люди часто казались не от мира сего, и рядом с ними было тяжело. Да, Гольдберг прав, но что он, комиссар 328-й стрелковой дивизии будет делать с этой правотой? Решение пришло внезапно.

— Какого черта? — прошептал Васильев, и на душе как-то сразу полегчало.

Он сел на лавку рядом с маленьким усталым человеком и прислонился спиной к стене. К чертовой матери все, он будет делать то, что считает нужным, и пусть Тихомиров кривит губы сколько ему угодно. Да, он не военный человек, а мобилизованный первый секретарь обкома, да, он мало понимает во всех этих нормах расхода боеприпасов, секторах обстрела и прочем, да, он учит по ночам уставы, чтобы хотя бы представлять, как воюют вверенные ему люди. По крайней мере, хотя бы здесь он поступит как должно, без оглядки на то, что по этому поводу скажут, подумают или сделают.

— Ваш полк уже сутки воюет без комиссара, — громко сказал Васильев. — Это непорядок. У вас в ротах остались политруки, Валентин Иосифович?

Гольдберг с какой-то поспешностью повернулся и зачем-то поправил простреленную фуражку.

— Так… Так точно, товарищ полковой комиссар. В первой роте выбыл, убит, во второй и третьей на месте.

— Надежные люди? — строго спросил Васильев.

— Да, — уже спокойно ответил Гольдберг.

Васильев вынул из полевой сумки лист бумаги и химический карандаш.

— Значит, так, товарищ батальонный комиссар. Я назначаю вас исполняющим обязанности комиссара 732-го стрелкового полка, приказ будет, как только вернемся в штаб. Соответственно, на место комиссара 2-го батальона идет один из ваших надежных людей. Кого рекомендуете?

— Старшего политрука Ляшко, — подумав, сказал Гольдберг.

Васильев записал фамилию.

— Ну, вот и хорошо. Если не ошибаюсь, это возвращается Тихомиров, сейчас его и обрадуем.

Новость о назначении Гольдберга комиссаром 732-го командиры восприняли по-разному. Комполка просто молча кивнул и пожал Валентину Иосифовичу руку, сказав, что ждет его на КП. Асланишвили горячо поздравил товарища, одновременно сокрушаясь, что теряет такого политрука. Тихомиров пристально посмотрел Васильеву в глаза, но ничего не сказал. Обратно шли быстро, стараясь как можно быстрее преодолеть поле, на котором еще лежали убитые в утренней атаке красноармейцы.

— Так что решили насчет ночной атаки? — спросил Васильев.

— Будем делать, как предлагает Асланишвили, — ответил комдив. — Другого выхода я не вижу. Ты уж извини, Павел, — сказал он шагавшему рядом Чекменеву, — но придется твоим орлам еще разок повоевать пехотой.

— Есть, — спокойно ответил капитан, и вдруг добавил: — Все равно у нас рации нет, так что ни огонь корректировать, ни поле боя поддерживать мы не можем. Я возьму два взвода, так что совсем без разведки вы не останетесь.

Тихомиров кивнул, некоторое время шагали без разговоров.

— А что там с этим политруком, как его, Гольдбергом? — спросил он наконец.

— Как видишь, я его назначил на полк, — невозмутимо ответил комиссар дивизии.

— То есть он ни в чем не виноват? — продолжал нажимать комдив.

— Был бы виноват — не назначил бы, — так же спокойно сказал Васильев.

Тихомиров хмыкнул и умолк. До самой опушки, где ждал автомобиль, они шли молча.

* * *

Петров и Беляков уже подходили к трофейному автомобильчику, на котором адъютант Тихомирова должен был доставить их в батальон, когда их окликнул незнакомый майор, представившийся начальником Особого отдела дивизии Кулешовым. Танкисты остановились, и Беляков, чувствуя неладное, присмотрелся к особисту попристальнее. Майору можно было дать на вид и тридцать, и пятьдесят, черные круги вокруг красных глаз говорили о том, что он давно уже не высыпался как следует. Спустившись в небольшой блиндаж, где располагался Особый отдел, комбат и комиссар увидели сбитый из сосновых горбылей стол с пишущей машинкой, за которой сидел такой же красноглазый сержант, и несколько ящиков, на которых стопками лежали папки. Раскрыв одну из них, Кулешов протянул Белякову несколько листов бумаги.

— Ознакомьтесь, товарищ батальонный комиссар.

Беляков пробежал глазами бумаги и молча передал их Петрову. Слова «Протокол допроса» бросились в глаза сразу, и комбат, не читая, перевернул лист. Еще один допрос. Опрос свидетелей. Заседание трибунала… Приговор… Военюрист… Приведен в исполнение.

— Что это? — хрипло сказал он.

— Это дело о трусости в бою экипажа танка в составе… Да, впрочем, там все написано, — глухо ответил майор. — Я посчитал, что вам следует знать.

Комбат вспомнил вчерашний разговор: «Поганая история со вторым, Юрий Давыдович…»

— Вы что, провели следствие за сутки? — напряженно спросил Беляков.

— На самом деле, — бесцветным голосом продолжил особист, — следствие заняло от силы два часа. Все произошло на глазах у пехоты. Пятнадцать красноармейцев и два командира показали, что экипаж покинул танк прежде, чем снарядом разбило гусеницу. После этого я прекратил опрос свидетелей. Под давлением неопровержимых улик экипаж сознался в том, что покинул исправный танк. В силу чрезвычайных обстоятельств трибунал был проведен по ускоренной процедуре, приговор был вынесен в течение пятнадцати минут и приведен в исполнение через полтора часа. Вот свидетельства о смерти.

— Значит, по ускоренной процедуре? — просипел Петров.

Он не мог вспомнить даже лиц этого экипажа, да и не считал нужным теперь вспоминать, их трусость бросала пятно на весь батальон, но быстрота, с которой был вынесен и приведен в исполнение смертный приговор, вызывала отвращение. Беляков крепко взял комбата за плечо и, словно мальчишку, отодвинул назад.

— Я не сомневаюсь, что их вина была установлена, — спокойно сказал комиссар. — Но неужели обязательно было выносить такой приговор? Куда спешили? Даже если они заслужили наказание, почему не предоставили им возможность искупить свою вину?

— Как вы это себе представляете, товарищ батальонный комиссар? — Красные слезящиеся глаза, не мигая, уставились на Белякова. — У вас есть специальный танк, на котором можно послать в бой трусов?

— Почему не отправили их в пехоту? — спросил Беляков.

— А по-вашему, наши батальоны — это место, где всякая сволочь будет искупать вину кровью? — впервые повысил голос майор.

— Товарищ майор, время, — вмешался в разговор сержант.

Особист подошел к телефону и, сняв трубку, несколько раз крутанул ручку.

— «Ракита», «Ракита»… Да, «Ракита», это «Сосна»… Что? Когда? Да, выезжаем!

Он бросил трубку и, шагнув мимо Белякова, снял со стены ППД.

— Прошу меня извинить, товарищи, вынужден вас покинуть. На мне еще и эти диверсанты висят. Золотов, проводи танкистов.

Схватив с ящика чехол с запасным диском, Кулешов выскочил из блиндажа, комбат и комиссар вышли вслед за ним. Возле блиндажа стояла старенькая полуторка, рядом сидели несколько красноармейцев при оружии.

— Подъем! — крикнул майор, садясь рядом с водителем.

Бойцы попрыгали в кузов, и начальник Особого отдела 328-й стрелковой дивизии куда-то уехал.

* * *

До батальона добрались без приключений. Турсунходжиев, весь перемазанный грязью и маслом, доложил, что машины к бою готовы, масло долили, боекомплект загружен. Петров прошел вдоль стоящих в два ряда танков, затем подошел к КВ. На крыше башни лежал баллон с газом, сквозь смотровые щели выбивались вспышки синего — люди Рогова что-то подваривали в башне. Солнце садилось, часа через два будет темно. Старший лейтенант спросил у ремонтников, когда будет готов танк, выслушал непременное: «Минуту, командир, тут всего ничего осталось…». Здесь делать было нечего, и комбат пошел к своему танку. Экипаж встретил командира дружным храпом — приведя машину в порядок, танкисты завалились спать, ловя минуты покоя. Видимо, первым уснул на крыше моторного отделения Осокин, потому что кто-то прикрыл его от холодного, почти осеннего ветра брезентом. Наводчик и радист спали под деревом, привалившись спинами к стволу. Комбат нагнулся над ними и потряс Симакова за плечо.

— Подъем, орлы, нечего на холодной земле валяться.

— Какая на хрен разница, — не открывая глаз, сонно ответил Безуглый.

— Вставайте, говорю, пока не отморозили себе все на свете.

Волжанин, кряхтя, отлепился от ствола и неуклюже поднялся, разминая затекшие конечности. Безуглый упал на бок, перевернулся на живот и сделал несколько отжиманий. Закончив с упражнениями, он, не вставая, посмотрел вверх и с серьезным видом спросил:

— Олег, а кто такая Зоя?

— Какая Зоя? — удивился Симаков.

— Тебе лучше знать, — осклабился радист. — Ты ее все время во сне звал.

— Не знаю я никакой Зои, — вяло отмахнулся наводчик.

— Брось, Олег, он тебя разыгрывает, — устало махнул рукой комбат.

Безуглый вздохнул и легко поднялся с земли.

— Что-то вы какие-то смурные, товарищи комсомольцы, — криво усмехнулся радист.

— А должны радоваться? — спросил старший лейтенант.

— Радоваться необязательно, — разрешил москвич. — Но если честно, командир, мне не нравится настроение в батальоне. Все ходят, как в воду опущенные, жалеют, что ли, себя заранее. «Погибельный страх смерти исказил их благородные лица», как сказал какой-то писатель, не помню какой.

— Хреновый писатель, похоже, — невозмутимо ответил Симаков.

— Хреновый? — Безуглый внезапно посерьезнел. — Даншичев вон до сих пор у могил сидит.

Петров вспомнил, что ему еще следует сказать Даншичеву, что теперь он поступает в распоряжение комиссара. Михаил Владимирович передавал свой танк экипажу, чья машина подорвалась сегодня на мине, а сам со своими людьми переходил на КВ. Приказав Симакову поднимать Василия, комбат позвал Белякова и пошел вместе с ним искать водителя. Бывший испытатель с Кировского завода действительно сидел под березой, рядом с которой похоронили его экипаж. Песок на могилах уже успел засохнуть, и Даншичев набирал его в горсть и смотрел, как тот просыпается сквозь пальцы.

— Ну что, Петя, ты как? — мягко спросил Беляков, опускаясь на колено рядом с мехводом.

— Нормально, — спокойно ответил танкист, отряхивая ладони.

— Юрия Давыдовича отправили во фронтовой госпиталь. Самолетом, — продолжил Беляков.

— Ну и хорошо, — водитель сорвал травинку и принялся жевать ее.

Михаил Владимирович искал глаза Даншичева, но тот упорно отказывался встретиться с комиссаром взглядом, и это тревожило Белякова. В голосе мехвода, в его расслабленности было что-то странное, неестественное.

— КВ скоро будет готов, — вмешался Петров. — Михаил Владимирович со своими ребятами завтра пойдет на нем.

— Удачи вам, товарищ батальонный комиссар, — танкист снял шлем и подставил лицо ветру.

Старший лейтенант почувствовал подступающее раздражение, эта шутка чересчур затянулась.

— Ты пойдешь водителем, — голос Петрова был резок.

— Не-а.

Повернувшись, Даншичев в первый раз посмотрел в глаза командиру, и тот вздрогнул — во взгляде бывшего испытателя плескалась едва сдерживаемая истерика.

— Извини, комбат, — весело сказал мехвод. — Я никуда не пойду. Все, навоевался.

Петрова словно по голове ударили, он не мог поверить тому, что услышал.

— Отказываешься выполнить приказ? — собственные слова доносились до старшего лейтенанта, словно со стороны.

— Ну, можно сказать и так, — все с той же нездоровой веселостью ответил Даншичев.

— Ты понимаешь, что это значит? — тихо спросил комбат.

— Ну что, что? — срывающимся голосом крикнул танкист.

Ухватив обеими руками ворот комбинезона, водитель с силой дернул, словно черный брезент не давал дышать.

— Что, комбат, расстреляешь? Расстреливай! Нам же все равно каюк, не понимаешь? Бац — Иванов, бац — Никитин! Бац — и у меня вся рожа в Витькиных мозгах! — Он уже вскочил, неловко схватившись за дерево, он кричал, распаляя себя.

Петров резко, не размахиваясь, ударил танкиста в челюсть, Даншичев нелепо взмахнул руками и упал ничком.

— Я не могу, товарищ старший лейтенант, — тихо сказал водитель. — Арестовывайте, в танк я больше не сяду.

«Приговорить… Приведен в исполнение…» Комбат молча смотрел в потухшие глаза танкиста, понимая, что здесь он бессилен. Внезапно его прошиб холодный пот. Красноглазому майору не придется трудиться, рядом с комбатом стоял батальонный комиссар Беляков, который мог легко обойтись без всякого трибунала. Словно в подтверждение его страхов, комиссар шагнул вперед и склонился над водителем. Даншичев сжался в комок.

— Чего орешь, дурак? — спокойно сказал Беляков. — Никто тебя расстреливать не собирается. Арестант, тоже мне. Вытри кровь и иди спать, без тебя обойдемся. Мне в экипаже трусы не нужны.

Он выпрямился и обвел взглядом сбежавшихся на вопли танкистов.

— Ну, что собрались? — спросил комиссар, не повышая голос. — Заняться нечем?

Оказалось, что заняться есть чем, причем буквально каждому. Экипажи разошлись к машинам.

— Вытри лицо, — повернулся Беляков к водителю. — И вообще, приведи себя в порядок, на тебя смотреть противно. Пойдем, комбат, поговорить надо.

Они отошли в сторону.

— Курить хочешь? — спросил Беляков.

— Нет, спасибо, — ответил Петров. — Папиросы у вас паршивые, Михаил Владимирович.

— Правда? — удивился комиссар. — А мне нравятся.

Он закурил.

— Ты удивляешься, наверное?

— Да, — честно сказал старший лейтенант. — Если честно, я думал, что вы его — того… В лучшем случае Кулешову сдадите.

— Смысла нет, — ответил Беляков, выпуская клуб дыма. — Ну сдам я его, Кулешов его по ускоренной процедуре… Нет, Ваня, я его так не брошу, комиссар я или кто? Слабину может каждый дать.

— У нас весь батальон вот-вот слабину даст! — Петрова наконец прорвало. — Вы что, не видите, они все как в воду опущенные! Заранее с жизнью прощаются…

— А ну, хватит, — жестко сказал комиссар. — От Даншичева заразился? Ты комбат, ты пример должен показывать. Значит, так, к Тихомирову на совет поедешь один, я тут останусь, с людьми. Буду, так сказать, политбеседу проводить.

— Михаил Владимирович, — Петров наконец набрался мужества сказать то, что давно вертелось у него на языке. — В комиссарские дела я не лезу, но только вы все-таки учитывайте…

— Что? — спросил Беляков.

— Так, как вы, сможет не каждый, — старший лейтенант развернулся и зашагал к своему танку.

Подойдя к машине, он посмотрел по сторонам. Экипаж сидел под деревом и вяло переругивался. Убедившись, что его никто не видит, комбат нырнул в танк и, найдя портупею с кобурой, пристегнул оружие. Проверив наган, он сунул его обратно в кобуру и выбрался из «тридцатьчетверки», как раз чтобы услышать треск мотоцикла. Связной из штаба дивизии доставил пакет, и Петров, расписавшись в, журнале, отпустил мотоциклиста. Распечатывая конверт, он вдруг заметил, что рядом с ним стоит Беляков. Взгляд комиссара был странным, и старший лейтенант на всякий случай поинтересовался:

— Что-то не так, Михаил Владимирович?

— Да нет, все хорошо, — тряхнул головой комиссар. — Я просто вспомнил — позавчера на станции вот так же получил приказ Юра.

— Ну и что? — удивился Петров, вытаскивая приказ и пробегая его глазами. — Так, совет отменяется. Приказано ждать распоряжение утром… Так… Сашка, иди сюда!

Безуглый вразвалочку вышел из-за машины, но, увидев Белякова, вытянулся и подошел, печатая шаг.

— Хватит паясничать, — поморщился комбат. — Рацию настроишь на эту частоту. И учти, это — штаб дивизии, так что давай без выкрутасов.

— А я что, когда-то выкрутасничал? — оскорбился радист, забирая листок. — Все будет в лучшем виде, командир. То есть: «Слушаюсь, товарищ командир!»

Развернувшись, он, точно так же отбивая шаг, подошел к люку мехвода и полез внутрь.

— Темнеет, — подумал вслух Беляков. — А соберите-ка батальон, товарищ старший лейтенант.

— Зачем? — удивился Петров.

— А я им речь скажу на сон грядущий, — спокойно ответил комиссар. — А то, если так дальше пойдет, они и заснуть не смогут — всю ночь бояться будут.

Экипажи собрались возле комиссарской «тридцатьчетверки»; оглядев собравшихся, старший лейтенант почувствовал, как сжалось сердце — от батальона осталось едва тридцать танкистов и двенадцать человек ремонтников. Комбат ожидал, что Михаил Владимирович, как накануне комиссар дивизии, полезет на танк, но тот стоял у борта машины, и Петров понял, что это просто не нужно — их осталось так мало, что все могли слышать и видеть Белякова и так.

— Товарищи, — голос комиссара звучал спокойно и как-то даже обыденно, — сегодня у нас был тяжелый день. Мы потеряли семь машин. Мы потеряли четырнадцать человек. Наш командир тяжело ранен, его танк серьезно поврежден. Более того, поставленную задачу — взять Ребятино — мы не выполнили.

Танкисты возмущенно загудели — по их мнению, село не смогла взять пехота с ее дурацкой привычкой залегать по поводу и без повода и откатываться назад при первых признаках немецкого сопротивления. Комиссар поднял руку, и гул стих.

— И завтра мы снова пойдем в бой. Я хотел бы сказать, что завтра нам будет легче. Но я вам этого не скажу, потому что завтра будет тяжелее, много тяжелее, чем сегодня.

«Что он говорит?! — в панике подумал Петров. — Он же напугает их еще сильнее».

— Вы сами это знаете, — продолжал Беляков. — Вы знаете, что завтра риск будет гораздо выше, и многие не вернутся из боя.

Над поляной воцарилась внимательная тишина, танкисты пытались понять, к чему же клонит комиссар.

— Поэтому многие уже заранее похоронили себя, махнули на все рукой: «А, все равно завтра гореть!» Другие, наоборот, злятся: «Почему я должен умереть? Почему я, а не другие, пойду, возможно, на смерть?»

Тишина стала оглушительной, и Беляков понял, что попал в точку.

— Я бы мог напомнить вам о присяге, я мог бы сказать, что комсомольцам не пристало трусить, но вы и сами все это прекрасно знаете. Поэтому сейчас я буду говорить с вами не как политработник, а как ваш старший товарищ, как человек, как мужчина. Жить хочется всем — это естественно. Я тоже очень хочу жить, мне нужно многое сделать, нужно исправить свои ошибки. Да я просто хочу увидеть — что будет дальше.

Он сделал паузу. В наступающей темноте Михаил Владимирович уже не мог видеть лица молодых танкистов, но знал, что они смотрят на него, ожидая, что он будет говорить дальше.

— Но дело в том, что сейчас идет война. И я хорошо понимаю: может получиться так, что никакого «дальше» уже никогда не будет — оно будет растоптано, уничтожено, осквернено. Вы сами видели, как это может быть. Но жизнь дала мне выбор: я могу драться за то, что мне дорого, за то, что я считаю верным, и я бесконечно благодарен за это. Жить — хорошо, вы молоды, и просто еще не знаете, как это здорово — жить. Но можно жить, как скотина: бежать, прятаться, спасая шкуру, наплевав на совесть, честь, долг, любовь. И, кстати, возможно, что шкуру даже удастся спасти. Вот только я для себя такого не хочу. Я лучше буду с теми, кто в смертный час свой скажет: «Наша совесть — чиста». Как младший лейтенант Пахомов. Как лейтенанты Кононов и Иванов, как мой друг Юра Шелепин. Это каждый решает для себя. Просто помните — одна минута трусости может перечеркнуть всю жизнь. У меня все.

Привалившись к броне, Беляков достал последнюю папиросу и, чиркнув спичкой, закурил. Вспышка на мгновение выхватила из тьмы его лицо, и Петров понял, что комиссар выложился весь.

— Есть какие-нибудь вопросы? — напряженно спросил комбат, вглядываясь в темноту, пытаясь понять, достиг ли Беляков своей цели.

— Нет вопросов, товарищ комбат. — Петров узнал могучий бас Нечитайло. — Спасибо, товарищ комиссар, до сердца достало!

— Спасибо!

— Спасибо, товарищ комиссар!

— Спасибо, дядя Миша!

— Спасибо!

Комбат стоял рядом с комиссаром и в ночной уже тьме сумел разглядеть, что Беляков улыбается.

— Вот и хорошо, — подвел итог старший лейтенант. — Всем, кроме часовых, — отбой. Завтра силы понадобятся.

Он слышал, как в темноте экипажи расходились по машинам, одни молчали, другие обсуждали речь комиссара. Петров прислонился к танку рядом с Беляковым и, достав из кармана кисет, принялся сворачивать козью ногу.

— А махорка, значит, не паршивая? — спросил комиссар.

— Хороша речь, — невпопад ответил комбат. — Правда, очень хорошая.

— Ты знаешь, — хмыкнул Беляков, — я уже сейчас не могу вспомнить, что же я только что говорил.

— Значит, от сердца шло, — уверенно сказал старший лейтенант. — Эй, кого там нелегкая несет?

Из темноты вышел невысокий, узкоплечий танкист.

— Товарищ старший лейтенант, — Даншичев стоял, опустив голову, — товарищ старший лейтенант, я… Я прошу разрешения искупить свою… Трусость.

Видно было, что слова даются ему нелегко. Комбат затянулся козьей ногой — крепкий, забористый самосад ел глаза.

— Это ты не у меня спрашивай, — выпустив струю дыма, ответил Петров. — Если комиссар тебя в экипаж принять согласится — искупай на здоровье.

— Товарищ комиссар… — начал водитель.

— Иди спать, Петя, — мягко ответил комиссар.

— Товарищ комиссар, так я… — казалось, Даншичев вот-вот расплачется.

— Иди спать, говорю. Ты мне завтра нужен будешь свежий, чтобы танк порхал, — комиссар затушил окурок о броню. — Рад, что не пришлось тебя перечеркивать.

— Я… Есть!

Четко развернувшись, водитель зашагал туда, где в темноте угадывалась громада КВ.

— «И пламенная речь зажгла в горячих сердцах красноармейцев неугасимый костер», — пробормотал Петров. — Помню, что-то такое я писал в стенгазету в училище.

Беляков хмыкнул и вдруг невесело рассмеялся:

— Знаешь, Ваня, ты все больше напоминаешь мне Шелепина.

Комбат вздохнул и затушил окурок о броню:

— Пойдемте спать, Михаил Владимирович. Завтра тяжелый день.

* * *

Асланишвили проводил взглядом взлетевшую ракету и вздохнул:

— Валентин Иосифович, дорогой, я с ними с ума сойду. Ну нельзя же так — каждые пять минут, хоть часы по ним проверяй.

— В данном случае эта аккуратность им выйдет боком, — хмыкнул комиссар и поправил фуражку.

Лицо и руки Гольдберга были вымазаны сажей так, что видны были только белки глаз. Точно так же выглядели комбат, командир саперной роты, присланной Тихомировым, и каждый из четырехсот двадцати шести бойцов и командиров, что затаились сейчас за избами, заборами, сараями, готовясь к броску через нейтральную полосу.

— Кстати, о часах, сколько там сейчас? — поинтересовался лейтенант-сапер.

Капитан посмотрел на часы — ракета давала столько света, что вполне можно было разглядеть циферблат.

— Бэз дэсаты, — как всегда, волнуясь, комбат начинал говорить с акцентом.

— Скорее бы, — вздохнул сапер.

— Патэрпы нэмнога, — сказал Асланишвили.

— Переживаешь, Георгий? — комиссар усмехнулся, показав неровные белые зубы.

— Есть такое, — спохватился капитан. — Слушай, лейтенант, а ты нас своими примусами не поджаришь, часом?

В роте помимо стандартного вооружения было четыре ранцевых огнемета, на которые Тихомиров возлагал большие надежды. Асланишвили до сих пор не приходилось воевать этим оружием, и сейчас он немного нервничал.

— Все нормально будет, товарищ капитан, — успокоил его командир саперов, вглядываясь в темноту.

— Нормально, говоришь? — вздохнул комбат. — Ну, хрен с ними. Ты там разведку не видишь?

— Не-а, — мотнул головой лейтенант. — Как уползли — так с концами, как в воду канули. И ведь, главное, — там и спрятаться-то негде!

В голосе сапера сквозило восхищение.

— Ну, не зря их Павел Алексеевич гонял все эти два месяца, — сказал Гольдберг.

— Интересно, где он сам такого набрался? — продолжал удивляться лейтенант.

— Где надо, там и набрался, — спокойно оборвал его капитан. — Слишком громко говорим, товарищи.

— Есть, — шепотом ответил сапер. — Товарищ капитан, а сейчас сколько времени?

Асланишвили посмотрел на часы и осторожно, чтобы не брякнул, взял с лавки ППД.

— Пятиминутная готовность, товарищи. Следующая ракета — наша…

* * *

Петров проснулся внезапно. Стояла глубокая ночь, в первые секунды он не мог понять, что его разбудило. Внезапно где-то вдалеке полыхнуло, и старший лейтенант понял, что слышит отдаленные звуки боя. Грохотало где-то на западе; выскочив из-под брезента, комбат подбежал к часовому.

— В чем дело? — спросил он вполголоса.

Танкист с карабином обернулся и ткнул стволом в сторону опушки.

— Точно не знаем, товарищ старший лейтенант, — ответил он. — Но, кажется, в Ребятине идет бой.

— Какого… — прошептал Петров.

Разбуженные стрельбой и вспышками, вокруг собирались танкисты, и комбат понял, что нужно срочно что-то делать.

— Что столпились? — крикнул он. — По машинам, пока не заводить!

Он отыскал глазами своего радиста и махнул ему рукой:

— Безуглый, быстро свяжись со штабом дивизии, я должен знать, что у них там за побоище.

Москвич кивнул и бросился к машине.

— Ночью, значит, решили. На кинжалах. Спорим на бинокль — это осетин там сейчас буйствует?

Комиссар был абсолютно спокоен.

— Не буду спорить, — сквозь зубы процедил Петров. — Без нас, значит, решили.

— А что нам там делать? — удивился Беляков. — Еще, чего доброго, своих потопчем. Думаю, до утра никто дергать не будет, комдив знает, что мы и днем-то слепые, что твои кроты.

— Товарищ комбат, готово! — крикнул из люка Безуглый.

— Вот увидишь, тебе сейчас то же самое скажут.

Тихомиров действительно приказал Петрову не лезть не в свое дело и дрыхнуть до рассвета. Чувствовалось, что полковник взвинчен, поэтому, когда связь прервалась, старший лейтенант почувствовал некоторое облегчение.

— Ну, что будешь делать? — невозмутимо спросил комиссар.

— Что делать… Спать буду, Михаил Владимирович, вот что, — раздраженно ответил комбат.

В деревне разгорались пожары, что-то ярко вспыхнуло, затем черноту темноты перечеркнула огненная струя.

— Огнеметы пошли, — заметил комиссар. — Ладно, спать так спать.

Петров думал, что теперь до утра не сомкнет глаз, но только улегся на прикрытый брезентом лапник, как сразу провалился в глухую черноту.

* * *

Комиссар смял пустую пачку папирос и отбросил в сторону к окуркам. Ночь понемногу светлела, уже можно было разглядеть заваленные срубленными деревьями громады танков. Беляков поежился и несколько раз резко махнул руками, разгоняя кровь. На поле опять наползал туман, вдали догорала деревня. Бой шел до утра, то затихая, то вспыхивая с новой силой, несколько раз начинала работать артиллерия, все село превратилось в сплошной пожар. Казалось невероятным, что там вообще осталось что-то живое, тем не менее яростная стрельба продолжалась несколько часов, и все это время комиссар не мог заснуть. Фактически с вечера он так и не сомкнул глаз, сон не шел, и он ворочался под брезентом, завидуя храпящим рядом членам экипажа.

Рядом с этими двадцатилетними мальчишками он, меняющий четвертый десяток, чувствовал себя стариком. Он не хотел признаваться в этом даже себе, но в тот момент, когда Петров и Нечитайло вытащили из подбитого танка раненого комбата, Беляков почувствовал странную пустоту в груди. Комиссар никогда не испытывал ничего подобного. Михаил Владимирович всегда смеялся над рассказами о людях, которые могли предвидеть свою смерть, однако сейчас, наедине с собой, он ясно ощутил, что следующий бой ему не пережить. Эта мысль пришла внезапно, и на мгновение паника подкатила к горлу. Бешеным усилием воли комиссар взял себя в руки: после всего, что было сказано вчера, он не мог позволить себе даже минутной слабости. Страх был вытащен на свет из самых подлых и грязных закоулков сознания и в который раз безжалостно убит. Теперь следовало привести себя в порядок. Михаил Владимирович снял комбинезон и гимнастерку, достал из сумки свежий подворотничок и аккуратно подшил его. Хорошо бы, конечно, помыться, но воды поблизости не было, поэтому комиссар ограничился тем, что надел свежее белье. Зашив пару дырок на галифе, он намотал свежие портянки и почистил сапоги. Затем достал помазок и зеркальце, налив в кружку воды, взбил пену и принялся сбривать трехдневную щетину. За этим занятием его и застал Петров. Старший лейтенант с восхищением смотрел, как комиссар тщательно скоблит щеки и подбородок, затем, поливая из фляжки, смывает мыло с лица. Все движения Михаила Владимировича, скупые и точные, говорили об абсолютном спокойствии, и комбат, который чувствовал, что у него самого руки дрожат отнюдь не от холода, люто позавидовал Белякову.

— Что, Ваня, не спится? — комиссар убрал бритву в чехол и сполоснул кружку.

— Да вот, проснулся, — пожал плечами Петров. — Теперь, наверное, всегда раньше других вставать буду.

— Это нормально, — успокоил его Беляков. — Вообще-то, можно уже и остальных поднимать. Скоро совсем рассветет.

— Как деревня? — спросил старший лейтенант.

— Бой прекратился, так что, наверное, взяли.

— Понятно, — комбат смотрел на поле, затянутое туманом. — Что ж, пойдемте и впрямь поднимать наших орлов.

* * *

732-й стрелковый полк действительно взял Ребятино. Несмотря на внезапность атаки, несмотря на непривычный час, немцы быстро опомнились. Солдаты сильнейшей в мире армии, завоеватели Европы, они умели драться в любых условиях, и хотя ночью огонь пулеметов потерял часть своей сокрушительной мощи, гитлеровцы сопротивлялись умело и хладнокровно. Освещаемое пламенем горящих изб, село превратилось в поле боя, на котором уже трудно было отличить своих от чужих. О том, чтобы управлять батальоном в таких условиях, не было и речи — взводы воевали сами по себе, выполняя одну задачу: уничтожай тех, кто перед тобой, и продвигайся вперед. Вскоре на помощь второму был послан первый батальон, немцы открыли артиллерийский огонь по восточной окраине села, орудия дивизии начали ответную стрельбу, пытаясь подавить батареи врага. Третий батальон последовал за вторым, артиллеристы 732-го выкатывали «полковушки» на прямую наводку, стреляя в упор с дистанции пистолетного выстрела. К четырем часам ночи огонь немцев стал ослабевать, кое-где красноармейцы вышли на западную окраину села. В пять часов последние очаги сопротивления были подавлены, уцелевшие гитлеровцы начали сдаваться. О том, чтобы преследовать оторвавшегося противника, не было и речи, и командир 732-го выдвинул вперед дозоры и начал закрепляться в селе. Потери были ужасающими, в стрелковых ротах осталась едва треть бойцов, командир первого батальона был убит, командир третьего — ранен. Лейтенант, командовавший саперной ротой, сгорел заживо, когда рядом взорвался бак одного из его огнеметов. Асланишвили, дравшийся врукопашную, получил штык в плечо, но идти в медсанбат отказался. Комиссар полка, подававший пример остальным, отделался несколькими ожогами. Гольдберг казался заговоренным, его фуражка была пробита в двух местах, форма превратилась в лохмотья, но ни одной раны на нем не было. Чекменев, имевший приказ комдива отвести свои взводы, после того как пехота дойдет до немцев, сохранил большую часть своих разведчиков.

Понимая, что полк потерял боеспособность, Тихомиров приказал 717-му сменить 732-й, и танки, выдвигавшиеся на исходные, проехали мимо выходивших из села батальонов. Петров, стоявший, как обычно, в открытом люке, смотрел на смертельно уставших, грязных людей с черными от копоти лицами, и внезапно, повинуясь какому-то странному порыву, вскинул руку к танкошлему. В ответ какой-то человек без гимнастерки, с перевязанными плечом и рукой, поднес ладонь к мятой фуражке, но «тридцатьчетверка» комбата уже ушла дальше.

Задание, поставленное Тихомировым 717-му полку и отдельному танковому батальону, было простым: сбить немцев, окопавшихся в двух километрах западнее Ребятина, с позиций и, преследуя их, выйти к железной дороге. Времени на то, чтобы спланировать удар как следует, уже не оставалось: под утро немцы заняли Боголепово, оборвав последнюю нить, связывавшую одиннадцатую армию с фронтом. В батальоне осталось восемь танков: КВ, четыре средних и три легких, но рации были только на трех. Передав все три Т-26 под командование Турсунходжиева, Петров выделил «тридцатьчетверки» в отдельную группу, оставив КВ в качестве личного резерва. Танки были заправлены и загружены боеприпасами до полного боекомплекта, люди пребывали в том состоянии нервного возбуждения, которое корреспонденты, ни разу не бывшие под огнем, называют «рвутся в бой».

Майор, командовавший 717-м, сразу не понравился Петрову тем, что попытался раскидать машины по три на батальон. Комбат сказал, что такое применение танков является нерациональным, и майор немедленно сорвался на крик. Пожалуй, только вмешательство Белякова удержало комполка от оскорблений, но старшему лейтенанту пришлось выслушать несколько язвительных замечаний относительно личной храбрости танкистов. В ответ Петров, белый от ярости, сдержанно напомнил майору, кто именно завалил вчерашнее наступление, после того как танки, поддерживавшие 717-й, выполнили свой долг до конца. Командир полка побагровел и сипло велел выполнять приказ. Старший лейтенант, ощущая какую-то странную легкость в голове, потребовал связать его с комдивом. Это подействовало на майора, как ушат холодной воды, и в конце концов было решено, что танки пойдут с первым батальоном, а второй и третий будут поддерживать наступление. К машинам комбат и комиссар шли в отвратительном настроении. Оба понимали, что человек, с которым им приходится идти в бой, заботится не о выполнении задачи, а о собственной шкуре. В 732-м, с которым они дрались до сих пор, настрой был другой, и Петров, выругавшись, пробормотал, что, если так пойдет дальше, им придется следить не столько за противником, сколько за своей же пехотой. Комиссар хмыкнул, затем невесело рассмеялся:

— Привыкай, Ваня, это взрослая жизнь. Ладно, как говорится, «Херсон перед нами — пробьемся штыками, и десять гранат не пустяк». Ты, главное, перед людьми будь бодр и весел.

Пожав друг другу руки, они разошлись по машинам. Забравшись на башню, комбат приказал Симакову пересесть на место командира. Невозмутимый волжанин пожал плечами, и Петров занял место наводчика. Окинув взглядом выстроившиеся вдоль улицы танки, он повернулся на восток, и почти сразу началась канонада. Артполк, выполняя приказ комдива, обрушил на немцев огонь двенадцати дивизионных пушек и восьми гаубиц, в артподготовке участвовали даже трехдюймовые зенитки, Ракета взлетела до окончания обстрела, и комбат крикнул:

— Вася, заводи! Сашка, приказ Турсунходжиеву и Нечитайло — выходить на окраину деревни! От пехоты не отрываемся, идем семь километров в час, не больше!

Отмахнув, на всякий случай, флажками, комбат опустился на сиденье. Танк взревел, дернулся и, раздавив остатки забора, двинулся мимо сгоревших изб, мимо одиноко торчащих печей, ломая обуглившиеся деревья, вперед, в атаку. Выйдя на поле, машины развернулись в цепь, Петров высунулся из люка и посмотрел, как там пехота. Пехота пока бежала за танками, артиллеристы катили свои битые-перебитые пушечки, расчеты тащили «максимы». Комбат повернулся вперед. На этом поле рожь сжать не успели, в высоких хлебах можно было укрыть и противотанковую пушку, и пулемет. Но самые серьезные опасения у старшего лейтенанта вызывали две рощицы в немецком тылу. Эти два лесных островка, ряды стогов там, где поле начали убирать, — везде могла скрываться смерть калибра 88 миллиметров. На Украине он видел разбитую немецкую зенитку и знал, что такое крупное орудие спрятать можно далеко не везде. Петров лихорадочно осматривал поле, пытаясь различить замаскированный щит и длинный ствол. Артиллерия била в основном по линии наспех вырытых немецких окопов, обе рощицы, находившиеся примерно в полукилометре от переднего края, оставались почти не тронутыми. Комбат крикнул Безуглому, чтобы тот связался со штабом дивизии, собираясь просить перенести огонь, но радист, матерясь, сообщил, что никак не может вызвать «Ольху». До переднего края немецкой обороны оставалось метров пятьсот, когда заговорили немецкие орудия. Среди стрелковых цепей встали столбы разрывов, но пехота, воодушевленная присутствием танков, продолжала идти, и Петров с облегчением снова посмотрел вперед. Внезапно, словно ударенный током, он повернулся вправо — крайняя «тридцатьчетверка» стояла, развернув башню вбок. На глазах у комбата из переднего люка медленно вылез танкист, сделал несколько шагов и упал ничком, из моторного отделения танка вырвались клубы дыма. Он не видел попадания, но знал, что еще полминуты назад этот танк шел вперед. Чувствуя подступающую панику, Петров вертел головой, пытаясь отыскать, откуда был сделан выстрел. Второй танк подбили у него на глазах, Т-34 встал, словно налетел на стену, из открытого башенного люка вывалился горящий человек, за ним второй. Это было похоже на ночной кошмар — смерть рвала его машины одну за другой, убивала его людей, а комбат даже не видел, откуда летят снаряды. Вспыхнул Т-26, разом превратившись в костер, и в этот момент КВ комиссара, набирая скорость, вырвался вперед и пошел, целясь пятидесятитонной своей тушей в ближайшую рощу. Беляков, видимо, что-то заметил, но, не имея рации, мог только атаковать, надеясь, что, если не удастся ему, то, по крайней мере, его товарищи поймут, где затаилась зенитка. Петров не видел, как первый снаряд ударил в маску пушки, разом уничтожив все, что вечером так тщательно подваривали ремонтники. Старший лейтенант впился взглядом в опушку леска, пытаясь увидеть орудие. Второй бронебойный пробил лоб корпуса рядом с водителем, но Даншичев, воя от боли в разорванном осколками боку, не выпустил рычаги, посылая машину вперед. После третьего комбат наконец заметил ее, словно разгадал головоломку «Найди мальчика» в детском журнале. Справа ударила яркая даже днем вспышка, но Петров, не обращая внимания, рухнул на сиденье и, припав к прицелу, бешено крутил механизм наводки, ловя укрытый ветками серый щит. Он не видел, как в фонтане огненных капель взлетела вверх на пять метров угловатая башня тяжелого танка и во взрыве боекомплекта испепелились пять русских жизней.

— Осокин, остановка! — заревел комбат.

Танк замер, качнувшись вперед. Серый ствол, обмотанный травой, плавно, по-змеиному разворачивался, и, поймав его в прицел, Петров нажал на спуск.

— На тебе, сука!

Он успел увидеть, как его снаряд ударил в щит зенитки, успел увидеть взрыв и провалился в оглушительную черноту.

* * *

Когда в «тридцатьчетверку» угодил снаряд, Безуглый действовал автоматически. Вынув из крепления пулемет, он подождал, пока Осокин откроет люк, выдернул у дурака фишку ТПУ, чтобы не повис на проводе и вылез спокойно, и, прихватив два запасных диска, выскочил из танка вслед за водителем. Отбежав от машины метров двадцать, оба упали в рожь.

— Ты видел, командир выскочил? — крикнул радист.

Осокин помотал головой, лицо мехвода было белым. Безуглый осторожно поднял голову над колосьями. Танк подбили в трехстах метрах от немецких окопов, и тут уже можно было нарваться на пулеметную очередь. «Тридцатьчетверка» медленно окутывалась дымом, башенный люк был закрыт.

— Командир! Олег!

Радист уже понимал, что ему никто не ответит. Скрипнув зубами, он сунул пулемет Осокину.

— На, поиграйся пока.

— Саша, ты куда? — испуганно спросил водитель, прижимая ДТ к груди обеими руками.

— Ты что, не видишь? Они все еще там!

Пригибаясь, Безуглый бросился к танку, вскарабкался на башню. Москвич всегда гордился своей храбростью, не упуская случая показать ее перед всеми, и мысль о том, что он бросил товарищей в горящем танке, была нестерпима. Люк оказался не заперт, и, откинув крышку, Александр наклонился над задымленной башней. Осокин видел, как радист, надсаживаясь, потащил кого-то из танка, и, бросив пулемет, подбежал помочь. Пули ударили в броню башни, и Безуглый, прижимая к себе дымящееся тело в черном комбинезоне, скатился вниз с трехметровой высоты. Водитель подскочил к нему, вместе они принялись забрасывать лежащего человека землей.

— Кто это? — крикнул Осокин, голыми руками сбивая пламя.

— Комбат, — хрипло ответил радист.

— А Олег? — дернулся водитель, только сейчас вспомнивший, что в башне сидело двое.

— Убит, — глухо сказал Александр. — Снаряд прямо сквозь него прошел, не смотри.

— Хлопцы, вы живы?

К танку подбежала группа красноармейцев во главе с лейтенантом. Похоже, в этот раз пехота пошла вперед, несмотря ни на что.

— Живы, — устало ответил радист, подхватывая командира под руки.

— Цэ гарно. Взвод, за мной! За Родину!

Бойцы побежали дальше, катя за собой «максим», цепь прошла мимо танкистов, Безуглый едва успел остановить санитара. Усатый седой дядька осмотрел залитое кровью лицо старшего лейтенанта, потом срезал прогоревший комбинезон.

— Ничего ему не сделается, — пробурчал он. — Не ранен даже, контужен. Кровь, поди, не его. Я вот ему ожоги перевязал, как придет в себя — сведите в медсанбат, а то шкура слезет и мясо загниет.

Он поднялся и побежал вслед за остальными.

* * *

Тихомиров опустил бинокль.

— Итак, до дороги мы не дошли пять километров. К гаубицам осталось по двадцать выстрелов, к дивизионным — полбоекомплекта. И мы лишились танков. 732-й небоеспособен, 717-й комплектен на шестьдесят процентов. Вот такие дела, Валерий Александрович. Что там с подкреплениями? — повернулся он к Алексееву.

— Корпус обещает на завтра два маршевых батальона, — худое лицо начштаба осунулось еще больше. — Снаряды будут ночью. Мин не будет.

— Понятно, — вздохнул комдив. — А что с танкистами, выяснили?

— Батальон потерял шесть машин, — мрачно ответил майор. — Осталось два легких танка, и в ремонте один средний и два легких.

— А… — полковник помедлил, — а командный состав?

— Исполняющий обязанности командира батальона старший лейтенант Петров жив, хотя и получил ожоги, — сказал Алексеев. — Батальонный комиссар Беляков… Погиб.

— Это он был в КВ? — тихо спросил Васильев.

— Так точно.

— Я так и думал. — Полковой комиссар посмотрели в поле, где в спускающихся сумерках, среди смятых и сожженных хлебов мрачные, словно надгробные памятники, стояли сгоревшие танки.

Командиры стояли на окраине разрушенной деревни, где располагался КП 717-го полка, и вглядывались в поле, словно надеясь разглядеть за ним насыпь железнодорожного полотна. Эта дорога для них уже давно перестала быть просто линией на карте. Тысячи людей погибли, пытаясь прорваться к стальной нитке, и тысячи погибнут еще. Немцы делали все, чтобы не пропустить дивизию к «железке», они понимали, почему русские рвутся к дороге.

— Завтра мы должны пройти эти пять километров любой ценой, — прошептал Тихомиров.

Позади часовой кого-то окликнул, но потом, узнав, сказал: «Проходите, товарищ капитан».

— А вот и разведка, — не оборачиваясь, произнес комдив. — Давай, Паша, чем порадуешь?

Чекменев в застиранной гимнастерке с наспех пришитыми петлицами, с неизменным ножом и ППД за плечами подошел к комдиву и вскинул ладонь к виску.

— Только без всех эти «разрешите…» и прочего, — поднял руку Тихомиров. — Когда ты обращаешься по всей форме, у меня такое чувство, что ты надо мной издеваешься…

Полковник посмотрел в глаза командиру разведбата, и улыбка сползла с его лица.

— В чем дело, Павел? — тихо спросил он.

Чекменев покосился на комиссара и негромко сказал:

— Пятнадцать минут назад мной был завершен опрос пленных. Среди них был один фельдфебель… — разведчик запнулся. — Он не из двадцать первой пехотной дивизии. Он из семнадцатой танковой дивизии. Знак, который мы видели на грузовике, — это опознавательный семнадцатой танковой.

— Так, — комдив помолчал, собираясь с мыслями… — Понятно. А что он делал у нас?

— Его послали с отделением для рекогносцировки. По его словам, сюда уже переброшены две роты противотанковых орудий.

— Понятно, — голос Тихомирова звучал спокойно, даже слишком спокойно. — Кто еще об этом знает?

— Только вы и я, — ответил разведчик.

— Хорошо, — кивнул комдив. — Товарищ майор, сообщите в штаб корпуса. Лично. Я надеюсь, товарищи, вы понимаете, что больше об этом никто не должен знать.

— Есть, — ответил начштаба.

— Противотанковые и дивизионные орудия выдвинуть в боевые порядки 717-го и 715-го полков. Зенитные орудия подтянуть к штабу дивизии — это мой резерв. Бронебойные к тридцатисемимиллиметровым автоматам у нас есть?

— Насколько мне известно, есть, правда, ограниченное количество, — сказал Алексеев.

— Хорошо, их тоже к штабу. И чтобы при каждом был грузовик, берите откуда угодно.

— Постойте, постойте Василий Семенович, — вмешался комиссар, — Но если немцы перебрасывают сюда танковую дивизию, разве нам не следует перейти к обороне?

Тихомиров достал из портсигара папиросу и закурил, глядя на горящее поле.

— Если командование корпуса прикажет — перейдем к обороне. Но, думаю, они этого не сделают.

— Почему? — насторожился Васильев. — Ведь если немцы перебросят…

— Если мы перейдем к обороне, немцы ничего никуда не перебросят, — прервал его комдив. — Если мы перейдем к обороне, они с радостью сделают то же самое, а танки используют с пользой в другом месте. Например, добьют одиннадцатую армию.

— Вы хотите сказать… — даже в сумерках было видно, как побледнел комиссар.

— Я хочу сказать, — Тихомиров повернулся и посмотрел прямо в глаза политработнику, — я хочу сказать, что немцы приняли нас всерьез и перебрасывают танковую дивизию, чтобы разделаться с нами. Должен сказать — я польщен. Мы все должны быть польщены. И я, мать их, сделаю все, чтобы оправдать их высокое фашистское доверие, понимаете?

— Но мы же… Мы же не можем победить! — Казалось, комиссар никак не мог взять в толк, о чем говорит его комдив.

— Никто не говорит о победе, — угрюмо ответил полковник, и начштаба кивнул, словно подтверждая его слова. — Мы просто сделаем все, чтобы эти сволочи не зря получили свои ордена, как их там…

— «Железные кресты», — подсказал Чекменев.

— Вот-вот. Если по нас ударит танковая дивизия, думаю, от триста двадцать восьмой останутся рожки да ножки. Но до тех пор, пока их танки не появятся перед нами, люди должны быть уверены, что мы наступаем с целью выйти к дороге, вы понимаете меня, Валерий Александрович? Иначе… Ну, вы не маленький, должны знать.

— Понимаю… — тихо сказал комиссар, затем вдруг, словно спохватившись, встал по стойке «смирно» и отчеканил: — Так точно!

* * *

Петров проснулся от монотонной дерущей боли в спине. Как видно, во сне он перевернулся и прижал обожженное место. Старший лейтенант медленно, чтобы не потревожить ожог, поднялся и посмотрел по сторонам. Уже темнело, и он тихо выругался: Безуглый, который должен был разбудить его в пять вечера, как видно, решил дать командиру поспать.

— Как спина, товарищ старший лейтенант?

Осокин сидел рядом, подкладывая сухие ветки в маленький костерок. Над костерком на паре веток был прилажен закопченный чайничек. Вообще говоря, открытый огонь был вопиющим нарушением правил светомаскировки, но указывать на это у Петрова просто не было сил.

— Чай нам выдали… На всех, — тихо сказал водитель. — Саша сказал, если очень крепко заварить — боль снимает.

— А где он сам? — спросил комбат.

— К Рогову пошел, насчет «тридцатьчетверки» узнавать, которая в ремонте. — Осокин замолчал и уставился в огонь.

— Страшно, Вася? — спросил старший лейтенант.

— Страшно, Иван Сергеевич, — просто ответил водитель. — Олежку снарядом пополам порвало.

Оба замолчали.

— Только вы не это… Не беспокойтесь, — продолжил мехвод. — Я тут сидел вот, думал. Комиссар правильно говорил — чем на своей земле прятаться, я лучше…

Он замолчал.

— Только я не знаю, товарищ старший лейтенант. Когда в нас попали, я не помню, как снаружи оказался. Может так выйти, что я так испугаюсь, что себя помнить не буду.

— Это со всяким может случиться, — хрипло сказал Петров. — А как Михаил Владимирович…

— Сгорел. Со всем экипажем, — ответил Осокин. — Ничего не осталось.

— А лейтенант Бурцев?

— Убит.

— Ну хоть кто-то остался? — прошептал старший лейтенант.

— Лейтенант Турсунходжиев — у него танк целехонек, и еще кто-то из его взвода.

— Значит, из всего батальона — три машины, — прошептал Петров. — Что же мы завтра делать будем…