— Осколочный! Осколочный, твою мать! — заорал Петров, поднимая ладонь над казенником.

Танк тряхнуло, и старший лейтенант больно приложился рукой об пушку. Осокин вел машину рывками, постоянно меняя курс, останавливаясь на несколько секунд, чтобы командир мог выстрелить, и снова разгоняя «тридцатьчетверку». Дважды в башню гулко били болванки, отшибая стальную крошку, но броня пока держала. Петров искал цель, не замечая, что по лицу течет кровь, — мелкий отбой изранил щеку.

— Командир! — заорал Безуглый. — Бурда велит левее довернуть, там два дзота!

Танк, полученный Петровым вместо сгоревшего в Мценске, был с радиостанцией — комбат капитан Гусев поставил старшего лейтенанта на взвод, а командиру без связи нельзя никак. Безуглый опять уселся рядом с водителем, место заряжающего занял новый член экипажа — младший сержант Протасов, только что из пополнения. Для девятнадцатилетнего танкиста этот бой стал первым, и парень, оглушенный выстрелами и ревом двигателя, кашляющий от едкого дыма, что врывался в башню с каждой выброшенной гильзой, едва понимал, что от него хочет командир. Протасов двигался, словно во сне, и дважды вместо осколочного заряжал орудие бронебойным.

— Левее, ну чего вы там чешетесь! — снова крикнул радист, которого нещадно материл по радио старший лейтенант Бурда.

Бурду материл капитан Гусев, прорывавшийся к кладбищу на окраине села, а комбату доставалось уже лично от Катукова. Танкисты вели жестокий бой за Скирманово — населенный пункт в тридцати километрах к юго-востоку от Волоколамска. Это было второе сражение бригады, и первое наступление. И все шло из рук вон плохо…

Вырвавшаяся из горящего Мценска, бригада приводила себя в порядок. 12 октября, слушая сводку Совинформбюро, танкисты вдруг услышали в списке награжденных орденами и медалями знакомые фамилии. Суровый Левитан торжественно зачитывал Указ Президиума Верховного Совета СССР, и каждое новое имя люди встречали радостным ревом. Когда диктор объявил, что сержанту Любушкину присвоено звание Героя Советского Союза, все бросились искать счастливца. Ошарашенного командира поймали возле танка и принялись качать, а поставив на землю, наперебой жали ему руку, хлопали по плечу и хохотали, слыша растерянные оправдания награжденного: он ведь не один воевал, с экипажем, неудобно как-то.

Поздравив своих людей, комбриг, удостоенный ни много ни мало — ордена Ленина, вернулся в штабную избу и устало сел на лавку. За окном шумели танкисты, большинство — совсем молодые ребята, вот капитан Гусев рявкнул командирским голосом, чтобы прекращали дурачиться — дел еще не переделать. Катуков закрыл глаза — очень хотелось спать, он был на ногах почти трое суток. Пробившуюся из Мценска бригаду вывели в резерв, и она постепенно приводила себя в порядок. Люди наконец получили возможность хоть немного отдохнуть, но командиры о такой роскоши могли только мечтать…

— Ты бы поспал, — комиссар бригады Бойко снял шинель и аккуратно повесил ее на гвоздь. — Поспи, поспи, все тихо, я посмотрю. Я три часа ночью урвал.

На улице раздался взрыв хохота, полковник выглянул в окно и, не удержавшись, хмыкнул:

— Нет, ты посмотри только!

Заинтересованный комиссар заглянул через плечо комбрига. Теперь танкисты качали Бурду, старший лейтенант взлетал в воздух, ругаясь и смеясь одновременно.

— Дети, — улыбнулся Бойко. — Видишь, даже Александр Федорович с ними играет. На улицу не высовывайся, а то тоже летать будешь.

— Откуда у них силы-то? — проворчал комбриг. — От силы часа четыре спали.

— Молодые просто, — покачал головой комиссар. — Сколько им? Двадцать? Ну, старшим — двадцать пять, Бурда среди них — старик. Миша, иди ты спать, правда. Иди, я посмотрю.

Очень хотелось последовать совету комиссара — завалиться и поспать хоть пару часов. Катуков заставил себя встать, надел тяжелое кожаное пальто.

— Я на воздух, а то тут и впрямь заснешь, — он подошел к двери. — Что засады?

— Связь установлена, в контакт с противником не вступали. — Никитин вышел из соседней комнаты, в которой синими клубами плавал табачный дым.

За начальником оперативного отдела из комнаты, кашляя, шагнул Кульвинский[10].

— Ну, ты накурил, — он еще раз кашлянул, — я окно открою. Товарищ полковник, Пияшев[11] докладывает — с окопами они почти закончили. Зенитчики тоже развернулись, но у них снарядов — по двадцать на орудие.

Комбриг потер лоб, посмотрел на часы.

— А сейчас еще четырех нет — до срока управились, пусть теперь только сунутся, — он устало улыбнулся. — Товарищи, я буквально минут на десять выйду, свежим воздухом подышать, а то свалюсь, точно…

* * *

Но немцы так и не сунулись, и через четыре дня, 16 октября, пришел приказ выступать в Кубинку. Триста шестьдесят километров преодолели за трое суток, машины выдержали. Учения под Сталинградом не прошли даром, механики вели танки по разбитым дорогам, словно по шоссе, даже тяжелые КВ не отстали. Дынер[12] потом шутил, что поседел бы, не будь уже лысым, но все обошлось. 19 октября прибыли к месту назначения, поступив в резерв командующего Западным фронтом, и бригаду немедленно начали пополнять личным составом и материальной частью. Мотострелковый батальон практически сформировали заново, новые «сорокапятки» поступили взамен потерянных под Мценском. Но важнее всего, конечно, были танки — новенькие «тридцатьчетверки» Сталинградского тракторного, собранные по крупицам старые БТ[13]. Бригада даже получила 10 пушечных броневиков для ведения разведки, хотя в такой грязи колесные машины могли передвигаться разве что по хорошей дороге. Старая техника ремонтировалась, новая лихорадочно обкатывалась, и все это время Катуков высылал дозоры и засады на пути возможного подхода противника. В случае прорыва немцев 4-я танковая должна была вместе с противотанковым артполком неполного состава — всеми силами РККА на этом направлении — защищать Кубинку до последнего.

Комбриг уже привык к тому, что в кровавой неразберихе этих страшных недель ему приходится действовать не батальонами, а наспех сбитыми группами из танков и пехоты. Одним из лучших своих командиров Михаил Ефимович привык считать Александра Бурду, и старший лейтенант был назначен начальником отряда из семи «тридцатьчетверок», взвода мотострелков и взвода саперов. 22 октября группа выдвинулась к селам на берегу Тарусы, имея целью сбить в реку просочившихся немцев и, подорвав мосты, обратно врага не пропустить. Кроме того, Бурда должен был установить связь с 222-й стрелковой дивизией, которая вроде бы находилась где-то в этом районе. Четыре танка без пехоты под командой старшего лейтенанта Петрова на полном ходу ворвались в деревню Таширово, но противника не обнаружили. Опрос местных жителей ничего не дал — колхозники ни о каких «мелких группах» ничего не слышали. Мосты быстренько взорвали, после чего начали окапываться, готовясь перекрывать семью танками и сорока людьми пехоты почти восемь километров. 222-ю дивизию отыскать также не удалось.

Ни 22-го, ни на следующий день отряд Бурды, как, впрочем, и другие группы, противника не встретил, трижды ночью начиналась стрельба, но каждый раз выяснялось, что просто у кого-то сдали нервы. Спали урывками, прямо в машинах, закрыв люки брезентом, чтобы не дуло в щели. В Наро-Фоминске шел бой, но на этом участке пока было тихо. 24 октября уже весь мотострелковый батальон вышел к реке Нара, приготовившись оборонять берег до подхода 222-й стрелковой, которая, кажется, наконец нашлась. Часть засад комбриг передвинул на новое место, другие усилил. Понимая, что растягивать танки в цепочку — верный способ потерпеть поражение, Катуков пытался предугадать направление немецкого удара. Эта игра изматывала нервы, иногда хотелось просто плюнуть на все и, оседлав дороги, ждать врага на одном месте. Такие мысли Михаил Ефимович гнал прочь, и каждое утро штаб выдавал новый приказ, доводившийся до подразделений по радио, а там, где не было радио, — выбивающимися из сил делегатами связи, из-за непролазной грязи пересевшими с мотоциклов на неведомо где добытых лошадей.

* * *

Наконец 26 октября Катуков получил приказ выступать — четвертая танковая переходила в распоряжение генерал-лейтенанта Рокоссовского, командующего 16-й армией. Сильнейшая армия Западного фронта оборонялась на Волоколамском направлении, и туда, на Звенигород, к станции Чисмена, своим ходом двинулись танки и машины бригады. Мотострелковый батальон остался поддерживать 222-ю стрелковую дивизию, три «тридцатьчетверки» удержал при себе штаб вышедшей из окружения 5-й армии.

Дорога была ужасной, собственно, дороги не было вовсе. Понимая, что грузовики навсегда утонут в этой грунтовке, превратившейся в болото, комбриг отправил большую часть своего автопарка дальним кружным путем, аж через Москву, оставив только автобусы штаба. Но даже танки ползли по раскисшей земле со скоростью пешехода. Иногда тяжелые машины буквально садились на днище, и тогда танкисты выпрыгивали в грязь, лопатами раскидывая бурую жижу. Там, где дорога все-таки побеждала, экипаж привязывал к гусеницам бревно, и «тридцатьчетверка» с ревом, выбрасывая клубы вонючего дыма, словно раненый человек, что ползет, упираясь в землю локтями, вытягивала себя на длину корпуса. Бревно вытаскивали из-под кормы, и все повторялось сначала — рывок за рывком.

Больше всего комбриг боялся за КВ — если тяжелый танк застрянет по-настоящему, его придется бросить. Сорок шесть тонн можно выдернуть только десятком тракторов, а в ремонтно-эвакуационной роте было только четыре «сталинца»[14], да и те безнадежно отстали. Водители КВ и «тридцатьчетверок» были освобождены от любой работы — когда экипаж вылезал из танка, чтобы в очередной раз нырнуть в холодное месиво из снега и грязи, механики оставались на месте. Закутавшись в полушубки (только на остановках до них доходило, что в машине — лишь плюс два по Цельсию, на ходу от чудовищного напряжения было жарко даже в гимнастерках), мехводы сидели, клюя носом, и лишь боль в мышцах не давала заснуть по-настоящему.

Поздно вечером двадцать седьмого октября бригада на последних каплях топлива вползла в Истру, и комбриг сделал остановку. Нужно было раздобыть горючее — дизельное топливо для «тридцатьчетверок» и КВ, авиационный бензин для легких БТ. Но даже и без этого Катуков задержался бы в городе — люди нуждались в отдыхе. День, ночь и снова день непрерывной изматывающей работы сделали свое дело, танкисты валились с ног. В таком состоянии не то что идти в бой — просто продолжать марш было опасно, и полковник принял решение дать экипажам четыре часа на проверку машин и отдых. Тем временем штаб был отправлен на поиски горючего. Комендант города, сам уже трое суток не спавший, заплетающимся языком подтвердил: да, склады в городе есть, но без приказа он топливо не отдаст… В конце концов после долгих споров и угроз бензин и солярка были получены, и Катуков, еле сдерживая бешенство, приказал начать заправку. Топливозаправщиков не было, и танкисты ведрами заполняли бездонные баки. Тем временем начальник политотдела поднял на ноги местный партхозактив, какой еще не эвакуировался, так что через час для экипажей уже готовилась каша в одной из городских столовых.

* * *

Экипаж Петрова закончил заправку одним из первых. Отогнав машину в сторону, Осокин вылез из танка, держа в руках отрезок железного прута, добытый где-то в Кубинке. Присев у правого ведущего колеса, он принялся счищать начинающую уже понемногу подмерзать грязь.

— Ночью морозит, — ответил водитель на невысказанный вопрос командира. — Схватится — и гусеница слететь может. Или трак лопнет.

Петров молча снял с борта лом и начал чистить левую гусеницу. В башне возился Безуглый, выясняя, хватит ли кабеля — протянуть от гнезда ТПУ командира до места наводчика, Протасова отправили с котелком за кашей.

— Командир, я все поговорить хотел… — внезапно сказал Осокин.

С полминуты оба молча отбивали куски замерзшей земли, наконец старший лейтенант не выдержал:

— Хотел — так говори.

— Я про наводчика, про Женьку, — пояснил водитель и снова умолк.

— Наводчик дерьмовый, я сам знаю, — не дождавшись продолжения, ответил Петров. — Другого — нет. Что еще?

Сказал — и сам устыдился беспричинной резкости в голосе.

— Вась, извини, вырвалось.

Старшему лейтенанту перед ефрейтором извиняться, конечно, не положено, но Петров даже не думал об этом. Водитель давно уже стал для командира кем-то вроде младшего брата, не по годам, правда, рассудительного и с характером.

— Я вот как раз об этом. — Осокин, похоже, уже обрабатывал ленивец, голос доносился откуда-то спереди.

Работать ломом было неудобно, и старший лейтенант заметно отстал от механика.

— Ладно, договаривай уж, я из тебя клещами тянуть не буду.

Лом соскочил и чуть не улетел между катками.

— Зря вы на Протасова кричите, — механик обошел танк и теперь очищал ленивец на стороне командира. — Он от этого только сильнее пугаться будет.

— Да ну? — нехорошо удивился командир. — А что мне было его, расцеловать, что ли?

В три часа дня, когда бригада снова въехала в длинную лужу-озеро-болото на дороге, машина Петрова прочно села в бурую жижу. Приказав радисту и наводчику закрепить бревно на гусеницах, старший лейтенант пошел промерять глубину жидкой грязи перед «тридцатьчетверкой», водителю было велено оставаться в машине. Закончив с промером, командир вернулся к танку, увидел изгрызенный траками ствол сосны, прилаженный вроде бы где положено, и приказал начинать. «Тридцатьчетверка» заревела, выпуская клубы синего дыма, гусеницы провернулись, и тут же выяснилось, что все не слава богу. Безуглый свой конец прикрутил тросом намертво, а вот Протасов сплоховал — крепление звонко лопнуло, и бревно моментально утащило под днище. Петров оказался в весьма незавидном положении: танк по-прежнему тонет в грязи, кругляк достать не представляется возможным, колонна стоит, и сзади уже подбежал озверевший от всего этого безобразия Бурда. Дерево взяли с задней машины, из лужи выбрались и даже бревно свое выручили, но когда экипаж залез в танк, командир наконец дал волю гневу. Долго орать было невозможно — устанешь перекрикивать дизель, поэтому старший лейтенант ограничился несколькими короткими емкими фразами, напоследок пообещав за повторные акты саботажа арестовать Протасова и передать в Особый отдел. Сейчас, вспоминая, как съежился тогда и без того некрупный наводчик, командир почувствовал… нет, не стыд, конечно, стыдиться тут было нечего, просто некое неудобство, что ли. Да и если уж честно, он должен был сам проверить, что там наработали его люди.

— Да к тому же — он ведь пацан совсем, — продолжал Осокин.

— Вась, ты охренел? — Петров от такой наглости даже лом опустил.

В башне открылся люк, и сверху раздался отвратительно бодрый голос радиста:

— «Бычки бушуют — весну чуют».

Кинофильм «Александр Невский» второй батальон 28-го танкового полка 112-й танковой дивизии в полном составе посмотрел перед отправкой на фронт. Пленка была порядком заезженная и несколько раз рвалась, но никто не обращал на это внимания — молодые танкисты, не отрываясь, смотрели на экран (тоже старый и кое-где продранный). Когда бешеный Буслаев начал крушить врагов оглоблей, тесный зал клуба взорвался радостным ревом, а Александра, схватившегося с магистром, подбадривал даже комбат. Картина оказалась удивительно своевременной, а враг с черными крестами на щитах и одежде до того знакомым, что от ненависти сводило челюсти. Фильм обсуждали долго, и тут выяснилось, что Безуглый запомнил чуть не половину наизусть — память у радиста была превосходная.

— Ты закончил? — спросил сержанта Петров.

Хитрый радист закончил десять минут назад, но сбивать ломом замерзшую грязь с катков ему не хотелось, поэтому Безуглый продолжал громко ругаться и вообще делать вид, что страшно занят.

— Так точно, — ответил сержант. — Кабель под пушкой бросил, осторожней, когда садиться будете. Думал сперва поверху пустить, но потом решил, что вы его все равно порвете, когда снаряд забьете в пушку туго. Так о чем спорите, богатыри?

— Вопросы воспитания личного состава обсуждали, — буркнул Петров, но потом не выдержал и продолжил: — Ты подумай, они с Протасовым сверстники, а Васька меня поучает: мол, молодой он, надо к нему мягче.

— А-а-а, — протянул Безуглый. — Я, кстати, тебе то же самое сказать хотел.

Наглый радист иногда делал вид, что забылся, и говорил командиру «ты».

— Но не Васька же! «Молодой еще»! — Петров чувствовал, что разговор уходит куда-то не туда, и начал злиться.

— Так это Вася, он у нас орел, — гордо сказал сержант, словно лично воспитал из птенца гордого хищника. — Верно, Васенька?

Безуглый обхватил шею водителя правой рукой, а левой надвинул ему танкошлем на глаза.

— На войне месяц за три, — глухо ответил Осокин и вяло ткнул радиста кулаком в живот. — Пусти, сволочь.

— Ну, хватит, — прикрикнул командир. — Сашка, ты, похоже, не устал совсем. Будет дорога получше — подменишь Осокина.

— Хрена вам, — решительно сказал водитель. — Машину я никому не доверю.

За танком послышалась глухая ругань, и из-за кормы показался Протасов.

— Я… Вот, чуть не упал там, темно.

В сумерках Петрову показалось, что наводчик робко улыбнулся. Он, наверное, очень хотел то ли понравиться грозному командиру, то ли загладить ошибку с гусеницей, но эта угодливость выглядела так жалко, что старший лейтенант почувствовал, как в нем снова растет злость.

— Ладно, пошли есть.

Экипаж забрался на крышу моторного отделения. От остывающего двигателя еще шло тепло, некоторое время все молча ели горячую кашу, закусывая сухарями и запивая кипятком. После еды сразу захотелось спать, веки словно налились свинцом, Осокин, уставший сильнее всех, откровенно дремал, привалившись к башне.

— Петров! — донеслось из темноты.

К танку подошел старший лейтенант Бурда.

— Батя приказал: четыре часа спать, в час выступаем. От машин ни на шаг, спите в них.

— Есть, — ответил Петров и повернулся к Безуглому: — Растолкай молодежь и лезьте в танк.

— Есть.

Похоже, усталость все-таки сделала свое дело — радист даже не воспользовался возможностью выкинуть одну из своих клоунских штучек в присутствии комроты. Петров тяжело спрыгнул с «тридцатьчетверки» и подошел к Бурде.

— Как машина? — спросил командир роты, доставая кисет.

— Нормально, — коротко ответил Петров и тоже полез за табаком.

Оба свернули самокрутки и закурили.

— Во втором батальоне БТ отстал — гусеница лопнула, — сказал комроты.

— Если только гусеница, то через час-полтора здесь будут, — заметил Петров.

— Угу. — Бурда сильно затянулся. — Вообще, конечно, это чудо — что только один. Я больше за КВ боюсь.

— Да уж, этот если сядет… Какого черта мы вообще по этому дерьму поперлись?

Бурда помолчал.

— Я слышал — батя хотел через Москву, по шоссе. Дальше, конечно, но добрались бы… Ладно, не наше дело. Спи, пока можно.

Он повернулся и, переваливаясь, пошел к следующей машине.

— А Протасова я на свое место посадил, — сообщил сверху радист. — А мы на днище покемарим, масло вроде не течет пока.

Он протянул руку и втащил командира на танк.

— А насчет Протасова Васька прав, — вполголоса продолжил сержант. — Я знаю — он не Олег…

— Слушай, хватит…

— …не Олег, говорю, — упрямо продолжил радист. — Но нам с ним воевать. Или мы из него человека сделаем, или он совсем сломается, будет не человек, а дерьма кусок.

— Мы здесь вообще-то воюем, а не воспитываем, — спокойно заметил старший лейтенант.

— А ты вроде заявление на кандидата[15] подал в политотдел? — ехидно спросил Безуглый.

— Подал. Ладно, я тебя понял, — ответил Петров. — Пошли спать.

Первым в люк нырнул сержант, командир натянул на башню кусок брезента, затем, осторожно придерживая, опустил тяжелую крышку — теперь, по крайней мере, не будет дуть в щели. В танке было холодно, но все же лучше, чем снаружи, Осокин привычно спал на своем месте, наводчик сполз на днище. Они улеглись рядом, тесно прижимаясь друг к другу, и сразу провалились в сон.

* * *

Вечером двадцать восьмого танковый полк вместе со штабной ротой прибыл к месту назначения, ночью, чуть не по оси в грязи, дополз зенитный артдивизион. Дошли все — ни одна машина не осталась на обочине, и тем обиднее Катукову была резкая, жестокая телефонограмма из штаба фронта с приказом предать командира четвертой танковой бригады суду военного трибунала за срыв сроков передислокации. К счастью, Рокоссовский не стал спешить с выполнением, и комиссар с начальником политотдела сумели отстоять своего командира.

Тем не менее утро двадцать девятого октября четвертая танковая встретила в небоеспособном состоянии. Под рукой у комбата были только танки — мотострелковый батальон, ремонтная и автотранспортная роты все еще находились в пути. И, если совсем честно, местонахождение их и сроки прибытия в Чисмену оставались неизвестными. Понимая, что немцы не станут ждать, когда наконец бригада соизволит подтянуть все свои хвосты, Рокоссовский придал Катукову батальон войск НКВД из армейского резерва. Кроме того, командир 316-й стрелковой дивизии генерал-майор Панфилов выделил комбригу сводную роту — дивизионный заградительный отряд. Теперь у полковника была пехота и приказ: уничтожить противника, вклинившегося в оборону панфиловской дивизии в районе поселков Каллистово и Горки. Для выполнения задачи Катуков назначил ударную группу из четырех «тридцатьчетверок» под началом командира второго танкового батальона, старшего лейтенанта Воробьева. При поддержке роты бойцов НКВД комбат-2 атаковал село с ходу — артиллерийской подготовки не было, и надеяться оставалось только на внезапность. Раздавив две противотанковые пушки, Воробьев рванулся по улице в глубь села, не глядя — следуют ли за ним остальные. Из боковой улочки наперерез «тридцатьчетверке» выскочил немецкий танк, и комбат расстрелял его в упор, всадив в серый корпус три снаряда. С жестокой радостью он отметил, что из горящей машины никто не выскочил.

Старший лейтенант ненавидел немцев так, как только может ненавидеть в двадцать один год человек, чьи родные остались где-то на милость врага. Воробьев не успел вывезти из Орла жену и годовалого сына и теперь надеялся лишь на то, что никто не выдаст гитлеровцам семью красного командира. Всю неделю, пока бригада, огрызаясь, пятилась до Мценска, он не находил себе места — милые его сердцу люди были рядом, рукой подать, полтора часа на максимальной скорости по шоссе. Но между старшим лейтенантом и семьей стояла немецкая 4-я танковая дивизия. Каждый раз, сходясь с гитлеровцами грудь в грудь, броня против брони, Петр Воробьев и его экипаж, знавший о беде командира, дрались насмерть, словно надеялись отбить у врага женщину и младенца.

Он не видел, откуда появился второй танк. Первый снаряд ударил в левый борт, дизель захлебнулся и замолчал, превратив стремительную «тридцатьчетверку» в двадцать шесть тонн неподвижного металла. Старший лейтенант лихорадочно вертел механизм горизонтальной наводки, когда вторая болванка ударила под погон, заклинив башню. Из-за броневой перегородки, отделявшей моторное отделение, просачивался черный дым — танк горел. Это был конец, Воробьев, скрипя зубами, приказал покинуть машину. Радист доложил, что водитель ранен, и старший лейтенант приказал наводчику помочь вытащить товарища через нижний люк. Подождав, пока тот спустится вниз, комбат вынул из гнезда спаренный пулемет и, напрягая все силы, откинул тяжелую крышку башенного люка. Они были совсем рядом — фигуры в серых шинелях. Воробьев положил ДТ на край башни и ударил по немцам, заставляя их залечь, давая время своим людям выбраться из разгорающейся «тридцатьчетверки». Он расстрелял полдиска, прежде чем был убит пулеметной очередью откуда-то сбоку, и не видел, как танки его группы расправились с немцем, подбившим его машину.

Оставшись без командира, «тридцатьчетверки» отступили на окраину поселка, где застряла отставшая от танков пехота. Вскоре Катуков дал приказ отходить, и машины поползли обратно, вынося на броне одиннадцать раненых. Атака стоила батальону НКВД и бригаде семи человек убитыми, еще восемнадцать пропали без вести. Вклинение немцев ликвидировать не удалось, и к вечеру 1077-й стрелковый полк панфиловской дивизии, сосед Катукова, оказался в окружении.

* * *

Взвод старшего лейтенанта Петрова с утра встал в засаду на опушке рощи западнее деревни Горюны. Еще в Кубинке бригада перешла на зимний камуфляж — экипажи мешали толченый мел с клеем и перекрашивали танки в белый цвет. В этой работе, как, впрочем, и во всякой другой, проявлялся характер командиров. Одним оказалось довольно грубых мазков по броне, так, что БО4[16] предательски выступал из-под неряшливых разводов, и уже нельзя было угадать: какого же цвета должна быть машина. Другие старательно покрывали броню краской в несколько слоев — и танки сияли, словно куски рафинада. В роте Бурды была своя схема: кто-то подметил, что ярко-белый танк будет светить сквозь деревья даже в самом заснеженном лесу. После короткого обсуждения командиры решили несколько разнообразить камуфляж и при покраске оставляли косые полосы родного защитного цвета, по которым потом аккуратно рисовали белую сетку. Очертания танка «ломались», и обнаружить его вроде бы теперь было тяжелее. По крайней мере для того, чтобы заметить «тридцатьчетверку», что встала в сотне метров справа от его танка, Петрову пришлось как следует всмотреться в сплетение заснеженных ветвей — сетчатая полоса делила машину пополам, и глаз не сразу схватывал силуэт.

С севера долетел сухой, звонкий треск, который старший лейтенант не спутал бы ни с чем — это били пушки «тридцатьчетверок». Сразу ударили разрывы, затем донеслись еле слышные пулеметные очереди, и на рощу накатился ослабленный расстоянием гром большого боя. Петров напрягся, его взвод имел задачу — не пропустить противника к Горюнам, и, пожалуй, позицию они заняли хорошую. А вот что было нехорошо — так это полное отсутствие в засаде своей пехоты. Четыре месяца назад старший лейтенант уже воевал с врагом одними танками, и повторять этот опыт ему не хотелось, ведь тогда его «тридцатьчетверку» подорвал миной как раз немецкий пехотинец. Стрельба вдалеке начала стихать, похоже, бой закончился, и командир опустился в башню, придерживая тяжеленный люк, чтобы не расплющил голову. Петров несколько раз энергично встряхнулся — сидеть на месте было холодно. Впрочем, Безуглому, наверное, сейчас было холоднее — радиста командир отправил на восточную окраину рощи следить за тылом — не обошел ли их кто. Сержант сидел где-то в снегу со своим неизменным ДТ и вглядывался в белые поля и перелески. Петров не знал точной обстановки, но все говорило о том, что здесь творится та же неразбериха, что под Мценском. Волоколамск был оставлен позавчера, но дальше немцы продвинуться не смогли и, вбив клинья в советскую оборону, начали закрепляться на новых позициях. Так же, как три недели назад, они прогрызали фронт, перегруппировывались, подтягивали тылы и били снова. Это хладнокровное, механическое упорство подавляло, но еще сильнее била по нервам неизвестность. Все уже понимали, что в начале октября произошла какая-то чудовищная катастрофа, это было ясно хотя бы по тому, как кидали с участка на участок бригаду. Еще там, под Мценском, от командиров 13-й армии, через боевые порядки которой отступила четвертая танковая, танкисты узнали: те прорвались из окружения, в которое попали в начале месяца. Бардак под Кубинкой и Наро-Фоминском наводил на очень нехорошие подозрения, и теперь, в Чисмене, Петров утвердился в жуткой мысли: фронт рухнул, и весь октябрь его пытаются выстроить заново. Их броски на сотни километров до тошноты, до отчаяния походили на судорожные рывки мехкорпусов там, на Украине, четыре месяца назад. Четыре месяца… Неужели с начала войны и впрямь прошло столько времени? Старший лейтенант вспомнил, каким он был в конце июня, и криво усмехнулся.

— Товарищ старший лейтенант…

Знакомый неуверенный голос выдернул командира из печальных размышлений, Петров повернулся к наводчику:

— Что?

Как он ни старался, вопрос прозвучал резко, и Протасов вздрогнул:

— Я… Просто у вас лицо такое было, — наводчик шмыгнул носом. — Вы… Заболели, может?

Последний вопрос прозвучал так глупо, что старший лейтенант только вздохнул:

— Все нормально… Женя.

Водитель и радист были в чем-то правы: если он собирается воевать вместе с этим пареньком, надо делать из него человека, или подавать рапорт, чтобы его из экипажа забрали. А это, между прочим, не так-то просто. Нельзя взять и заявить: мой наводчик — размазня, уберите его к чертовой матери, а вместо него выдайте другого — смелого и решительного. Бурда просто покрутит пальцем у виска, а Загудаев возьмет за локоток и поведет задушевную беседу на предмет: понимает ли товарищ Петров, в чем заключаются обязанности кандидата в члены ВКП(б)? Конечно, у командира всегда есть способы избавиться от ненужного бойца, но старший лейтенант никогда таких методов не применял и применять не собирался. В общем, по всему выходило, что проще будет своими силами воспитать из Протасова бойца. И начинать следовало с себя: командир не должен срывать раздражение на своих людях, даже если кого-то из них на дух не выносит.

— Все нормально, так, задумался просто.

Ободренный тем, что командир на него не сердится, наводчик задал вопрос, который, кажется, мучил его с утра:

— Товарищ старший лейтенант, а это правда, что за нами войск нет?

— Ты о чем?

Протасов, того не зная, угодил в больное место. Старший лейтенант и сам думал: есть ли за ними другие линии обороны, или четвертая танковая занимает последний рубеж перед Москвой. По дороге к Чисмене им не встречались свои войска, за исключением тыловых частей, которые, хоть и посади их в окопы, — много не навоюют. От этого становилось жутко: ведь если танкисты Катукова и пехота Панфилова не удержат свои позиции, дорога на столицу немцам будет открыта. Но, с другой стороны, Петров чувствовал, что в нем растет холодное бешенство: сколько можно отступать, до Москвы — несколько десятков километров! Из бешенства рождалась угрюмая решимость стоять до конца, и Петров знал, что остальные думают так же. Когда утром Катуков лично отправлял группы в засады, на лицах танкистов была еле сдерживаемая злость, и злились они не на комбрига.

— А если и нет — какое это имеет значение? — Петров повернулся к наводчику.

— Ну… Москва же. А если мы не удержим?

— А ты не о том думаешь, — подал вдруг голос Осокин.

— Почему не о том? — Водителя Протасов почти не боялся.

— А потому! — Механик заглянул в башню снизу, и лицо его было сердитым. — Это не наше дело, кто там сзади. Что за х… дурость, я хотел сказать! Ты еще по немцам ни разу не выстрелил!

За два с половиной месяца их совместного военного бытия Петров мог по пальцам пересчитать случаи, когда мехвод позволял себе бранное слово, и каждый раз на то была серьезнейшая причина. Похоже, размазня наводчик своим нытьем довел и обычно невозмутимого Осокина. Оставив одного комсомольца заниматься воспитанием другого члена ВЛКСМ[17], командир, крякнув, выжал тяжелую крышку башенного люка. Трехпудовая стальная плита встала на защелку, и Петров снова высунулся из башни. Обе соседние «тридцатьчетверки» были на месте, укрытые среди заиндевелых берез, они сливались с лесом, такие же белые, холодные, но готовые в любую минуту рвануться с места, ударить всей мощью своих двадцати шести тонн. Внезапно старшему лейтенанту показалось, что он слышит голоса, Петров резко обернулся и похолодел — между деревьями мелькали какие-то фигуры. Он уже взялся за крышку люка, когда с облегчением увидел, что впереди идет человек в полушубке и черном танкошлеме с пулеметом на плече. Словно угадав его мысли, Безуглый махнул рукой и громко сказал:

— Свои, свои!

В башне тем временем не на шутку разошедшийся Осокин проводил политинформацию на тему: «Боевой дух советского танкиста». Мехвод уже начал горячо и путано пересказывать речь комиссара Белякова перед последним боем, когда командир приказал ему лезть вниз, а наводчику — вести наблюдение за полем. Перекинув через плечо портупею, Петров вылез из танка. Сперва он хотел пойти навстречу, но потом решил, что правильнее будет встретить Безуглого у машины. Никакого беспокойства старший лейтенант не испытывал. Он знал, что радист скорее дал бы убить себя, чем выдал врагам засаду. Теперь Петров мог разглядеть тех, кого привел москвич: двенадцать человек в ватных штанах и куртках и серых ушанках. Свои, пехотинцы. У того, что шел, с трудом переставляя ноги в огромных валенках, рядом с Безуглым, на вороте выделялись самодельные петлицы. Пошатываясь, человек подошел к танку, и Петров увидел, что на кусках серого сукна, нашитых на ворот, химическим карандашом нарисовано по кубику. Младший лейтенант. На вид ему было лет тридцать, но комвзвода знал, что делают с человеком усталость и страх. Грязь и пороховая гарь не могли скрыть юношескую припухлость щек — командир пехотинцев был едва ли старше Осокина. Петров расправил плечи и опустил руки по швам, жалея, что ворот застегнут наглухо, и младший лейтенант не видит его звания. Не доходя трех шагов до комвзвода, юный командир остановился и тоже встал по стойке «смирно», затем медленно поднял руку к шапке. Петров ждал доклада, но младший лейтенант молчал. Через несколько секунд юноша открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но из горла вырвался какой-то сип. Губы пехотинца задрожали, и Петров вдруг понял, что младший лейтенант сейчас заплачет. Танкист посмотрел на красноармейцев, что встали гурьбой метрах в пяти от своего командира. Такие же, как и он, — усталые, испуганные, ватные куртки и штаны продраны и прожжены во многих местах. Двое легко ранены: вон, видны перевязки под шапкой и на руке, еще одного поддерживают товарищи так, что боец даже не стоит — висит на их плечах. Но все двенадцать — при оружии: десять винтовок, «дегтярев», а двое тащат на плечах разобранный «максим». Совсем недавно, под Наро-Фоминском, Петров видел, как через его позиции не выходили — убегали бойцы и командиры: без оружия, без снаряжения, некоторые — без знаков различия. Эти же прорывались с боем, вынося раненого, с командиром… Который, похоже, вот-вот разрыдается. Петров спокойно отдал честь и четко представился:

— Старший лейтенант Петров, командир взвода, четвертая танковая бригада. Назовите себя, товарищ младший лейтенант.

Наверное, эта уверенность подействовала на юношу.

— Младший… лейтенант Щелкин, — голос у пехотинца был хриплый, простуженный, — временно сполнящий… Обязаннсти командира… Второй роты 1-го батальона… 1073-го полка. Принял кмандование два дня назад… В Волоколамске.

Он глотал звуки, словно в горле стоял ком, мешавший говорить, а Петров смотрел на этого мальчишку, что вывел из горящего города роту — одиннадцать человек при двух пулеметах.

— Связи не было. Држались до ночи, я решил прорваться…

Старший лейтенант ненавидел себя за то, что ему предстояло сейчас сделать. Эти люди нуждались в отдыхе. Среди них были раненые.

— Товарищ младший лейтенант, до возвращения в расположение бригады я подчиняю вашу роту себе, — сказал Петров. — Мне нужен наблюдательный пост на восточной опушке — выделите людей сами. Остальные займут позицию рядом с танками. Окопы здесь есть.

Он ожидал чего угодно: возмущения, отказа выполнить приказ, истерики, но только не того, что младший лейтенант снова поднимет руку к шапке.

— Есть, — вяло ответил Щелкин.

Они были настолько вымотаны, что сил протестовать уже не осталось. Если бы танкист приказал сейчас лечь и умереть — люди бы легли и умерли. Младший лейтенант стоял, покачиваясь, потом, словно спохватившись, опустил руку.

— Что с ним? — спросил Петров, кивнув на красноармейца, которого поддерживали товарищи.

— Боец Бекболатов, ранен в грудь. — Щелкин снял рукавицу и потер грязной рукой глаза. — Сперва шел, сейчас совсем ослабел… Его в медсанбат нужно…

Бекболатова действительно следовало отправить в медсанбат 316-й стрелковой дивизии, но где его искать, Петров не знал. Санпункты бригады еще не развернули, потому что медчасть безнадежно отстала. Отправить с раненым танк старший лейтенант, понятное дело, не мог, и, хуже всего, он не имел права отпустить двух бойцов нести раненого в расположение танкового батальона. Обстановка менялась каждый час, и если красноармейцы налетят на немецкую разведку, противник узнает не только местоположение засады, но и то, что здесь появилась 4-я танковая бригада. Мелькнула мысль положить Бекболатова в танк на боеукладку, но Петров отмел ее сразу — когда начнется бой, раненый будет мешать, а если танк подожгут, вытащить бойца не получится.

— В медсанбат сейчас не могу, — сказал старший лейтенант, глядя в глаза Щелкину. — Я дам вам брезент, нарубите веток, усадите его в окопе, накройте.

— А костер, погреться? — хрипло спросил один из красноармейцев.

— Дым демаскирует засаду, — жестко ответил Петров.

— Так что нам, помирать теперь? — В голосе бойца послышалась угроза. — Ног уже не чуем!

Этот здоровяк с «телом» «максима» на плече, казалось, очнулся от забытья и теперь показывал зубы.

— Лукин, прекратить! — Голос Щелкина сорвался, но, к удивлению Петрова, пулеметчик замолчал. — Товарищ старший лейтенант, а… А поесть у вас будет что-нибудь? Мы сутки не ели…

— Больше, — сказал кто-то из красноармейцев.

— Поделимся, — кивнул Петров.

Пока шел разговор, от правой «тридцатьчетверки» пришел ее командир — лейтенант Луппов. Получивший Героя за бои на Карельском перешейке, он демобилизовался в 1940 году и с началом войны оказался в московском народном ополчении. Впрочем, там быстро разобрались, что к чему, и в Кубинке 4-я танковая бригада получила нового командира машины. Луппов был мужчина спокойный, немногословный и, хоть до сих пор «тридцатьчетверку» в глаза не видел, как-то сразу пришелся в танке по месту. Поскольку в бою командир исполнял обязанности заряжающего, специальной подготовки от него не требовалось, впрочем, насколько было известно Петрову, Луппов все свободное время проводил в башне, осваивая орудие.

Коротко объяснив лейтенанту, что теперь у них появилось прикрытие, комвзвода приказал поделиться сухим пайком и патронами. Бойцы Щелкина заняли присыпанные снегом окопы между танками Петрова и Луппова и торопливо уминали сухари с консервами — рассудив, что пехоте нужнее, экипажи отдали половину своих запасов. Предупредив юного командира, чтобы проследил за красноармейцами, которые теперь легко могут свалиться в сон, старший лейтенант полез в танк и велел Безуглому вызвать комбата. Радист для порядка поныл, что на десять километров станция может и не достать, но затем поднял антенну, десять минут поорал в микрофон, затем снял шлем и сунул его командиру. Неузнаваемо искаженный помехами голос капитана был едва слышен в наушниках, Гусев спросил, как обстановка и зачем старший лейтенант его вызвал. Комвзвода доложил, что противник на шоссе не появлялся, и сообщил о вышедших в расположение засады пехотинцах. Капитан похвалил решение Петрова подчинить пехоту себе и пообещал подкрепление, но когда точно и сколько — не сказал. Больше открытым текстом говорить не следовало, и хотя старшему лейтенанту очень хотелось узнать, чем окончился бой за Каллистово, он подтвердил конец связи и вернул танкошлем Безуглому. Дело шло к вечеру, но до темноты оставалось еще часа четыре, от немцев не было ни слуху ни духу, и Петров решил пойти проведать пехоту и вылез из танка. Конечно, командиру взвода положено бы сидеть на месте и следить за обстановкой, но старший лейтенант решил, что большой беды не будет.

Щелкин спал в окопе, как, впрочем, и большая часть его людей. Бодрствовали только пулеметчики, первые номера один за другим опустошали магазины, которыми с ними поделились экипажи, выщелкивая патроны, словно семечки из подсолнечника, вторые снаряжали длинные брезентовые ленты «максима» и диски «дегтярева». Увидев командира танкистов, здоровяк Лукин дернулся было разбудить младшего лейтенанта, но опоздал. Петров потряс юношу за плечо и едва успел убрать винтовку, к которой тот рванулся спросонья.

— Не спи, младший лейтенант, замерзнешь же, — вздохнул комвзвода.

— Извиняюсь, — пробормотал Щелкин.

— И бойцов своих разбуди, — продолжил Петров и взглянул на серое, низкое небо. — Часа три потерпите, стемнеет — там блиндаж есть недостроенный, дадим брезент, разведете костер, погреетесь, горячего попьете.

Щелкин поднялся и вдруг судорожно передернул плечами.

— Черт, холодно.

Он повернулся и посмотрел на «тридцатьчетверку» Петрова.

— Что бы вам хоть позавчера не прийти, — горько прошептал младший лейтенант.

— Ну, брат, — пожал плечами танкист, — пришли, когда смогли.

— А дивизия наша, — спросил вдруг Щелкин, — где сейчас?

— Да вроде у нас в соседях, — сказал Петров, — или, вернее, мы у них. Слушай, я сам ничего не знаю, как прибыли, меня сюда послали шоссе перекрывать.

Оба замолчали, старший лейтенант вытащил из кармана кисет, достал кусок газеты и начал было сворачивать самокрутку, но, спохватившись, протянул Щелкину:

— Куришь?

— Не, — помотал головой юноша.

— Это правильно, — одобрил комвзвода и собрался уже убрать кисет обратно, когда вдруг перехватил взгляд Лукина.

Пулеметчик смотрел на махорку, чуть не глотая слюну, и Петров не выдержал:

— На, отсыпьте половину.

Лукин потянулся было за протянутым кисетом, но остановился и посмотрел на своего командира. Младший лейтенант кивнул, и здоровяк торопливо принял драгоценное курево. Комвзвода только покачал головой — этот мальчишка, похоже, пользовался среди своих людей авторитетом.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — в голосе пулеметчика была искренняя благодарность. — Два дня без курева уже…

— Курите, курите, — усмехнулся Петров.

Пулеметчик сунул один кусок газеты своему второму номеру — широколицему, коренастому парню с узкими степными глазами — и передал кисет расчету «дегтярева». Двое бойцов аккуратно вытащили из шелкового мешочка три куска газеты, потом один, дядька лет сорока с седыми усами, достал из кармана ватника свой кисет с вышитой надписью, кажется: «Советскому герою», и честно отсыпал в него восемь щепоток.

— Газеты больше берите, — сказал Петров.

— Спасибо, у нас еще своей немного осталось, — с достоинством ответил сивоусый и вернул кисет танкисту. — За табак — благодарствуем, товарищ старший лейтенант.

Этот немолодой пулеметчик с длинными усами был очень похож на солдата-ветерана из фильма «Суворов», и его «благодарствую» прозвучало как-то совсем естественно.

— Как Бекболатов ваш? — спросил Петров.

— Да живой пока, — ответил сразу помрачневший младший лейтенант. — Но ему к доктору надо, в медсанбат…

— Не могу, — покачал головой комвзвода, — пойми, правда не могу. У меня приказ — шоссе держать, больше тут никого нет. Вы мне как манна небесная свалились…

— Так он умереть может, — опустил голову Щелкин.

Петров вздохнул и похлопал юношу по плечу:

— Давай-ка отойдем, младший лейтенант.

Провожаемый настороженными взглядами пулеметчиков, он отвел Щелкина от окопов и от «тридцатьчетверки», так, чтобы никто не мог услышать их разговор. Два командира присели за поваленным деревом, и Петров указал рукой на дорогу.

— Шоссе видишь?

— Вижу, — ответил Щелкин.

— Тогда слушай. И запоминай. — Петров глубоко затянулся в последний раз и потушил окурок о ствол. — Отсюда и до Скирманово больше ничего нет.

— Чего «ничего»? — не понял пехотинец.

— Войск наших нет, — объяснил Петров. — Я тебе этого говорить не должен, но хочу, чтобы ты знал. Я вас тут не просто так задержал, видишь ли.

— Как нет? — севшим голосом спросил Щелкин.

— Так, — ответил танкист, — бойцам своим не говори, не надо.

Щелкин медленно кивнул, и Петров понял, что этот мальчишка командир ему нравится. Младший лейтенант был чем-то похож на Осокина — такой же серьезный, с характером, только в отличие от водителя он, похоже, умел вести за собой людей.

— Танки немецкие в Волоколамске были?

— Были, — кивнул юноша.

— Сколько?

— Ну, вы вопросы задаете. — Щелкин потер подбородок, на котором выступила совсем редкая мальчишеская щетина. — Много. У страха, конечно, глаза велики… Вечером мы в сарае возле станции лежали, темноты дожидались, мимо нас пошла колонна в город. Я насчитал двенадцать, может, еще были.

— Во радость нам — так еще на орден настреляю, — невесело заметил Петров.

— А уже есть? — В голосе младшего лейтенанта было совершенно детское восхищение.

— Аж два, второй, правда, пока не вручили, — ответил танкист.

— А какие? — Теперь юный командир смотрел на Петрова с глубоким уважением.

— Красной Звезды, — рассеянно сказал комвзвода. — Слушай, переставь-ка ты свой «максим» правее, за танк Луппова, будешь их в бок резать. По-хорошему, конечно бы, вас надо вперед выдвинуть, но там голое поле.

Младший лейтенант выставил вперед большой палец, прикидывая расстояние.

— Далековато, только зря патроны жечь будем.

— Нормально, — ответил танкист. — Ваша задача — в рощу их не пустить. Откроете огонь, когда они к опушке подойдут, до того — сидите тихо.

Щелкин глубоко вздохнул и снял шапку. Утерев рукавом ватника внезапно вспотевший лоб, он повернулся к Петрову:

— Слушайте, а можно закурить?

— Ты ж не куришь, как я понял? — удивился старший лейтенант, но все-таки полез за кисетом.

— Не курил, — подтвердил пехотинец. — Просто если так дальше пойдет — и не попробую.

Натрусив на кусок газеты щепоть махорки, юноша попытался скрутить папиросу и чуть все не рассыпал.

— Дай-ка сюда, — нетерпеливо сказал Петров.

Ловко свернув самокрутку, он заклеил ее языком и отдал младшему лейтенанту.

— На.

Щелкин сосредоточенно взял папиросу, несколько секунд смотрел на нее, потом крякнул:

— А огоньку дайте? Пожалуйста…

Петров, которого все это начало забавлять, вытащил коробок спичек и зажег одну, прикрывая ладонями. Щелкин, видно, подражая своим бойцам, наклонился к огню, с папиросой в зубах, и с силой втянул воздух…

— И что еще ты не пробовал, родной? — спросил танкист, забирая у кашляющего юноши самокрутку. — Придется вместо тебя смолить.

Он смотрел на пустое шоссе, убегающее через поле за холмы, из-за дальнего леса поднимались столбы дыма — похоже, штурмовики, прошедшие рано утром над его танками, что-то подожгли.

— Ффу-у-у, и что за удовольствие, — отдышался Щелкин. — Товарищ старший лейтенант, ну, может, я двоих отправлю — они его донесут…

— Куда донесут? — еле сдерживая раздражение, повернулся к пехотинцу Петров. — Вы и без того сутки тут плутали. Мне им что, сказать: «Штаб бригады — там»? А нарвутся на немцев? Все, это приказ.

Щелкин готов был возразить, но последние слова старшего лейтенанта привели его в чувство. Он поглядел на дорогу, на укрытые среди деревьев «тридцатьчетверки», на своих бойцов, которых уже растолкали пулеметчики. Наверное, он прикидывал, на сколько смогут задержать наступающих немцев три танка и одиннадцать красноармейцев.

— Есть, — ответил он наконец.

— Пойдем, — приказал комвзвода.

Оба командира подошли к машине Петрова, и старший лейтенант негромко позвал:

— Вася… Осокин!

Люк механика, прикрытый по краям брезентом, поднялся, и из темноты выглянуло серьезное лицо мехвода.

— Есть!

— Вася, дай мой ватник.

Если водитель и удивился такой просьбе, виду он не подал. Осокин скрылся в танке, и через некоторое время из люка высунулась ватная куртка — перемазанная грязью и маслом. Петров расстегнул ремень, снял портупею и скинул полушубок:

— На, держи.

Щелкин неуверенно принял новенький полушубок.

— Осокин, брезент!

Водитель вздохнул и снова начал копаться в танке, послышался возмущенный возглас Безуглого, и механик подал командиру третий кусок брезента, который он раздобыл неведомо где вдобавок к двум штатным.

— И это, — старший лейтенант бросил брезент на руки Щелкину, — укутайте его, укройте, ночью положите к костру, но пока обстановка не прояснится, эвакуировать его не сможем.

— Есть.

Старший лейтенант быстро надел ватник. Тяжелая куртка, остывшая в танке, холодила тело через гимнастерку, но если натянуть поверх нее шинель — будет почти тепло. Нельзя сказать, чтобы в последние два дня сильно морозило, но если сидеть неподвижно в башне, тепло уходит. Петров подумал, каково пехоте в окопах, и вздрогнул.

— Слушай, младший лейтенант, а ты сам откуда будешь? — спросил комвзвода, застегивая пуговицы.

— Из Алма-Аты, — ответил через плечо Щелкин. — А вы?

— Давай на «ты», — сказал Петров, натягивая рукавицы. — Меня Иваном зовут. Потому что из Иваново.

— А я — Виталий, — кивнул командир пехотинцев и зашагал к своим окопам.

Петров залез в танк. В машине было холодно, но хотя бы не дуло.

— Полушубок раненому отдал? — спросил снизу радист.

— Да, — коротко ответил старший лейтенант.

— Я так и думал. Шинель на ватник надень — теплее будет.

— Вот без тебя бы не догадался.

Минут тридцать сидели молча, потом Безуглый, которому, похоже, тишина стала невмоготу, сказал:

— Как под Орлом прямо.

Это ожидание и впрямь было похоже на то, трехнедельной давности, — шоссе, засада, томительно тянущиеся часы. Но теперь на позиции были только три «тридцатьчетверки», а всей пехоты — десять человек.

— Да… Почти.

Безуглый понял, что командир к разговору не расположен, и умолк. Петров медленно поворачивал перископ, осматривая поле и шоссе. На дальнем гребне показалась черная точка, и старший лейтенант почувствовал, что по спине ползет знакомый холодок. Точка скатилась вниз, за ней показалась вторая.

— Приготовиться, — скомандовал он.

— Что там? — спокойно спросил Осокин.

— Мотоциклисты, — ответил командир, — разведка. Протасов, осколочный.

Наводчик открыл тяжелый затвор и зарядил орудие, затем с усилием потянул его вверх. Затвор с лязгом стал на место.

— Безуглый, вызови комбата, — приказал старший лейтенант.

Всего он насчитал четыре мотоцикла — в общем-то ерунда, хуже было то, что сразу за ними показались два маленьких приземистых броневичка. На броневичках могло быть радио, а значит, бить их следовало первым снарядом, иначе могут сообщить, откуда стреляют. Во взводе рация стояла только на танке Петрова, остальным придется действовать на свое усмотрение в соответствии с отданными перед боем приказами. Приказы были очень простыми: первым открывает огонь командирская «тридцатьчетверка», Луппов бьет по замыкающим, Лехман по середине. Оставалось решить главный вопрос: стоит ли раскрывать засаду ради того, чтобы уничтожить четыре мотоцикла и два бронеавтомобиля.

— Безуглый, связь есть? — спросил командир.

— Связь есть, но она не работает, — невозмутимо ответил радист.

— Ты что, охренел? — рявкнул старший лейтенант.

— Далеко, я же говорил, — объяснил сержант. — Не могу вызвать. Тогда получилось, а сейчас — может, они машину передвинули.

Петров понял, что решение придется принимать ему.

— Ладно, — пробормотал комвзвода.

Старший лейтенант чуть довернул башню, так, чтобы держать под прицелом ближние пятьсот метров шоссе. Если немцы сунутся в рощу — он откроет огонь. Если поедут дальше — засада их пропустит и будет ждать противника посерьезней. Пятьсот метров… Мотоциклы остановились, за ними на гребне холма затормозил броневик, из маленькой плоской башенки вылез гитлеровец и встал на крыше машины. Судя по всему, он рассматривал рощу в бинокль. Второй бронеавтомобиль остался за обратным скатом — невидимый, неуязвимый. Немецкие разведчики расположились так, чтобы русская засада, если она укрылась в этом леске, не могла поразить обе машины одновременно. Они шли на этот риск осознанно, провоцируя на выстрелы, видимо, уверенные в том, что советские орудия или танки не смогут поразить их первым снарядом. Умелые, храбрые волки, ветераны боев в Польше и Франции, они вызывали у Петрова лютую, до зубовного скрежета, ненависть. И от того, что старший лейтенант признавал отвагу и мастерство противника, злоба его становилась только сильнее. Он знал, что эти парни в серых, мышиных шинелях точными выстрелами, обдуманным натиском забрали жизни тысяч и тысяч его товарищей, не дав им опомниться, принять решение. Петров слышал о таком понятии: «уважение к противнику», однако не мог применить его к себе. Он был готов уважать немцев, но только мертвых, в разбитых, сгоревших танках, раздавленных гусеницами. Такие немцы вызвали бы у комвзвода и сочувствие, и почтение.

— Командир, есть связь! — прервал злые размышления командира Безуглый.

Связь была паршивая, голос Гусева, еле различимый в треске помех, постоянно пропадал, разрывая слова так, что приходилось криком переспрашивать, что имел в виду комбат. Капитан приказал на мелочь не отвлекаться, ждать танков или большую колонну пехоты.

Немец тем временем, как видно, удовлетворенный осмотром, нырнул в люк, мотоциклы застрекотали, и вся колонна покатилась по шоссе мимо рощи. Петров про себя порадовался, что не пожалел времени на то, чтобы воткнуть перед танками несколько срубленных березок, — судя по всему, гитлеровцы не заметили «тридцатьчетверки». Больше всего старший лейтенант опасался, что сдадут нервы у кого-то из пехотинцев, но заснеженные окопы молчали. Разведка скрылась за поворотом, пройдя всего в двухстах метрах от танка Лехмана. Теперь главное, чтобы не открыл сдуру огонь пост на восточной опушке, но бойцы Щелкина дисциплинированно пропустили немцев.

Потянулись томительные минуты, Петров открыл люк и нетерпеливо ждал стрельбы с востока. Однако все было тихо, а через полчаса из-за рощи донесся знакомый стрекот, и немецкая разведка — живая и невредимая, прокатилась обратно и ушла к Волоколамску. Прошло еще десять минут, радист доложил, что Петрова вызывает комбат. В этот раз связь была гораздо лучше, — как видно, Гусев поставил свой КВ куда-то повыше. Капитан спросил комвзвода, куда делись немцы — до Покровского, где их ждал резерв комбрига, они не добрались. Старший лейтенант доложил, что гитлеровцы только что поехали обратно, причем, судя по их скорости, не добрались даже до Анино. Комбат дал отбой, но через десять минут вызвал Петрова снова. По мнению Гусева, это не была нормальная, полноценная разведка, которую обычно пускают перед собой наступающие немцы. Скорее всего, эти броневики и мотоциклисты имели задачей установить, как далеко отступили наши. У комвзвода созрело примерно такое же мнение. Через час начнет смеркаться, — и противник решил не лезть в темноте на рожон, потому и вернулся, не доехав до товарища капитана, чем товарищ капитан, похоже, был несколько разочарован.

В напряженном ожидании прошли еще шестьдесят долгих минут. Безуглый поворчал, что воткнутые в снег деревца закрывают ему обзор, потом начал гонять приемник, пытаясь поймать Москву. Осокин немедленно потребовал, чтобы сержант прекратил маяться дурью, от которой садятся аккумуляторы. В машине было невыносимо холодно, и Петров приказал экипажу делать разминку, напрягая и расслабляя мускулы, чтобы не замерзнуть совсем. Протасов заерзал на своем сиденье, внизу началась какая-то возня, потом послышался глухой удар и ругань радиста.

— Вы что там, бороться вздумали? — рявкнул командир.

— Уже нет, товарищ старший лейтенант, — с несвойственным ему обычно ехидством ответил Осокин, — товарищ сержант башкой приложился.

— Зато согрелся, — ответил неунывающий Безуглый. — Командир, темнеет уже, может занавесим блиндаж сверху да вскипятим чего пожрать? Тут же дуба дать недолго.

— Да, чего-то конструкторы недодумали, — неожиданно поддержал москвича Осокин, — грелки, что ли, какие…

— И сортир, — в тон ему развил тему Петров, — чтобы до ветру не вылезать.

— А в бою — так и по-большому, — поддержал радист. — А то как прихватит, и ни о чем другом как-то уже не думаешь.

— Это, Саша, называется — «медвежья болезнь», — заметил командир.

— А ты в нижний люк гадь, — посоветовал сержанту водитель.

— На ходу?

— А что? — совершенно серьезно продолжил Осокин. — Главное — держись за что-нибудь.

— Да ну, — в тон ему ответил радист, — взорвется что-нибудь под днищем с замедлением — и задницы как не бывало.

— Невелика потеря, — заметил мехвод. — Все равно за нас командир думает, а больше она тебе ни на что и не нужна.

Внизу снова завозились, судя по всему, радист решил наказать Осокина за нахальство, снова раздался стук, теперь потише, зато ругался Безуглый громче и дольше.

— Дурак ты, Сашка, — наставительно заметил водитель. — Ты же длинный, во все стороны торчишь.

— В общем, верно, — ответил нисколько не обескураженный двойной неудачей сержант. — Ладно, давай о сортирах, что ли.

— Ну, хватит, — вмешался Петров. — Нашли тему.

— А кто начал? — дружно спросили снизу.

Командир хмыкнул и снова прильнул к панораме. Безуглый начал ни с того ни с сего рассказывать, как он полтора года учился в Московском механико-машиностроительном институте им. Н.Э. Баумана.

— Ого, — удивился Петров, — а не врешь?

— Нет, — ответил сержант, и командир почему-то сразу ему поверил.

— А чего не доучился тогда? — спросил старший лейтенант.

— Отец давно умер, а тут мать заболела еще, — объяснил радист. — А у меня младший брат и сестра. Вот и ушел на «Серп и Молот», на заводе-то платят.

— Врешь, поди, — заметил Осокин. — Ну, скажи честно — выгнали.

— Васька, хватит, — приказал Петров, но к его удивлению, сержант не разозлился.

— Ну, и не без этого, — вздохнул Безуглый.

В панораму уже ничего нельзя было разобрать, и старший лейтенант открыл люк. До сих пор ему казалось, что в танке холодно, но, вдохнув свежего вечернего воздуха, Петров понял, что снаружи куда хуже. Темнело быстро, впереди уже в полукилометре все сливалось в сплошную мглу. Впрочем, дорога ясно выделялась на белом поле, и на ней никого не было. Комвзвода спрыгнул вниз и подошел к окопам пехотинцев.

— Младший лейтенант! Щелкин! — окликнул он.

Метрах в пяти из ячейки вылез невысокий пехотинец в шинели, надетой поверх ватника.

— Живой?

— Нет, нна, мертвый, — временно исполняющий обязанности командира роты младший лейтенант Щелкин свирепо и неумело выругался.

— Не матерись. — Петров подошел к пехотинцу и слегка встряхнул его за плечо. — Блиндаж — вон там. Там половина первого наката наведена, но не достроили, и рядом бревна валяются. Покидайте их сверху, навалите веток и снегом присыпьте и разводите внутри костер. Греться — по очереди, половина должна быть в окопах. И пост на той опушке смени. Задача ясна?

— Есть, — хрипло ответил Щелкин. — А топор дадите?

Петров потер подбородок, посмотрел на дорогу, затем кивнул:

— Дадим. Только постарайтесь все же потише. И не про… Не потеряйте.

— Есть!

* * *

Пока пехота устраивала ночлег, Петров подошел к танку Луппова и взобрался на моторное отделение. Крышка башенного люка приоткрылась, и в лицо комвзвода уставилось дуло нагана, поверх которого внимательно смотрели серые глаза.

— О! Товарищ старший лейтенант! — задумчиво произнес Герой Советского Союза и, крякнув, отжал люк вверх. — А я думаю, кто у меня по коробке скачет?

Он убрал револьвер в кобуру и поднес руку к шапке.

— Разрешите доложить? Продолжаем наблюдение за дорогой, противник не обнаружен.

— Ты чего с наганом на людей бросаешься? — спросил удивленный Петров.

— Да так, — пожал плечами лейтенант, — мало ли кто на танк залез. А вдруг у него банка с бензином? Я вообще думаю — надо бы ночью дежурить у машин экипажами по очереди.

— У нас для этого пехота есть.

— А, — отмахнулся Луппов, — не слишком на них надейся. Они хорошо, если себя устерегут.

Он перекинул ноги в валенках через борт башни и сполз на борт.

— Люк закройте, — сказал лейтенант куда-то внутрь танка и соскочил вниз.

Петров спрыгнул вслед за ним.

— Не любишь пехоту, а, Женя? — негромко спросил комвзвода.

— Ну почему не люблю, — невозмутимо ответил Луппов и полез в карман, — я просто на них не очень рассчитываю.

— Почему?

— По финской еще. Привык, — лейтенант вынул кисет и принялся сворачивать папиросу. — Покурим? У меня ребята некурящие, так я в машине не дымлю.

— Да я половину пехоте отдал, — вздохнул Петров. — Лучше уж на завтра сберегу.

— Ну, так возьми у меня, — протянул кисет Луппов.

— Да нет, ну что ты, — запротестовал комвзвода.

— Бери, командир, угощаю, — улыбнулся лейтенант. — Чужой табак всегда слаще, не слышал разве?

— Эх!

Петров махнул рукой и взял кисет. Задымив, он вернул табак Луппову, некоторое время командиры курили молча.

— А чего это там пехота шумит? — поинтересовался лейтенант.

Комвзвода объяснил, что разрешил красноармейцам погреться.

— Ой, зря ты это, командир, — протянул Луппов. — Их же теперь оттуда штыком не выковырнешь. Залягут и будут на тебя человечьими глазами смотреть.

— Что-то вы, Евгений Алексеевич, неровно к нашей советской пехоте дышите, — сказал Петров. — Ну, ладно, чем они тебе так насолили?

— Да ну, — лейтенант резко потушил окурок о броню, — просто, бывало, лезешь вперед, на надолбы, по тебе лупят не пойми откуда, сосед уже встал и дымит потихоньку… Все, все им протоптал, продавил — только идите и занимайте!

Он помолчал, борясь с раздражением. Петров ждал, когда лейтенант продолжит рассказ.

— Нет, лежат мужественно в снегу, кричат свое несокрушимое «ура!», но вперед, сволочи, не идут. Возвращаешься, командир из башни лезет, наганом машет, приглашает: «Не изволите ли, товарищи, выполнить боевую задачу, сукины дети!» — Он хмыкнул. — Не, не хотят. Пусть танкисты идут, у них броня железная.

— Броня, говоришь. — Петров посмотрел туда, где в сгущающейся темноте пехотинцы сооружали убежище от холода. — А вот давай теперь я тебе расскажу…

Луппов слушал, не перебивая. Старший лейтенант старался говорить точно, сжато, так, что на всю историю у него ушло минут семь, не больше.

— Вот, примерно, так, — закончил Петров и посмотрел в затянутое тучами низкое, мрачно-серое небо.

— Сам на дзот лег? — негромко спросил Луппов.

— Да, — ответил командир взвода. — При мне с амбразуры снимали. Так что, конечно, броня у нас железная, но не надо всех под одну гребенку…

Лейтенант помолчал, затем невесело улыбнулся:

— Наверное, ты прав, Иван, что-то я развоевался. Вон, у них пулеметчики вроде на месте бдят.

— А Щелкин, похоже, хороший командир, — заметил Петров. — Оружие вытащили, раненого не бросили.

— Ну и хорошо, значит, я не прав, — кивнул Луппов. — А вот с ночлегом надо что-то придумать. У меня наводчик уже кашляет. Окоп не вырыли под машиной…[18]

— Будем туда же по очереди ходить, — пожал плечами комвзвода.

Лейтенант покачал головой:

— Не нравится мне это, командир. Расслабляемся. Как бы ночью не подползли да ножами всех…

— Слушай, ну хватит уже, здесь не Карельский перешеек, а немцы — не финны. — Петров помолчал. — С другой стороны, разведку они, конечно, послать могут… Значит, по одному человеку от экипажа отправлять.

Луппов кивнул.

— Ты воду слил? — спросил старший лейтенант.

— Антифриз в системе, — покачал головой Луппов. — Но вообще, машина остывает. Когда прогревать будем?

— Ага… — Комвзвода с некоторым запозданием подумал, что ему бы тоже надо начинать греть машину.

— Реву, правда, будет, — пробормотал Герой Советского Союза.

Похоже, оба думали об одном и том же: кто его знает, не ползают ли там, в темноте, чужие люди в маскировочной одежде, пусть и не с ножами. А «тридцатьчетверку» слышно за километр.

— Ладно, посмотрим, — кивнул старший лейтенант. — Значит, так, первого пошлешь своего наводчика.

— Есть.

Темнело быстро, Петров уже не мог различить танк Лехмана. Пехотинцы закончили с устройством ночлега и, кажется, даже развели костер. Пламени видно не было, лишь дрожал чуть воздух над сугробом, которым казался отсюда блиндаж, — если не знать, куда смотреть, не заметишь.

— А ты на чем воевал, — спросил комвзвода, — в смысле, в финскую?

— На Т-28, — ответил Луппов.

— Да ну? — восхитился Петров.

Т-28 считался машиной легендарной. Вживую он его видел только в училище: огромный, с орудийной и двумя пулеметными башнями — гордость РККА в 30-е годы.

— И как тебе «тридцатьчетверка» после него?

Лейтенант потер подбородок.

— Даже не знаю, что сказать. Там в башне можно было в карты играть. Да и не в этом дело, понимаешь, он был особенный, мы все были особенные. Корабль, а не танк. А это… — Луппов постучал по броневой плите, — это конь. Да, тесно, конечно, просто я в нем — как дома. Хорошая машинка. Нравится она мне.

Петров усмехнулся, похлопал лейтенанта по плечу и, повернувшись, пошел к своей «тридцатьчетверке». Возле танка его встретил Безуглый.

— Комбат выходил на связь, — сообщил сержант. — Я сказал, что вы позицию обходите. Пехота топор вернула, — добавил он, словно считал, что эти события одинаково заслуживают внимания командира.

— Вот и молодцы, — пробормотал старший лейтенант. — Осокин!

— Есть? — высунулся из люка водитель.

— Давай-ка к блиндажу, пехота там костер развела, погрейся. Можешь поспать часок, понял? Сухари возьми, порубаешь.

— А машину прогревать? — озабоченно спросил Осокин.

— Сперва сам прогрейся, — усмехнулся комвзвода. — Через час разбужу.

— Есть! — радостно ответил мехвод и полез обратно.

Через несколько секунд он выполз из танка и уже направился было к блиндажу, но, сделав несколько шагов, остановился и нерешительно обернулся.

— А если немцы, командир? Ну, ночью? Может, мне лучше от танка не отходить?

Петров был готов расцеловать маленького водителя за этот вопрос. Осокин очень замерз, это видно, и все же он подумал о том, что делать экипажу без мехвода в случае немецкой атаки.

— Иди грейся, Вася, — улыбнулся командир.

Осокин облегченно вздохнул и, переваливаясь, побежал к блиндажу.

— Орел! — заметил Безуглый. — Орел ведь, товарищ старший лейтенант?

— Орел, — согласился комвзвода. — Ладно, а вызови-ка ты мне, Саша, комбата.

— Есть!

Радист вызывал комбата минут пять. Наконец, из люка механика высунулась рука, держащая танкошлем с подключенной гарнитурой. Кинув сержанту свой, чтобы не замерз, Петров прижал к уху наушник. Гусев словно ждал вызова: сообщив, что подкрепление будет утром, он приказал продолжать наблюдение за дорогой и дал конец связи. Старший лейтенант опять поменялся наушниками с Безуглым и приказал наводчику проверить — остыла ли машина. Протасов залез под брезент и вскоре вернулся с неутешительным известием: двигатель еле теплый, вернее, уже почти холодный. Петров вздохнул — значит, придется минут двадцать газовать на всю округу, выпуская облака белого дыма: кто не спрятался — я не виноват. Прежде чем отдать приказ заводить, комвзвода пошел проверить, как обстоят дела у Лехмана.

На год моложе Петрова, Леонид Лехман всегда имел какой-то особенно мрачный вид. Черноволосый, черноглазый, он выглядел гораздо старше своих лет, и при первом взгляде на него кто-нибудь незнакомый мог подумать: «Вот человек серьезный и невеселый». Потом Лехман открывал рот, и весь батальон держался за животы. Лейтенант отмачивал свои шутки — всегда новые и всегда смешные — с особенно суровым, даже похоронным лицом, и Безуглый как-то раз с некоторой ревностью сказал: «Я понимаю — у него такая рожа. Я понимаю — он человек веселый. Но и то и другое вместе — это уже нечестно». Впрочем, Лехман знал меру и в отличие от москвича никогда не выставлял себя шутом. Хороший командир, он дрался умело и спокойно, и за бои под Мценском был, как и Петров, награжден орденом Красной Звезды.

Под танком Лехмана происходила какая-то непонятная возня, между катков валил дым. Из-за кормы вывалился закопченный водитель и принялся протирать глаза снегом. Тем временем дыма стало поменьше, и танкист, не обращая внимания на командира взвода, полез обратно. Все это выглядело довольно странно. С одной стороны, что-то, очевидно, горело. С другой — Петров не видел обычной при такого рода ЧП беготни, не чувствовал напряжения. Каким бы странным это все ему ни казалось, экипаж, похоже, знал, что делает. Под танком брякало, слышался приглушенный мат, наконец дым стал светлее. Водитель снова вылез наружу, взял лежащую на крыле флягу и начал жадно пить. За ним задом выполз невысокий человек в ватной куртке и танкошлеме. Обычно лейтенант Лехман ходил в полушубке, а на голове носил, лихо заломив на ухо, пошитую вопреки уставу на заказ щегольскую командирскую ушанку из барашка. Но для черной работы (а, судя по чумазому лицу, работа была — черней не придумаешь) он, как и все нормальные танкисты, припрятал списанный ватник — грязный и продранный.

— И это гордость нашей бригады — Леонид Лехман? — спросил комвзвода задумчиво, заранее настраиваясь на ответную хохму. — Товарищ лейтенант, почему вы не соответствуете высокому облику советского танкиста — своей великой Родины сына?

Лехман набрал полные пригоршни снега и принялся размазывать грязь по лицу, между пальцев текла черная вода. Второй ком смыл большую часть копоти, и лейтенант хмуро посмотрел на командира.

— «Пускай, не речисты, пусть пашем до пота, зато мы танкисты, а не пехота», — продекламировал он сурово. — Какой облик танкиста без масла и копоти на роже? Это уже не танкист, извините, а какой-то воин-хозяйственник.

— А пехота, значит, не пашет? Ладно, без шуток, что там у вас за аврал?

— У нас не аврал, — устало ответил Лехман и забрал у водителя флягу. — Вот, сволочь, все выдул. Тогда лезь за моей, — приказал он механику.

— А что у вас? — терпеливо спросил Петров. — К тому же размер хромает.

— У Маяковского тоже хромает, — ответил лейтенант. — А вообще у нас мероприятия по поддержанию машины в боевой готовности.

— А-а-а, — протянул Петров. — А я думал, вы танк подожгли. Так что за мероприятия, Леня?

Лехман посмотрел на командира из-под густых бровей, и старший лейтенант вдруг понял, что сейчас это не игра, а самая настоящая угрюмая усталость.

— А мы машину греем, — мягко сказал командир танка. — Так, народными методами. Хочешь посмотреть?

Под днищем «тридцатьчетверки» на стальном листе с грубо загнутыми вверх краями горели березовые поленья. Рядом с огнем, на брошенной поверх березовых веток шинели, лежал на боку танкист. На глазах у Петрова он зубами стянул рукавицу, потрогал днище танка, затем снова надел рукавицу и стащил лист в сторону, отвернув лицо от костра. Теперь высокие языки пламени почти доставали до брони. Старший лейтенант вылез из-под танка и уставился на Лехмана.

— Ты понимаешь, что это запрещено? — тихо спросил он.

— Конечно, понимаю, — спокойно ответил Лехман. — И мне так стыдно, командир, ты даже не представляешь…

— Ты же сожжешь…

— Ничего я не сожгу, — так же невозмутимо, но жестко сказал лейтенант. — Не первый раз так греем.

— А где брезент? — спросил Петров, глядя на танк.

Лехман вежливо сплюнул — плевок, и тот был черный.

— Из ремонта танк получили без него, — ответил он. — Сгорел наш брезент смертью храбрых под городом Мценском. До выступления новый нам не выдали, старшина обещал найти, но где тыл, а где мы?

Старший лейтенант обошел машину и, опустившись на колено возле четвертого катка, заглянул под танк. Лехман сел рядом:

— Да ты не волнуйся, у нас уже все отработано, — сказал он успокаивающе. — Каждые двадцать минут лист вытаскиваем, чтобы не перегреть.

Петров молчал. Запускать двигатели на прогрев — значит нашуметь, и если поблизости окажется немецкая пешая разведка, тогда все, засада перестанет быть засадой. Конечно, можно слить воду и масло, а утром, нагрев на огне, заправить машину обратно. Вот только уйдет на это никак не меньше двух часов. Без брезента, которым накрывали моторное отделение, танк Лехмана остыл быстрее остальных, и Ленька выкручивался, как умел. Словно угадав его мысли, лейтенант продолжил:

— Слить их, сам понимаешь, нельзя, если утром немцы полезут, они нас ждать не будут.

— Можно запустить вхолодную, — заметил комвзвода.

— Кого запустить? — переспросил, вставая, Лехман. — Его? — он похлопал по броне. — Танк прошел пятьсот километров без капремонта. Если его на холод запускать — убьем двигатель. Командир, я знаю, что делаю.

— Знаешь, — Петров поднялся и отряхнул руки, — а знаешь, что будет, если танк утром не заведется, при том, что вы его костром грели?

— Знаю, — кивнул Лехман, — еще я знаю, что могу слить воду и масло — все как положено. Могу даже аккумуляторы снять и к пехоте в блиндаж отнести…

— Ладно, хватит, — оборвал его старший лейтенант.

Петров посмотрел на «тридцатьчетверку», потом на ее командира. Если завтра утром танк не заведется, Лехман может пойти под трибунал за сознательный вывод машины из строя. Да еще перед боем. И вряд ли кто-то будет принимать в расчет добрые намерения лейтенанта — греть танки открытым огнем строго запрещено. С другой стороны, когда утром немцы рванут по шоссе на Анино и дальше — на Чисмену, старшему лейтенанту Петрову потребуются все машины, причем сразу же. Времени на приведение их в боевую готовность не будет, Лехман прав.

— А если кто-то заснет? — спросил комвзвода.

— Второй разбудит, — ответил лейтенант. — Мы будем парами дежурить.

— Ясно, — кивнул Петров. — Хорошо, только учти: если вы мотор убьете, потянут не только тебя, но и меня.

— Есть, — ответил Лехман.

Петрову стало стыдно. Он хлопнул лейтенанта по плечу:

— Ладно. Ладно. И вот еще, пехота там в блиндаже костерок развела, чаек… В общем, те, кто не дежурит, пусть там посидят. Погреются.

Лехман кивнул и полез под танк. Петров покачал головой и вернулся к своей машине. Комвзвода посмотрел на «тридцатьчетверку», накрытую брезентом, на тоненькие березки, что рубили с утра и втыкали в снег, маскируя позицию… Да, взвод встал хорошо — с шоссе танки не видно, даже в бинокль немцы их не обнаружили. И если завтра гитлеровцы сунутся на Чисмену, Петров будет бить их в борта, расстреливать на шоссе и в поле, там не спрячешься. Если, конечно, немцы не засекут их до срока… Комвзвода оглянулся туда, где в темноте еле угадывались очертания «тридцатьчетверки» Лехмана. Решение пришло само собой — если смог Ленька, смогут и остальные.

— Протасов, позови сюда лейтенанта Луппова, — приказал Петров.

Люк механика поднялся, и из него, подсвечивая трофейным фонариком, высунулся радист с наглой, по обыкновению, рожей. Он зевнул, почесал лоб и, крякнув, вылез весь.

— Спишь, сволочь? — ласково спросил Петров.

— Не-а, — ответил сержант, — холодно.

— А где Протасов? Тоже дрыхнет?

Безуглый помотал головой.

— А я его к Ваське отправил, погреться. Сейчас он пьет горячий чай, что вскипятили наши доблестные пехотинцы.

Москвич выключил фонарик и сразу превратился в темное пятно на фоне белого корпуса.

— В такие минуты, командир, начинаешь понимать, сколь мало нужно человеку для простого счастья. Вот, казалось бы, кружка кипятку… — продолжил Безуглый из темноты.

— Сашка, — прервал сержанта Петров, — знаешь, я тебя либо под трибунал отдам, либо в школу командиров спроважу. Тебе кто разрешил наводчика от машины отправлять?

— Не надо под трибунал, — сказал Безуглый. — Я хороший. А отправил я его… Понимаешь, командир, беспокоит меня Женька.

— Меня он тоже беспокоит, — сдержанно ответил старший лейтенант. — Но я как-то терплю.

— Я не о том, — сержант был как-то не по-безугловски серьезен. — Он молчит все время. Вот смотри, мы о сортирах говорили, потом дурака валяли, а он слова не сказал.

— Утром говорил, — заметил Петров, — да не выдумывай ты, Сашка.

— Ну, хорошо, если выдумываю, — согласился сержант.

— Вот, раз ты Протасова послал греться — иди к Луппову сам.

— И что ему передать, кроме заверений в полном вашем почтении?

— Чтобы наподдал тебе как следует, — на радиста Петров сердиться не мог. — Бегом марш!

Узнав, что задумал комвзвода, Луппов некоторое время молчал, затем вздохнул и сказал:

— Вообще говоря, под трибунал загреметь можно.

— Загремит тот, кто отдал приказ, — ответил Петров, начиная понемногу понимать, чем это может для него окончиться.

— Не-а, — покачал головой еле видимый в темноте лейтенант, — тот, кто танк сожжет, тоже пойдет. Чего по-человечески-то не греть?

Петров, конечно, мог приказать, но Луппов имел полное право такой приказ не исполнять как вредительский. И что тогда, обоим за наганы хвататься? К тому же комвзвода уважал лейтенанта — тот был старше, воевал в Финскую, да еще Герой Советского Союза.

— Понимаешь, Женя…

Комвзвода объяснил, почему он не хочет запускать двигатели. Луппов внимательно слушал, потом шумно поскреб небритый подбородок.

— У Леньки противень, — начал он размышлять вслух. — Так, конечно, проще, а нам придется руками головешки ворочать. И заснуть, собака, можно, придется по двое дежурить…

Петров усмехнулся — Луппов согласен.

— Тогда приступай.

— Есть!

Лейтенант побежал к машине, а комвзвода обернулся к Безуглому:

— Ну, что, Саша, опять-таки отослал Протасова? Бери лопату и разгребай снег под мотором и землю отгреби, будем костер разводить.

— Ой, подведете вы нас под суровый суд военного трибунала, товарищ старший лейтенант, — вздохнул радист.

Петров шагнул к москвичу и, ухватив за ворот, рывком притянул к себе.

— Не через вас ли, товарищ сержант, а?

Радист отшатнулся:

— Да ты что, Ваня? — тихо сказал Безуглый. — Ты что?

— Тогда кончай болтать и работай, — так же тихо ответил Петров. — И больше мне про трибунал не шути, понял?! Я и без того нервный.

Он снял с борта топор:

— Я за дровами.

* * *

Костер удалось развести только после того, как дрова полили соляркой. От огня немедленно пошло приятное тепло, и Петров почувствовал, что на него липкой дремотой наваливается усталость последних дней. С этим следовало бороться, а то не ровен час и впрямь танк сгорит, и старший лейтенант кинул щепкой в радиста:

— Сашка, не спать!

— Не сплю, — пробормотал Безуглый.

— Не спать, я сказал! — прикрикнул комвзвода.

Москвич открыл глаза и осоловело уставился на командира.

— Саша, соберись.

Старший лейтенант чувствовал, что ему самому хочется уткнуться в рукав и спать, спать, спать. Похоже, он переоценил свои силы, если сейчас оба свалятся, можно раскалить днище…

— Черт!

Петров сдернул рукавицу, коснулся пальцами металла и тут же с шипением отдернул.

— Костер!

Сон как ветром сдуло, командир и наводчик, дико ругаясь, раскидывали горящие головни — спрыснутые горючим полешки нагрели днище моментально.

— Хорошо Ленька придумал, — отдуваясь, заметил Петров. — Противень, конечно, удобней вытаскивать, надо и нам будет озаботиться. Ты чего там возишься?

— Чего-чего, — огрызнулся радист, собиравший еще тлеющие полешки. — Хочешь по новой разводить? Черт, надымили!

Он закашлялся и полез наружу. Серый дым ел глаза, и Петров пополз за сержантом. Некоторое время оба сидели молча, ожидая, пока из-под танка вытянет дым, но радист, похоже, тишину не мог терпеть просто физически.

— Командир, а вот у меня тут вопрос, как от комсомольца к кандидату в члены партии.

— Ну? — Такое начало не предвещало ничего хорошего.

— А чего ты не женатый?

— Не твое собачье дело.

— Это не ответ, я же тебя как комсомолец спрашиваю, а не из праздного любопытства.

— Слушай, ты, комсомолец! — Петров устало махнул рукой. — Полезли-ка обратно.

В легкой перебранке пролетело еще полчаса. Петров приладил на краю костра, теперь уже не такого большого, две кружки со снегом, и вскоре оба осторожно глотали пахнущий дымом и немного соляркой «чай» из листьев брусники. Потом Безуглый затеял читать стихи. Память у радиста была отменная, и начал он с поэмы «Полтава», причем читал с выражением, пока не охрип. На стихи ушло еще двадцать минут, затем радист жадно выпил кружку горячего «чая» и сказал, что теперь очередь Петрова придумывать, как им тут не заснуть. Старший лейтенант уже решил, что нужно делать, и полез из-под танка, предупредив Безуглого, чтобы не вздумал спать.

Первым делом комвзвода заглянул к Лехману. Опасения его оказались напрасны, лейтенант и наводчик как раз вытаскивали стальной лист с костром из-под танка. Вежливо поприветствовав командира, танкисты отволокли железяку в сторону и выползли на воздух, дожидаясь, пока из-под танка вытянет дым. Пользуясь случаем, Петров достал кисет, и все трое дружно задымили, усевшись у гусеницы. Лехман застегнул ватник и совершенно похоронным тоном рассказал, как в училище пугали чертями суеверного старшину. Подождав, пока командир и наводчик отхрюкают, ибо смеяться в голос в засаде нельзя, лейтенант полез обратно. Здесь все было нормально, и Петров пошел проведать пехоту.

В окопе остался только расчет «максима» и сам младший лейтенант Щелкин. Пулеметчики о чем-то негромко беседовали, но юный командир сохранял бдительность и окликнул танкиста. Петров, только сейчас сообразивший, что не назначил ни пароля, ни отзыва, не придумал ничего лучше, как ответить:

— Спокойно, Алма-Ата, это ивановский.

У пехотинцев все было тихо. Младший лейтенант отправил отдыхать большую часть своей «роты», но сам остался в окопе — к нему сон просто не шел. Напряжение последних двух суток не оставляло юного командира, ответственность, обрушившаяся на него, тяжесть потерь не давали уснуть. Днем Щелкин с трудом заставил себя проглотить порцию сухарей с мясом — есть не хотелось так же, как и спать. Петрову случалось видеть такое — крайнее душевное напряжение, поднимавшее человека, словно волна, дававшее силы и выносливость… Но еще сутки — и младший лейтенант свалится от нервного истощения. Петров понимал, что здесь его надзор не нужен, и все-таки спрыгнул в окоп Щелкина и заговорил с юношей. Танкист спросил, как они пробивались из окружения, и терпеливо выслушал сбивчивый, невнятный рассказ младшего лейтенанта. Щелкину нужно было выговориться, ведь поговорить по душам со своими бойцами он не мог. Командир, который принимает роту, потерявшую восемьдесят процентов личного состава, и потом ведет ее из вражеского тыла к своим, не должен выкладывать людям, что там у него наболело. Затем комвзвода заметил, что ему приходилось выходить дважды, причем второй раз — с техникой…

Когда младший лейтенант немного успокоился, Петров тихо, чтобы не слышали бойцы, сказал Щелкину, что он молодец и все делает правильно. Ободрив юношу, комвзвода вылез из окопа и отправился проведать Луппова. Герой Советского Союза не спал — этого было достаточно, и комвзвода вернулся к своему танку. Безуглый дрых без задних ног, но, судя по тому, что костерок еще не потух, свалился недавно. Пихнув сержанта, Петров приказал идти будить Осокина, улегся на ветки и сорок минут боролся со сном, вяло отбиваясь от пришедшего водителя. Механик никак не мог поверить, что его командир решился на такое варварство, и долго возмущался, но наконец смирился. Чувствуя, что все равно засыпает, Петров снова вылез наружу. Он не мог позволить себе свалиться и до рассвета бродил от машины к машине, каждый раз убеждаясь, что командиры «тридцатьчетверок» бодрствуют вместе с ним. За последние трое суток танкисты 4-й танковой бригады спали едва шесть или семь часов.

Петрову казалось, что рассвет не наступит никогда. Ночные часы слились в мутную полосу из дыма, пустых разговоров, которые забывались через минуту, душного жара под танком и сырого холода снаружи.

* * *

Наконец на смену тьме пришли утренние сумерки, с каждой минутой тени отступали все дальше, уже видна была дорога, пригорок, с которого вчера гитлеровцы наблюдали за рощей, дальний лес. Люди Щелкина занимали окопы на опушке, расчет «максима» набивал кожух снегом. Петров уже собирался лезть на башню, когда к нему подошел младший лейтенант и протянул полушубок и свернутый брезент.

— Виталь, погоди, — сказал комвзвода, взбегая по лобовой плите, — смена вам будет, правда, скоро будет, тогда пойдете на станцию, а там уж как-то в дивизию… А это оставь пока, пусть у него…

— Иван, спасибо, — ответил пехотинец, — не нужно… Больше.

— Да почему не нужно? — удивился Петров. — Да оставь ты, потом отдашь.

— Не нужно, — повторил младший лейтенант. — Бекболатов умер.

Комвзвода, уже ухватившийся было за ствол орудия, посмотрел на юного командира и тяжело спрыгнул на землю.

— Как? — спросил Петров и тут же сам понял, что вопрос прозвучал глупо.

Он видел смерть и сам водил людей ей навстречу, но в первый раз человек умер из-за старшего лейтенанта Петрова, который не дал отправить в тыл одного раненого. Комвзвода знал, что поступил верно, и неумолимая правильность принятого решения убила незнакомого бойца. Посмотрев в лицо девятнадцатилетнему командиру, Петров понял — им уже никогда не стать друзьями.

— Понятно, — сказал старший лейтенант, — дозор на восточную опушку отправил?

— У него двое детей было… — не слушая, пробормотал Щелкин, его губы дрожали.

Комвзвода подумал, что это очень тяжело — всю ночь смотреть, как умирает человек. Первые часы сердце рвется от жалости, потом приходит раздражение — на того, кто лежит, укрытый полушубком, да все никак не соберется на тот свет, на себя, за такие гадкие мысли, на весь свет. Потом злоба сменяется равнодушием, над умирающим ведутся обычные разговоры, рядом спят уставшие товарищи. И утром, когда дежурный видит, что раненый уже не дышит, остается лишь тупое облегчение и короткое чувство стыда.

— Возьмите себя в руки, товарищ младший лейтенант, — приказал Петров, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Щелкин, словно спохватившись, вскинул руку к шапке, выронив полушубок:

— Есть.

Бог знает, чего ему это стоило, но юноша совладал с собой и смотрел на комвзвода почти спокойно.

— Давай, пехота, — уже мягче добавил Петров.

Младший лейтенант поднял полушубок и подал его танкисту, затем повернулся и, переваливаясь в своих больших валенках, пошел к окопам. Петров встал на борт машины и сунул брезент и одежду наводчику. Переодеваться он не стал — в танке и так тесно, в полушубке поворачиваться будет тяжелее. Вынув из футляра бинокль, комвзвода стал наблюдать за опушкой дальнего леса.

Через полтора часа подошло подкрепление — стрелковый взвод сводного батальона НКВД. Все в полушубках, они были вооружены и снаряжены по полной норме. Даже больше, чем по норме, — у семерых на груди висели новенькие ППШ, два расчета тащили противотанковые ружья. Командир — лейтенант Третьяк, с петлицами Внутренних войск, держался подчеркнуто строго, если не высокомерно, но, увидев новенький орден на гимнастерке Петрова, мгновенно сбавил тон. Идею расстегнуть заранее ватник подал Безуглый, вспомнив, как тогда, еще в сентябре, ехали с фронта в Кубинку. Комвзвода доложил Гусеву о прибытии подкрепления и попросил разрешения отправить людей из 1073-го на сборный пункт. Капитан, явно чем-то занятый, дал добро, приказав только, чтобы бойцы шли не по шоссе, а через лес, чтобы не наскочить на немцев. Петров вылез из танка и подошел к Щелкину.

— Собирайтесь, младший лейтенант. Вам приказано следовать на сборный пункт.

Юноша вылез из окопа и встал по стойке «смирно».

— Есть, — тусклым голосом ответил он, — патроны… Вам вернуть?

— Оставьте, — покачал головой танкист. — Может быть, они вам понадобятся уже сегодня.

— Есть, — повторил Щелкин.

Он стоял, слегка покачиваясь, и комвзвода понял: паренек вот-вот свалится от усталости. Бешеное напряжение последних дней оставило юного командира, а вместе с ним ушли и последние силы. Петров понимал, что это прозвучит глупо, но не спросить не мог:

— Я… Мы можем чем-то помочь?

Несколько секунд Щелкин смотрел на танкиста, словно не понимая, что от него хочет этот высокий человек с угрюмым лицом. Потом взгляд его затвердел, юноша выпрямился, расправил плечи.

— Я прошу разрешения похоронить красноармейца Бекболатова, товарищ старший лейтенант.

Петров кивнул:

— Хорошо.

— Нам нужны лопаты и топор.

— Получите, — сказал танкист. — И… Вот что, не возитесь тут, они могут полезть в любую минуту.

— А мы… — хрипло ответил Щелкин, — а мы от боя не бегаем.

Петров посмотрел на красноармейцев, сидевших возле блиндажа. Люди Третьяка уже заняли окопы, вытеснив из них бойцов тысяча семьдесят третьего полка, и панфиловцы[19] собрались возле наспех достроенного укрытия. Голодные, замерзшие, вымотавшиеся донельзя, они больше всего хотели оказаться где-нибудь в тылу, подальше от передовой, от смерти. Кто-то тоскливо выматерился, услышав слова командира, и все же, когда Петров подошел к блиндажу, все десять поднялись на ноги, выстроившись в какое-то подобие шеренги. Здоровяк Лукин, стоявший возле своего «максима», внезапно сказал:

— Пулемет не отдам — он за мной числится. Но если прикажете — могу… Остаться. С пулеметом.

— Не надо. — Петров вскинул руку к танкошлему: — От имени командования 4-й танковой бригады выражаю вам благодарность, товарищи.

— Служим… Служим трудовому народу, — нестройно ответили красноармейцы.

Старший лейтенант повернулся к Щелкину:

— Похороните его и уходите.

Он еще раз посмотрел на девятерых бойцов, кивнул и пошел к Третьяку. Полчаса ушло на то, чтобы расставить пулеметы и расположить отделения, — теперь у Петрова было двадцать пять пехотинцев при трех «дегтяревых» и двух противотанковых ружьях. Когда старший лейтенант закончил с этим, рота Щелкина уже ушла. Осталась лишь короткая невысокая насыпь — красноармейца Бекболатова похоронили в окопе, чуть удлинив его. В головах поставили стесанный обрубок березового ствола, на котором химическим карандашом кто-то, наверное, командир, написал фамилию и годы жизни. Бойцу Бекболатову было двадцать три года. Долго стоять у могилы Петров не мог, повернувшись, он зашагал к своей «тридцатьчетверке»…

* * *

Тридцатое октября не принесло существенных изменений. Казалось, после захвата Волоколамска у немцев нет сил на развитие успеха, и они лишь наносили короткие удары небольшими группами пехоты, словно испытывая противника. 316-я стрелковая дивизия снова начала выстраивать оборону, разбитую после падения города. Прикрываемые соседней 53-й кавалерийской дивизией, из окружения пробились 1077-й стрелковый и сводный курсантский полк. В десяти километрах к востоку от Волоколамска выстраивался новый оборонительный рубеж.

В ночь с 29-го на 30-е на станцию Чисмена прибыл наконец мотострелковый батальон 4-й танковой бригады. Впрочем, после долгого марша мотострелки были практически небоеспособны, и комбриг оставил их в резерве. Танки — основная сила бригады — по-прежнему стояли в засадах на дорогах к востоку от Волоколамска[20]. Двенадцать «тридцатьчетверок» перекрывали пятнадцать километров, остальные машины, в том числе и тяжелые КВ, Катуков сосредоточил в лесах к северу и юго-западу от станции. Как и неделю назад под Кубинкой, он не знал, откуда последует удар, поэтому приходилось учитывать все возможные направления. Хуже всего было медленное, но неуклонное падение температуры. Зима вступала в свои права, земля подмерзала, грунтовые дороги, просеки, еще вчера реки грязи скоро станут вполне проходимыми. Бои под Мценском показали, что русская осень для немцев — не препятствие, и у комбрига не было оснований полагать, что холода помешают им сильнее. Катуков мог рассчитывать только на силу своего оружия, мужество людей и собственный опыт военачальника.

Штаб бригады постоянно обрабатывал опыт прошедших боев. Вечером тридцать первого октября комбриг, вернувшийся с осмотра позиций, столкнулся в сенях с Кульвинским. Начальник штаба и командир вышли на крыльцо и пару минут молча курили. Потом подполковник резко потушил окурок и повернулся к Катукову. Комбриг внимательно слушал своего начштаба, понимая, что Кульвинскому нужно высказаться. Подполковник говорил о тех, трехнедельной давности, боях под Орлом, которые принесли известность бригаде и награды выжившим. Они не придумали ничего нового, танковые засады, которыми все так гордились, описаны еще в довоенных наставлениях. Вся заслуга командования 4-й танковой в том, что эти приемы были применены на практике. Подумать только, они всего лишь сделали то, что положено, и такой результат! Да, немцы совершали ошибки, но, если честно, бригада их наворотила не меньше. И комбриг, и начальник штаба учились всему этому до войны, должны были учиться, так же, как командиры батальонов. Так почему же сейчас они словно открывают все заново: рыть окопы полного профиля, оборудовать ложные позиции, маневрировать, а не сидеть и ждать, пока противник сам выйдет на тебя…

Катуков, кивая, слушал своего начштаба и думал: все, что говорит подполковник, можно выразить одним предложением. К войне надо относиться серьезно. Смешно, правда? Как можно несерьезно относиться к тому, что может убить в любой момент? Но по-другому ведь не скажешь. Замаскировать свою позицию. Оборудовать запасную. Да черт с ним, просто выбрать место так, чтобы с него можно было вести огонь![21] Комбриг только что вернулся из расположения мотострелкового батальона и до сих пор не мог унять бешенство. Он чуть не расстрелял несколько человек, спасибо Бойко — вовремя остановил. Одна из рот вырыла окопы в низине, и когда в ячейках собралась вода, люди просто пошли спать под стога, сметанные неподалеку. Шоссе — важнейшее направление — не контролировалось совершенно. Роты занимали позиции сами по себе, лениво копали ямки вместо нормальных окопов и, не доведя работу до конца, бросали все и шли полкилометра в тыл за обедом. Половины командиров просто не было на месте. Комбриг не понимал этого — немцы могут ударить в любой момент, и батальону придется принимать бой. Как можно воевать в таких окопах? Как можно воевать, если люди шатаются по позициям туда-сюда и, завидев командира, пытаются улизнуть, словно нашкодившие мальчишки? Фронт подошел к Москве, а бойцы и командиры ведут себя, словно на маневрах, да что там, на прогулке! Катуков сам вытащил комбата из теплой избы и пообещал, что, если к вечеру тот не наладит все как полагается, командование бригады не обойдется без Особого отдела. Комбрига передернуло, когда он вспомнил, как мялся человек, которому не сегодня завтра вести в бой батальон, как бубнил, что у мотострелков нет инструментов. Полковник только рот раскрыл от такой то ли наглости, то ли тупости, после чего, еле сдерживаясь, объяснил: рядом с позициями батальона находится несколько деревень, и для того чтобы добыть пилы, топоры и лопаты, достаточно пройти по домам, если не дадут добром — реквизировать под расписку.

Худо-бедно, но, кажется, он заставил комбата относиться к войне серьезно, хотя, конечно, грозить расстрелом — это не дело. Впрочем, Бойко рассвирепел еще сильнее и просто снял комиссара мотострелков, поставив вместо него одного из ротных политруков. Но все эти крутые меры вряд ли поменяют что-то в головах сотен бойцов и командиров, а значит, батальон нельзя считать надежной боевой единицей. Впрочем, других у него не было. Вряд ли командарм-16 вот так, по первому требованию, выложит полковнику Катукову шестьсот человек сплошных героев, дисциплинированных и ответственных. Сомнительно, что даже сам товарищ Федоренко[22] на это способен. Придется воевать с теми, кто есть. Кажется, последнюю мысль он произнес вслух, потому что Кульвинский, начавший было развивать какой-то сложный тезис о важности процесса тактического обучения командиров, запнулся и посмотрел на комбрига красными от постоянного недосыпания глазами. Потом подполковник извинился и пошел в избу — работать. Катуков шагнул вслед, пошатнулся в дверях, задев плечом косяк, и подумал, что, наверное, надо поспать хотя бы три часа, иначе к утру он просто свалится.

* * *

Танки вползли в лес, и экипажи бросились отцеплять волочившиеся за машинами связки веток и стволов молодых березок — перед тем, как съехать с шоссе, комвзвода приказал сбросить за корму заранее заготовленные фашины. Дорога была разбита гусеницами и колесами в грязь, но выдавать расположение ударной группы Петров не собирался. Приказав маскировать «тридцатьчетверки», комвзвода отправился искать Гусева.

Танк капитана, заботливо укрытый брезентом, занимал позицию на холме. Отсюда, с опушки, КВ капитана и старшего лейтенанта Заскалько контролировали почти километр Волоколамского шоссе. Комбриг держал тяжелые танки под рукой, в своем личном резерве, поскольку считал, что раскидывать тяжелые машины по батальонам 316-й дивизии — это верный способ их потерять. Сорокашеститонные мастодонты едва доползли до Чисмены, и Катуков отдавал себе отчет в том, что ресурс моторов и подвески не беспределен. КВ прошли почти пятьсот километров по дорогам, превратившимся в реки грязи, прошли на честном слове, мате и кровавом поте водителей, потерявших в этих чудовищных маршах килограммов по пять живого веса. Полковник бесконечно уважал генерала Панфилова, но он знал, как пехота относится к танкам. Хотя машины, отправленные в засады, вроде бы по-прежнему подчинялись комбригу, Катуков понимал: каждый командир полка или батальона считает, что «коробка», отправленная для поддержки, переходит в его собственность. Так пусть уж отдуваются «тридцатьчетверки» — они все-таки полегче. БТ и броневики комбриг тоже оставил под рукой, но уже по другой причине — бои под Мценском подтвердили, что век легких танков прошел. Высокие, длинные, не многим меньше «тридцатьчетверок», они вспыхивали, как факелы, и танкисты горько шутили: на «бэтэхе» броня — только от дождика.

Капитан Гусев с кем-то разговаривал по рации:

— Что? Куда, говорит? Посылай его к чертовой матери! К чертовой матери! Прием!

Петров подошел к танку, из которого доносился рев комбата. Возле машины сидел, нахохлившись, танкист в полушубке с поднятым воротником и надвинутой на глаза ушанке. В руках у танкиста был ППШ. Увидев комвзвода, часовой поднялся, обошел танк и вскарабкался на лобовую броню. Затем он опустился на колено и пару раз стукнул прикладом в люк механика. Стальная крышка приподнялась, и изнутри высунулась голова в танкошлеме.

— Старший лейтенант Петров до комбата, — хрипло сказал часовой и спрыгнул с машины.

— Ничего он тебе не сделает, слышишь? — С открытым люком голос капитана звучал громче, судя по всему Гусев был очень зол. — Ты стоишь там, где я тебе приказал! Прием!

— Товарищ капитан с лейтенантом Самохиным разговаривает, — пояснил часовой.

— Все, выполняй! Конец связи! — рявкнул Гусев.

Через несколько секунд открылся верхний люк, и комбат вылез из башни.

— Петров, здорово! — Капитан застегнул полушубок и спрыгнул с борта машины. — Как жизнь?

— Спать очень хочется, — честно признался комвзвода.

— Это понятно, — кивнул Гусев. — Отойдем-ка покурим.

Командиры отошли от машины метров на двадцать, и комбат вытащил кисет. Петров развел руками:

— А у меня ничего нет.

— Вас что, совсем не снабжали? — удивился капитан.

— Только самое необходимое, — мрачно ответил комвзвода. — Хорошо, хоть сухой паек доставляли.

— Так табак — это ж и есть самое необходимое, — заметил Гусев и сунул кисет старшему лейтенанту.

Оба закурили.

— Вашу засаду батя первой снял, — сказал комбат. — Похоже, что от Авдотьино тоже отгонит, кончатся самохинские мучения.

— А что там у него? — спросил Петров, с наслаждением втягивая табачный дым.

— Да. — Гусев махнул рукой. — С ним там рота нашего славного батальона… НКВД. Ну, ты должен был видеть. Командир роты желает, чтобы Самохин переставил танк ближе к окопам. А тот из леса, естественно, вылезать не хочет, благо, у него дорога на виду. Вот и меряются… А у тебя как?

Петров затянулся, выпустил длинную струю дыма…

— А что у меня — он лейтенант, я старший лейтенант, у меня орден и три танка. Как-то все быстро устаканилось. Слушай, что за бардак у нас в лесу творится? Народ какой-то шляется, пока к тебе шел, встретил человек пять — идут куда-то, честь не отдают…

Гусев криво усмехнулся:

— Это наш доблестный мотострелковый батальон, мать его. Сейчас их еще более-менее в чувство привели, два дня назад батя был грозен очень — хоть окопы вырыли. Вон, видишь, там и там, — комбат повел рукой вдоль опушки. — Мое прикрытие, два взвода. Еле заставил их окопы нормальные копать, да и то комиссар их новый помог, Волошко-то сняли…

Петров вздохнул и потушил окурок. Гусев искоса взглянул на старшего лейтенанта и покачал головой. Нельзя сказать, чтобы они были друзьями. Нет, конечно, Петров — хороший командир, даже один из лучших, но комвзвода так и не стал для Гусева своим. Возможно, дело было в том, что старший лейтенант ощутимо «перерос» свою нынешнюю должность. Комбат знал, что Петрову довелось покомандовать и ротой, и батальоном, пусть и неполным. Здесь, командиром взвода, старший лейтенант был явно не на месте. Впрочем, Бурда и Загудаев, кажется, с ним подружились.

— Ну, чего вздыхаешь? — спросил капитан.

— Да так. — Петров посмотрел в сторону.

— Ладно, выкладывай.

Медленно, подбирая слова, старший лейтенант рассказал о том, как одалживал полушубок панфиловцам.

— Так, — Гусев поднял голову и посмотрел в серое, затянутое облаками небо, — вот от кого не ожидал таких соплей, так это от тебя.

Петров молчал.

— Ну ладно, — сменил тон Гусев, — подумай сам как следует. Вот ты их отправил, да? Двоих с раненым. По целине они, конечно, не пойдут, а пойдут по шоссе. Если я правильно помню, через час ты мне доложил о немецкой разведке. Далеко бы эти за час ушли? Вот тебе вместо одного мертвого — трое, а то и хуже. Слушай, я правда не знаю, — раздраженно добавил он. — Почему я должен все это тебе объяснять. Ты все сделал правильно, так что хватит тут…

— Есть, — ответил Петров. — Слушай, думаешь я не понимаю…

— Не понимаешь, я вижу, — комбат крепко взял старшего лейтенанта за плечо и развернул к себе. — А теперь слушай. Там, под Орлом, ты с Бурдой был, так? А я на северном шоссе. Четыре танка — два КВ, две «тридцатьчетверки», как корова языком слизнула. Ладно, Овчинников в город полез без моего приказа, но КВ отправил я, и что с ними случилось — так и не узнали. — Гусев говорил тихо, прямо в лицо комвзвода. — Мне теперь что, стреляться? Ведь это мое решение было!

Петров молчал.

— Так что глупости эти ты прекращай, — сказал уже нормальным голосом капитан и отпустил комвзвода. — Водку получали?

— Нет.

— Получишь, я старшине вашему хвост накручу. Поешь, выпей сто граммов и поспи, сколько можно.

— Есть, — ответил Петров. — Извини, не знаю, что на меня нашло.

Гусев махнул рукой:

— Это нормально.

— Слушай, а хозяйство где у нас сейчас? — спросил старший лейтенант.

— А хрен его знает, — пожал плечами комбат. — Кажется, до сих пор от Истры тянутся. А тебе зачем?

— Да Лехман у меня без брезента воюет. — Петров рассказал, как выходили из положения с подо-гревом. — И так четыре ночи.

— Ленька молодец, — уважительно заметил Гусев. — Настоящий еврей — если нельзя, но очень нужно, то немножечко можно. Ладно, авторота вроде доползла, а у них наверняка отобрать можно, — он хмыкнул: — Видишь, чем комбату заниматься приходится…

Теперь замолчали оба. Петров хорошо понимал Гусева, капитан был фактически отстранен от командования батальоном и очень это переживал. Танков в бригаде осталось немного, и комбриг двигал их лично, комбаты же в лучшем случае ставились во главе отдельных групп, предназначенных для выполнения той или иной задачи.

— Хотя, конечно, по засадам вас все-таки я распихивал, — сказал наконец Гусев.

— Угу, — кивнул Петров, — и вообще, тебе грех жаловаться, Черяпкину хуже.

— Не-е-е, — покачал головой капитан, — комполка у нас при деле.

Из-за деревьев донесся нарастающий звук мотора. То не был оглушающий вой двигателя «бэтэхи» или знакомый рев дизеля. Казалось, по лесной дороге едут грузовики. Между стволами мелькнули белые высокие корпуса, и мимо командиров проползли три пушечных броневика.

— Вот кому везет, — кивнул Гусев, — по грязи не разъездишься, вот и сидят тут. Хотя вроде ребята не трусливые. Ладно, Петров, у меня штаба нет, так что иди ты в полк, доложись майору, а потом поешь и иди спать.

— Есть.

Вслед за броневиками быстрым шагом, едва не бегом, прошло два взвода пехоты. Танкисты проводили мотострелков взглядами, затем Гусев повернулся к своему комвзвода.

— Ладно, нечего стоять. И знаешь, я рад, что ты живой, — он вздохнул. — Воробьев убит, Луговой… Так ордена и не получили.

— А Луговой когда?

— Под Крюково, сгорел с экипажем. Из трех машин одна вернулась, — сказал Гусев. — Ладно, все, иди.

* * *

Постепенно вся бригада подтянулась к Чисмене. Прибыло наконец хозяйство Дынера, и работы для него было много — после марша многие машины нуждались в ремонте. На север от станции фронт заняли вышедшие из окружения части 316-й стрелковой дивизии и кавалеристы группы генерала Доватора. 4-й танковой больше не нужно было растягиваться в нитку, прикрывая брешь в обороне армии, и Катуков получил приказ сосредоточить свои танки в лесу у шоссе Волоколамск — Истра. Немцы по-прежнему особой активности не проявляли, время от времени то тут, то там происходили стычки, но ничего похожего на бешеный натиск первых недель «Тайфуна»[23] не наблюдалось. Никто, однако, этим не обольщался. И Катуков, и заезжавший несколько раз на его КП Панфилов понимали — противник ждет холодов. Мороз принесет конец распутице, гитлеровцы получат свободу маневра, наладят снабжение, и вот тогда начнется…

К генерал-майору Ивану Васильевичу Панфилову комбриг испытывал чувство глубочайшего уважения. Немолодой, по меркам РККА, сорокасемилетний командир 316-й стрелковой был на три года старше своего командарма. Панфилов сражался в германскую, потом воевал против Колчака в знаменитой 25-й Чапаевской дивизии, затем, переброшенный на юг, бился с Деникиным и белополяками, а в двадцатые гонял басмачей в Среднеазиатском военном округе. На фронт он пошел с поста военного комиссара Киргизской Советской Республики, возглавив, еще в звании полковника, сформированную в Алма-Ате 316-ю стрелковую дивизию. Невысокий, аккуратный, со щеточкой «ворошиловских» усиков над верхней губой, генерал был всегда спокоен и по-восточному вежлив. 11 октября его дивизия заняла позиции к востоку от Волоколамска, и через три дня на нее обрушился первый удар. Две недели 316-я, усиленная тремя полками противотанковой артиллерии, поддерживаемая четырьмя полками артиллерии РВГК, пятилась под натиском гитлеровцев, цепляясь за каждый рубеж. Ее батальоны потеряли две трети личного состава, и все же, стиснув зубы, люди продолжали драться. Воины тридцати национальностей, дети далекого Казахстана, они пробивались из окружений, вытаскивая чуть не на руках хребет обороны — драгоценные орудия, и, вырыв наспех окопы, встречали гитлеровцев на новых позициях. И если враг хоть на миг ослаблял натиск, командиры поднимали шатающихся от усталости бойцов в контратаки, отбрасывая ошеломленных немцев, выигрывая часы и дни.

Эти люди называли себя панфиловцами в честь того, кто готовил их к боям три месяца, готовил не за страх, а за совесть. Три месяца комдив, лично подбиравший своих командиров, изнурительными учениями превращал тех, кто не знал армейской службы, в воинов. Три месяца он носился от батальона к батальону, наблюдая за маневрами, маршами и стрельбами, следя за тем, чтобы бойцы всегда были накормлены и здоровы. Панфилов ковал свою дивизию, словно меч, и этот меч не подвел его. Брошенная в пекло, 316-я не сломалась, не разбежалась, но дралась стойко и, что было самым главным, умело. Иван Васильевич тоже относился к войне серьезно, и эту серьезность сумел привить многим своим командирам. Полковник Катуков был рад, что воюет плечо к плечу с таким человеком.

Панфилов полагал, что немецкое наступление может начаться в ближайшие дни — земля уже начала схватываться. Командир 4-й танковой считал, что времени у них чуть больше. Вряд ли они начнут наступление без авиации, а, судя по прогнозам, в ближайшие восемь-десять дней сохранится нелетная погода. Впрочем, рассчитывать на это нельзя, и командиры немало времени провели, обдумывая взаимодействие своих частей. Теперь, с восстановлением фронта, бригада больше не подчинялась Панфилову, получив свой участок обороны, и генерал говорил с Катуковым не как начальник, а как коллега и старший товарищ. Однако обоим нужно быть готовым к тому, чтобы поддержать соседа, если у того не будет больше сил держаться.

* * *

Обыкновенно утром комбриг объезжал расположение бригады, особое внимание уделяя мотострелкам. Несмотря на строжайшие внушения, порядок в батальоне навести не удавалось. В ротах не хватало теплой одежды и обуви, многие бойцы до сих пор ходили в сапогах и шинелях. У танкистов с полушубками и валенками было получше, по крайней мере в засады экипажи уходили одетые, как полагается. Кроме того, приходилось постоянно следить: отрыты ли окопы и там ли, где нужно, в общем, выполнять работу, которой должен заниматься отнюдь не комбриг. Полковника все это неимоверно раздражало, но он понимал — иного пути нет. Можно, конечно, отдать приказы, через пару дней убедиться, что они не выполнены, снять комбата и с чистой совестью отправить его под трибунал. Многие так и делали, но, с точки зрения Катукова, эти меры служили единственной цели: оправдаться перед начальством. Оно, конечно, никогда не помешает, но немец вряд ли удовлетворится объяснительными. Полковник тяжело переживал свое поражение под Мценском, и, хотя командование сочло, что бригада сделала все от нее требовавшееся, комбриг помнил о своих ошибках и не хотел их повторения. Конечно, ему не хватило времени как следует подготовить своих мотострелков к боям, но совесть командира это успокоить не могло. Михаил Ефимович был не из тех, кто долго терзается душевными муками, поэтому полковник просто сделал для себя выводы и стал воевать дальше.

Но шестого ноября привычная жизнь штаба была нарушена — в бригаду приехали гости. Рабочие московских заводов и фабрик, железнодорожники и преподаватели послали своих делегатов в войска, одна из групп прибыла в 4-ю танковую. На лесной поляне собрался митинг, трибуной стала крыша моторного отделения КВ старшего лейтенанта Заскалько. Конечно, не могло быть и речи, чтобы собрать здесь всю бригаду — батальоны, в свою очередь, направили на собрание свои делегации. Комбриг, поначалу относившийся ко всему этому мероприятию весьма скептически, вскоре признал, что встреча повлияла на боевой дух людей куда больше, чем любая политинформация. Одно дело, когда комиссар говорит, пусть даже очень хорошо и вдохновенно: «Ни шагу назад! За нами — Москва!» И совсем другое, когда люди, что живут и работают в этой самой Москве, просят товарищей танкистов не отдавать их город фашистам. Потом на танк поднимались один за другим комиссар бригады, старший лейтенант Заскалько, Герой Советского Союза старший сержант Любушкин и клялись, что врага в Москву не пустят. Бойко, конечно, речь держал красиво, Заскалько — неровно, а Любушкин очень волновался, но говорили они искренне, и Петров, стоявший в первом ряду, хлопал и кричал вместе со всеми. После выступлений круг как-то сразу сломался, танкисты и пехотинцы перемешались с москвичами к вящему неудовольствию командира штабной роты, назначенного ответственным за все мероприятие. Люди военные и люди гражданские, видевшие друг друга первый раз в жизни, говорили и не могли наговориться.

Петров «попал в плен» к двум девушкам лет двадцати, виной чему, наверное, были орден и медаль на гимнастерке под распахнутым полушубком. Неугомонный радист опять заставил командира надеть награды, мотивируя это тем, что старший лейтенант будет представлять экипаж, а раз так — должен выглядеть на все сто! Сам Безуглый вместе с Осокиным остались у машины — приказом Гусева при каждом танке постоянно дежурили два человека, на всякий случай. Протасова командир взял с собой, надеясь, что тот взбодрится — в последнее время наводчик был какой-то квелый.

Высокую и чуть полноватую девушку с круглым симпатичным лицом и огромными голубыми глазами звали Женя. На ней было простенькое, на ватной подкладке, пальто и смешная шапочка толстой, в три нитки, вязки. Женя предусмотрительно обулась в валенки и от холода явно не страдала. Другая — на полголовы ниже, тоненькая, казалась куда красивей своей подруги, но и как-то строже, что ли. Ее пальто было легче и сидело на девушке, как влитое, ножки обуты в поношенные, но аккуратные ботиночки, густые черные волосы венчал щегольской беретик. Наряд, конечно, совсем не по погоде, но даже мерзла она как-то изящно. Брюнетку звали Ольга, не Оля, а именно Ольга. Женя тараторила без умолку, что, впрочем, совсем не раздражало — голос у нее был красивый, Ольга время от времени вставляла словечко, каждый раз к месту и ужасно умно.

Петров слегка растерялся. За последние месяцы он ощутимо огрубел, стал вспыльчив, вернулась дурная привычка крыть матом, от которой, как недостойной советского командира, избавился еще в училище. Больше всего старший лейтенант боялся ляпнуть что-нибудь глупое или как-то обидеть девушек. Да и пахло от него далеко не одеколоном, комвзвода только надеялся, что въевшиеся запахи дыма, солярки и масла перебивают «аромат» давно не мытого тела. От Протасова помощи ждать не приходилось — наводчика куда-то оттерли. Подмога пришла неожиданно: аккуратно раздвигая людей своими широкими плечами, к Петрову протолкался Бурда. Обаятельно улыбаясь, он представился и тут же выразил восхищение обеими гостьями, сравнив Женю с солнышком, а Ольгу с ясным месяцем. Девушки покраснели и, переглянувшись, назвали имена: Оля — Женино, Женя — Олино. У комвзвода отвисла челюсть — старший лейтенант и представить не мог, что его ротный, обстоятельный, хозяйственный, а в бою — спокойно-бешеный, способен на такую галантность. Бурда тем временем разливался соловьем: склонившись к уху Жени, он громко заметил, что завидует старшему лейтенанту Петрову, ибо сам женат. И, кстати, девушки, повернулся он к Оле, это — старший лейтенант Петров, один из храбрейших командиров нашей бригады. Вы думаете, у него только один орден? По секрету, их два, один отдал для этой встречи товарищу, у которого своего пока нет. А третий ему еще не вручили. Видели бы вы, что он вытворял под Мценском, когда бросился на своей «тридцатьчетверке» прямо на немецкие пушки — это же верная смерть, можно сказать! А потом с экипажем в подбитом танке прикрывал отход товарищей из города! В общем, выдающийся человек, но, к сожалению, немного застенчив… Подмигнув Петрову, Бурда вперевалочку пошел прочь.

Теперь пути назад не было, и старший лейтенант, глубоко вздохнув, бросился в разговор, как в омут. Впрочем, беседу сперва вели в основном сами девушки. Старший лейтенант узнал, что Женя — коренная москвичка, а Оля приехала из Тамбова, живет у сестры. Им обеим — по девятнадцать лет. Оля учится в Московском педагогическом институте, правда, здорово? Правда, семнадцатого октября занятия прекратились, потому что Москва на осадном положении, но ведь это ненадолго, немцев отгонят, и будут учить опять, учителя ведь нужны! Только Оля все равно хочет перейти на вечернее, чтобы работать, как Женя. Да, Женя работает на ДОЗ № 8[24], и, между прочим, они там собирают противопехотные мины, только это секрет! Сперва было страшно очень, но они без взрывателя неопасные. А вообще, они ходили в военкомат, потому что хотят идти добровольцами, они же комсомолки, Женя даже комсорг[25] в своем цехе. Из их класса одна девочка уже в армии, между прочим, и они сдали нормы ГТО, а Оля даже ворошиловский стрелок[26], правда, пока только первой степени, но она и из боевой винтовки стреляла! Они правда смогут.

Петров почувствовал, что у него комок подкатил к горлу — перед глазами стояла Богушева, усталая, изможденная, лицо медсестры Ольги, метавшейся в горячечном бреду. Наверное, Женя и Оля что-то почувствовали, потому что обе замолчали. Старший лейтенант шагнул вперед и вдруг положил руки им на плечи. Девушки покраснели — этот молодой красивый танкист, кажется, был вовсе даже не застенчивый, но Петров ничего не замечал.

— Вы вот что, девушки, — хрипло сказал комвзвода. — Вы работайте там, у себя, делайте мины. Не торопитесь вы на фронт, подождите пока, хорошо?

Женя неуверенно повернулась к подруге, Оля же, не отрываясь, смотрела в глаза Петрову. Старший лейтенант не выдержал и отвел взгляд.

— Давайте о чем-нибудь другом, Оля, — пробормотал комвзвода и отпустил девушек, — извиняюсь, конечно.

— А… А вы правда такой смелый? — бухнула вдруг та прямо в лоб, словно позабыв, что она — вся из себя умная и тактичная.

Петров улыбнулся, потом с облегчением рассмеялся. Теперь пришла его очередь, и, хотя, конечно, все рассказывать было нельзя, он говорил минут пятнадцать. Жене, в конце концов, кажется, стало скучно, но Оля слушала, не отрываясь. Старший лейтенант старался рассказать не столько о себе, сколько о товарищах. Когда он дошел до горькой истории с письмом комиссара Белякова, девушки всхлипнули. Потом Петров перескочил сразу на бои под Мценском, за которые он получил второй (товарищ старший лейтенант Бурда немного приврал) орден. Наконец, комвзвода перевел дух и сказал, что это все малоинтересно, а вот что девушки собираются делать после войны? Женя оживилась и сказала, что будет актрисой. Петров вежливо удивился, но Оля подтвердила, что Женечка очень хорошо поет, и если бы не ленилась… Тут, разумеется, выяснилось, что Оля и сама не без греха, и по трем зачетам у нее весной даже было «удовлетворительно»…

Они разговаривали, не замечая, что творится вокруг, пока не подошел Загудаев[27] и, смеясь, не позвал всех к столу — хватит морить гостей голодом. В блиндажах было тесно и темно, поэтому столы, сколоченные наспех из березовых бревнышек и неведомо где добытых досок, поставили прямо на снегу. На обед была пшенка с мясными консервами — пища простая, но гости ели с удовольствием. По карточкам давали только хлеб, иногда немного крупы и масла, и простой, но сытный обед был настоящим пиром для москвичей. После обеда делегаты вытащили из автобусов огромные мешки и под одобрительный ропот танкистов принялись раздавать подарки — завернутые в оберточную бумагу или газету пакеты. Внутри были теплые шапки, шарфы, рукавицы, носки и даже свитеры и письма, письма, письма от абсолютно незнакомых людей. Москвичи желали воинам скорейшей победы, дети обещали учиться только на «отлично», женщины, у которых кто-то тоже ушел на фронт, просили быть осторожней, чтобы вернуться, ведь всех ждут дома матери, жены… А девушки… Девушки предлагали дружить, обещали ждать и, если товарищ боец захочет, выражали готовность прислать фотографию.

Наконец пришла пора расставаться, гости пошли к автобусам. Женя и Оля подошли к Петрову, по очереди пожали ему руки, а потом вдруг поцеловали в обе щеки. Танкисты заржали, кто-то одобрительно свистнул, а Бурда, широко улыбаясь, хлопнул своего комвзвода по спине. Протасов, крутившийся рядом, кажется, надеялся, что и ему достанется поцелуй, но так и не дождался. Впрочем, в его подарке оказались теплые варежки и письмо от Нюры из Сокольников с предложением дружить, так что наводчик себя обделенным не чувствовал. Автобусы скрылись за поворотом, и комбриг приказал расходиться по местам. Нагруженные подарками на весь взвод, Петров и Протасов зашагали обратно.

* * *

Танк Луппова, отправленный с вечера в засаду, только что вернулся с позиции. Танкисты, чумазые и смертельно уставшие, чистили ходовую от снега и грязи, механик замерял уровень масла. От экипажа Лехмана на митинге присутствовали радист и наводчик, но их старший лейтенант отправил на кухню за обедом на всех. В отсутствие Петрова обязанности комвзвода временно исполнял Лехман. Увидев командира и наводчика с пакетами в руках, Леонид отдал приказ построиться, после чего доложил, что в отсутствие товарища старшего лейтенанта никаких происшествий не имело места быть. Петров скомандовал «вольно» и сказал, что сейчас начнет делить подарки. Прямо на снегу расстелили кусок брезента, на него выложили пакеты, тем временем Безуглый торопливо срезал восемь палочек, короткую вытянул Сашка Трунов, водитель Лехмана. Он отошел к высокой березе и стал спиной к подаркам. Осокин, Безуглый, Лехман со своим водителем присели на корточки вокруг брезента. Луппов и его танкисты торопливо вытерли руки ветошью, сполоснули снегом и тоже разместились вокруг «скатерти» с подарками. Переглянувшись, Петров и Протасов встали в стороне, наслаждаясь зрелищем. Луппов, как самый старший, почесал небритый подбородок, посмотрел в небо, затем ткнул в грудь Безуглого:

— Ты!

Радист широко ухмыльнулся и, прикоснувшись палочкой к одному из пакетов, громко спросил:

— Кому?

— Осокину! — крикнул, не оборачиваясь, Сашка.

Под общий смех водитель схватил свой подарок и уже хотел было развернуть, когда сержант ударил его веткой по рукам:

— Васька, как не стыдно! Имей терпение — все вместе откроем!

Осокин что-то смущенно буркнул, а радист уже указывал на следующий подарок:

— Это кому?

— Лейтенанту Лехману!

Лехман с угрюмым по обыкновению лицом взял пакет, посмотрел на него и вдруг, к общему удивлению, мягко улыбнулся. Поймав вопросительный взгляд Луппова, лейтенант повернул подарок и показал всем: на оберточной бумаге широкими, кривоватыми буквами кто-то совсем маленький написал: «Дарогому краснормейцу».

В пять минут подарки разошлись, и Безуглый, взявший на себя обязанности распорядителя, разрешил разворачивать. Больше всех повезло Осокину: ему достался теплый шарф, добротные рукавицы на меху, но, главное, письмо от…

— Таня Хлебникова! — громогласно провозгласил Безуглый, заглядывая через плечо радисту. — Работает швеей на фабрике «Большевичка»…

Осокин торопливо прикрыл письмо рукой, но память у радиста была превосходная, и он, к общему удовольствию, продолжил:

— Рукавицы сшила из своей детской шубки и надеется, что они согреют тебя… — он похлопал водителя по плечу, — неизвестный советский герой. Живет с мамой и младшим братом, отец в ополчении, если можешь, ответь, пожалуйста… Васька, давай меняться письмами, а?

— Фигу, — невозмутимо ответил водитель.

— У тебя же кто-то на примете уже имеется, Васенька, сам говорил. — Безуглый задушевно обнял Осокина за плечи. — Ну зачем тебе две? Это, в конце концов, нечестно, не по-комсомольски…

— Я соврал, — хладнокровно ответил мехвод и, осторожно сложив, сунул письмо за пазуху, в карман гимнастерки, — не было у меня никого.

— Вася, ты — сволочь, — укоризненно заметил Безуглый под общий хохот.

— А товарищ старший лейтенант сегодня сразу с двумя познакомился, — заявил внезапно Протасов.

Все дружно замолчали и уставились на комвзвода.

— Так-так-так, — зловеще протянул Лехман. — Воспользовались служебным положением, товарищ старший лейтенант? Пока мы тут не покладая рук стерегли столицу от фашистов, вы, оказывается, устраивали личную жизнь?

— Товарищ старший лейтенант, — печально сказал Безуглый. — Не хотел это говорить, но вы — как Вася.

— В смысле — везучий? — гордо спросил Осокин.

— В смысле — сволочь, — вздохнул радист.

Петров смеялся вместе со всеми, когда внезапно вспомнил, что…

— Ой, я дурак, — с тоской протянул старший лейтенант.

— А с чего такая самокритика? — спросил красный от смеха Безуглый.

— Ой, Сашка, я такой дурак, — командир тяжело поднялся и отошел к танку.

Танкисты переглянулись, затем радист медленно поднял палец вверх:

— Товарищ старший лейтенант, только не говорите, что не взяли у нее адреса.

Петров молчал. Безуглый посмотрел на Осокина, затем на Лехмана. Лейтенант покачал головой:

— Не взял.

— Хоть красивая? — спросил Луппов.

Комвзвода кивнул.

— Красивая, — подтвердил Протасов. — Оля. Она на него так смотрела! А потом они его поцеловали перед отъездом, но я же не знал, что он адрес не спросил…

— Дела-а-а, — протянул Лехман. — А хоть примерно известно, откуда они?

— Женя на ДОЗ № 8 работает, — сказал старший лейтенант. — Она, кажется, комсорг в одном из цехов…

— Так в чем дело тогда? — удивился Луппов. — Пиши письмо на завод: так и так, приезжали к нам делегаты, а среди них Женя, познакомились с красным командиром Петровым, адрес полевой почты такой-то, девушки, пишите.

— А это мысль, — кивнул головой Осокин.

— Только письмо напишем мы, — нехорошо ухмыляясь, подвел черту Безуглый.

Лехман посмотрел на радиста и вытащил из полевой сумки лист бумаги и химический карандаш.

— Да ну вас, — махнул рукой Петров и уже собирался лезть в танк, когда Безуглый начал громко диктовать вслух:

— «Драгоценная Евгения, чьей фамилии мы не имеем счастья знать! Пишут вам бойцы и командиры первого взвода, первой роты, первого батальона славной танковой бригады! Шестого ноября сего года, перед нашим великим праздником, вы почтили своим присутствием нашу славную часть, осветив…»

— «Озарив…» — поправил быстро записывающий Лехман.

— Да, «озарив своей незабываемой красотой наши суровые военные будни…».

Петров подошел к товарищам и протянул руку:

— Дайте это позорище сюда.

Луппов и Безуглый отгородили Лехмана спинами, и радист продолжил диктовку:

— «Дважды орденоносец товарищ старший лейтенант Петров — умелый и отважный командир, хороший товарищ…»

— Сашка, ты же не характеристику пишешь, — заметил Осокин.

— «…умом подобный древнегреческому философу Платону, а красотой…»

— Да вы что, обалдели? — заорал Петров, отталкивая наглого москвича.

— Держать командира! — громовым голосом скомандовал Луппов, хватая комвзвода за плечи.

Безуглый вцепился в Петрова с другой стороны, Лехман сунул сумку и карандаш Осокину:

— Вася, пиши!

Петров боролся со своими противниками, когда лейтенант Лехман ловко подкатился ему под ноги и все четверо рухнули на землю.

— «…Красотой же превосходит статую матроса на станции метро «Площадь Революции», — задушенно кричал из-под куча-мала Безуглый.

Осокин ловко вскочил на моторное отделение своей «тридцатьчетверки» и лихорадочно строчил, Петров вырывался и грозил всех поубивать, остальные благополучно ржали со стороны, полагая, что командиры сами разберутся.

— За что люблю первый взвод — это за бодрость духа и за то, что сил у вас хоть отбавляй.

Комроты и политрук подошли совершенно незаметно. Лейтенанты выпустили своего командира, Петров еще раз ткнул радиста мордой в снег и поднялся, отряхиваясь.

— Играете? — ласково спроси Бурда.

— Угу, — буркнул Петров, — эти сволочи…

— Готово! — крикнул с танка Осокин, писавший так увлеченно, что даже не заметил прихода начальства.

Бурда посмотрел на водителя, потом на скомканный брезент, на ухмыляющихся лейтенантов и расплылся в улыбке:

— Ладно, сперва хорошая новость, хотя ты, Ваня, ее не заслуживаешь. — Бурда вытащил из кармана клочок бумаги и помахал им в воздухе. — Вообще, конечно, тебе должно быть стыдно: такая девушка, а ты даже адрес не спросил…

Петров подскочил к комроты и выхватил листок у него из рук. Развернув дрожащими руками сложенную записку, комвзвода с облегчением выдохнул. Странное дело, сегодня Иван впервые увидел эту девушку, да и говорил-то с ней час, не больше, но от одной мысли, что им больше не встретиться, заболело сердце. Зато, получив этот неровный клочок бумаги с фамилией и адресом, старший лейтенант вдруг понял — он совершенно счастлив.

— Они уже отъехали, но дорога там сами знаете какая, еле ползли, — с удовольствием рассказывал Бурда. — Тут Оля спохватывается, что наш герой о ней ничего не знает, просит остановить… Естественно, ничего тут не остановишь, но подруга у нее боевая: быстро написала записку, высунулась на ходу в форточку и крикнула часовому, чтобы передал старшему лейтенанту Петрову или старшему лейтенанту Бурде.

— Прямо роман какой-то, — усмехнулся Луппов, стряхивая с ватника мокрый снег.

— Часовой передал записку командиру штабной роты, а тот, соответственно, мне, — закончил Бурда. — Ну что, Ваня, плясать будешь?

— Оставь его, — заметил политрук, — он же сейчас разрыдается от счастья. Лучше скажите, что у вас тут за чемпионат по вольной борьбе?

— О-о-о! — поднял палец Лехман. — Мы тут своими силами пытались Ване помочь, но он отплатил нам черной неблагодарностью.

— Мы Жене на работу письмо написали, — пояснил Безуглый. — А товарищ старший лейтенант на нас вызверился.

Загудаев подошел к Осокину и забрал у него листок. Пробежав его глазами, политрук захохотал и сунул письмо Бурде:

— На, читай вслух!

Бурда читал с выражением, хотя когда дошел до Платона и матроса, начал похрюкивать.

— «А еще, уважаемая Евгения, — продолжил комроты, — просим вас помочь другому нашему товарищу, сержанту Александру Безуглому…»

— Ну, Васенька, — пробормотал радист.

— «Парень он смелый и видный, но с девушками ему не везет». — Бурда посмотрел на сержанта: — Что, правда не везет?

Александр широко ухмыльнулся. Несмотря на все свое шутовство, москвич был человек и умный, и незлобивый. Безуглый развел руками:

— До войны вроде все правильно было, — он картинно сдвинул на лоб танкошлем, поскреб пятерней затылок и шумно вздохнул: — А потом — я на фронт, они в эвакуацию.

— Они? — недоверчиво спросил Осокин.

— Ну, за таким орлом вся улица, наверное, бегала, — заметил Бурда и продолжил чтение: — «А что идиот — так это не беда, а для умной девушки — даже подарок…»

Лехман хмыкнул, Петров похлопал радиста по плечу.

— «Идиот» пишется с двумя «и», — строго сказал комроты, — «а то больно смотреть, как наш боевой товарищ Александр Безуглый чахнет, что одинокая роза на осеннем ветру…».

Бурда не выдержал и заржал.

— Ва-а-ася, да ты поэт, — протянул Луппов. — Ты же Сашку пригвоздил — он теперь навеки «роза» будет.

Осокин самодовольно ухмыльнулся:

— Это ему еще повезло, что вы пришли, товарищ старший лейтенант, я бы его…

Бурда махнул рукой.

— Ладно, хватит. Мы, вообще говоря, сюда не дурака с вами валять пришли.

— Сбор экипажей на поляне, у машины комполка, — уже серьезно сказал Загудаев. — Петров, оставь одного часового у танков и пойдем, митинг, — он посмотрел на часы. — Митинг через пятнадцать минут.

— Что, еще один митинг? — спросил Петров.

— Да, — жестко подтвердил старший политрук, — личную жизнь устроил, пора делом заняться.

— Так стемнеет скоро, — заметил Безуглый.

— Разговорчики! — одернул его комвзвода. — Часовой — Трунов.

— Есть, — ответил водитель.

Трунов политические мероприятия не любил и теперь был только рад остаться у машин.

* * *

На поляне собрались все, кто не был в засадах или дозорах, — сто человек да еще экипажи броневиков. Танкисты окружили полукольцом «тридцатьчетверку» командира полка майора Черяпкина. Люди переминались с ноги на ногу, курили, переговаривались вполголоса. Внезапно капитан Гусев скомандовал:

— Отставить разговоры!

К танку подошел военком полка, старший батальонный комиссар Комлов. Легко взобравшись на моторное отделение, он с минуту молча смотрел на собравшийся полк. По лицу комиссара было сложно что-то прочесть, но танкисты поняли — дело серьезное.

— Сегодня, 6 ноября, в преддверии нашего великого праздника, дня Великой Октябрьской революции… — Комлов говорил спокойно, четко выговаривая каждое слово, ровным, сильным голосом, — состоялось заседание Моссовета. В связи с опасностью воздушных налетов, заседание проходило на станции метро «Маяковская». Повестка дня — положение на фронтах и в Москве.

Военком достал из полевой сумки лист бумаги.

— Из всех выступлений, товарищи, для нас самое важное — это выступление товарища Сталина.

По полку прошел короткий ропот. Петров переглянулся с Загудаевым. У обоих мысль работала одинаково: если выступил, значит — в Москве. Ходили слухи о том, что правительство уже покинуло столицу. Впрочем, наверное, это было бы правильно — руководить страной из города, к которому рвется враг, опасно. Но Сталин остался, несмотря на налеты, несмотря на то, что немцы уже взяли Волоколамск. Уверенность главкома в том, что Москва устоит, завораживала. Сталин полагался на них — танкистов 4-й танковой бригады, бойцов и командиров 316-й дивизии, кавалеристов Доватора, на всю 16-ю армию, на весь фронт. Петров, сдержанный по натуре, никогда не понимал именования Сталина «вождем». Он уважал Председателя Совета народных комиссаров как уважал своих командиров, как уважал отца, которого не помнил, а «вождь» — это что-то для дикого племени. Теперь Сталин занимал пост главкома и, видимо, считал, что командующий должен быть ближе к передовой. Своим присутствием он говорил: «Я с вами, мой фронт — здесь».

— «Молниеносная война, на которую рассчитывали немецко-фашистские захватчики, провалилась…» — читал Комлов.

Петров чувствовал, что в него вливается уверенность человека, сказавшего это столице, которая уже три недели была на осадном положении. Он оглянулся на свой экипаж и понял: с его танкистами происходит то же самое. Осокин, как всегда серьезный, шевелил губами, словно повторял за комиссаром слова речи. Безуглый, вечно насмешливый и расхлябанный, подтянулся и слушал с непривычно серьезным лицом, и даже Протасов уже не выглядел как забитый школьник. Устами комиссара с ними сейчас говорил Верховный…

* * *

Вернувшись с митинга, Катуков сел за стол и спросил, как там насчет чая. Самовар уже закипал, боец из роты управления «сервировал» стол, выставив на газету мятые жестяные кружки. Из своего угла, где помещался оперативный отдел, подошел Кульвинский. Начштаба, кажется, хотел что-то доложить, но комбриг покачал головой: разговор наверняка затянется надолго, а сейчас ему нужно выпить чаю и покрепче. Бойко и Деревянкин ушли куда-то по своим комиссарским делам, значит, чаевничать им с Кульвинским вдвоем. Подполковник, похоже, и сам был рад посидеть в тишине. В сенях послышался какой-то шум, и в избу вбежал адъютант:

— Товарищ полковник, разрешите обратиться?

— Что там? — спокойно спросил Катуков, отхлебывая из кружки.

— Командующий приехал, генерал-лейтенант Рокоссовский!

Комбриг и начштаба переглянулись. Катуков лихорадочно соображал: просто приехал проведать или что-то серьезное? Быстро взглянув на стол, он приказал бойцу:

— Еще кружку. И сахар.

«Официант» немедленно поставил на стол еще один «прибор», рядом с самоваром разместилась деревянная миска с крупными кусками сахара и даже (полковник приподнял бровь) с шоколадными конфетами, изрядно, правда, помятыми. Теперь 4-я танковая могла встретить дорогого гостя во всеоружии. Судя по шуму на улице, Рокоссовский уже шел к дому, выскакивать навстречу теперь не имело смысла, и комбриг со своим начальником штаба просто встали у стола, готовясь приветствовать генерала.

Чтобы войти в избу, командующему пришлось пригнуться — стройный, широкоплечий, Рокоссовский был выше любого в этой комнате. Он казался гораздо моложе своих лет, лишь морщины в углах рта и у глаз говорили о перенесенных испытаниях. Полковник шагнул навстречу:

— Товарищ генерал-лейтенант…

Рокоссовский крепко обнял комбрига.

— Ну, здорово, Катуков, — громко сказал командующий.

Он улыбался одними губами, избегая показывать протезы на месте выбитых во время допросов зубов[28], и, кажется, был очень рад встретить одного из своих командиров[29].

— Чаем напоишь? — спросил Рокоссовский. — О, да у тебя и конфеты есть!

— Можем и ужином накормить, — ответил комбриг. — Прошу к столу.

Пока адъютант распоряжался насчет ужина, командарм с видимым удовольствием тянул чай, закусывая сахаром.

— Давай рассказывай, что там у тебя под Орлом состоялось, — приказал он, отхлебывая из кружки.

Катуков улыбнулся. Рокоссовский всегда был безукоризненно вежлив, даже красноармейцам он говорил исключительно «вы». Обращение на «ты» означало, что генерал-лейтенант считает комбрига не просто своим подчиненным, но старым товарищем. Рассказ затянулся надолго, Кульвинский сходил за картой, и пока адъютант не принес тарелки с дымящейся кашей, Катуков успел изложить ход событий вплоть до шестого октября. Поели быстро, по-военному, и сразу перешли к штабному столу. Выслушав доклад комбрига, Рокоссовский одобрил расположение засад и выбор позиций батальонов, затем внезапно спросил, как товарищ полковник оценивает качество своей мотопехоты. Деваться было некуда, и Катуков осторожно, стараясь по возможности, чтобы его слова не прозвучали слишком резко, доложил, что состояние мотопехоты он оценивает как неважное. Приданный ему сводный батальон НКВД, конечно, чуть лучше, но тоже далек от идеала, хотя рота пограничников заслуживает всяких похвал. Рокоссовский кивнул и заметил, что у соседа Катукова, командира 28-й танковой бригады, та же беда, качество пехоты весьма низкое. Внезапно командарм указал на село к юго-востоку от Чисмены.

— Скирманово, что ты о нем думаешь?

— Плацдарм, — быстро ответил Катуков.

— Верно, — ответил генерал, постукивая карандашом по карте.

— Мы полагаем, — осторожно заметил Кульвинский, — что немцы могут использовать его для сосредоточения сил, чтобы, обходя Чисмену, нанести удар во фланг 16-й армии.

Начштаба взял второй карандаш и аккуратно провел им над картой, показывая предполагаемое направление немецкого удара.

— Выводы? — Командарм внимательно посмотрел на Катукова.

— Э-э-э, — начал Михаил Ефимович, — полагаю, целесообразно было бы этот плацдарм ликвидировать.

— Разумно, — усмехнулся Рокоссовский. — И какие силы ты считаешь для этого необходимыми?

— Это задача не для одной бригады, — сразу ответил комбриг.

— И какие силы ты считаешь достаточными? — продолжал улыбаться генерал.

— У нас в наличии четыре КВ и восемнадцать «тридцатьчетверок», батальон мотопехоты, сводный батальон НКВД…

— Сводный батальон тебе скоро придется отдать, — заметил Рокоссовский.

Катуков вздохнул — отдавать пограничников и «безопасников» ему не хотелось.

— Тогда я просто скажу, чего нам не хватает, — сказал он. — Согласно нашим данным, в Скирманово и Козлово может быть до батальона пехоты с орудиями, от тридцати до сорока танков…

— Ну, уж сорок, — возразил Рокоссовский. — Нужно усиление — проси прямо, а не так. Или это тебе Коровянский сообщил? Не удивляйся, мне Доватор докладывал.

Разведывательная группа лейтенанта Коровянского из десяти человек отправилась в немецкий тыл в ночь на 5 ноября. Поскольку сплошной линии фронта пока еще не было, комбриг придал разведчикам два легких танка — чтобы обойти Скирманово на своих двоих, потребовалось бы дня два, не меньше. Конечно, Катуков мог бы послать в разведку бронеавтомобили, благо они для того и предназначены, но по снежной целине колесные машины далеко не уйдут. Коровянский имел четкую задачу: установить хотя бы приблизительно, каковы силы немцев в районе Покровское — Скирманово — Козлово, для выполнения которой ему разрешалось вести наблюдение и опрашивать местных жителей. А вот что Коровянскому не было позволено ни в коем случае — это принимать бой с противником, а уж тем более нападать самому. Остановившись в двух километрах от Скирманово, лейтенант спешился и с пятью бойцами попытался подобраться к деревне поближе, но едва не наскочил на немецкий патруль. Обойдя противника, разведчики продолжили движение, однако вскоре стало понятно, что дойти до деревни не получится: группа едва не подорвалась на минном поле. Гитлеровцы основательно подготовились к обороне, наблюдая из кустов за деревней. Коровянский насчитал четыре огневые точки в подвалах домов. Впрочем, даже в бинокль на расстоянии в километр с лишним разглядеть удалось немного. На глазах у разведчиков в Скирманово въехали два танка и четыре грузовика с пехотой. Долго оставаться у деревни группа не могла — если патруль обнаружит следы на свежем снегу, беды не избежать. С непривычки цепляясь белыми маскировочными костюмами за ветки, разведчики отступили к танкам.

Разговоры с населением соседних деревенек ничего не дали, на вопросы о том, сколько немецких танков прошло через село, колхозники обычно качали головами и говорили: прошли, мол, много, да, на Козлово, но сколько именно, танки или бронетранспортеры, они ответить не могли. В общем, крестьяне были настроены дружественно, хотя, конечно, танкистов явно побаивались. Когда разведчики уходили из деревни Грулёво[30], от забора наперерез танкам шагнул невысокий мужик лет сорока пяти. Улыбаясь щербатым ртом, он попросил Коровянского, соскочившего к нему с танка, не сердиться на его односельчан. Люди слишком напуганы: боятся мести гитлеровцев, да и, чего греха таить, гнева строгого товарища командира. Но больше всего их страшит возможность остаться без домов перед лицом подступающей зимы. Понятно же, товарищ командир, начнете с немцами здесь биться — на месте Грулёва только головешки будут. Да еще ходят слухи (тут мужичок понизил голос), что Сталин велел деревни жечь, лишь бы немцам не достались. Вроде видели уже тут поджигателей, не он сам, соседи. Молодые, в форме, на лыжах, только к нам они не заходили, у нас-то немцев нет… А без изб зимой как? Вот и боятся…

«Строгий товарищ командир» внимательно слушал этот монолог, не зная, что сказать. Мужичок тем временем заметил, что зима в этом году ранняя, и снега будет много… Коровянский уже собирался прервать колхозника, когда тот, внезапно, сам перешел к делу. Танков через село прошло шесть. Нет, он танк с грузовиком не спутает, да чего там, ну «Трактористы»[31]-то он смотрел в Покровском. Танки это были. И четыре на буксире тащили грузовики, грузовики большие, а солдаты пешком шли, видите, как улицу нам размесили. А вот сколько солдат — это, извиняйте, не посчитал. Куда поехали? А тут больше и некуда, да, на Козлово. Да чего благодарить, вы же не чужие все-таки, у самого сын в армии. Да, вот еще: час назад броневичок маленький тут проезжал, ну чисто гроб на колесах, а вот он уже к лесу вроде… Ну, езжайте, ребята, бог с вами.

Когда танки выехали за околицу, Коровянский вдруг вспомнил, что не спросил, как зовут их добровольного помощника, но не возвращаться же, и разведка пошла дальше. Дорога на Скирманово гусеницами и колесами была превращена в реку грязи. После прохода колонн бурая жижа опять схватывалась, образуя причудливые гребни. Судя по всему, пехота шла по обочинам, протоптав заметные тропки. Через полтора километра от главной дороги отделился зимник, доходивший, судя по карте, почти до Покровского. На снегу четко выделялись следы колес: похоже, в лес действительно ушла какая-то машина. Дальнейшие действия лейтенанта объяснялись главным образом его молодостью и тем, что возвращаться с пустыми руками было стыдно. Коровянский решил догнать уходящий на юго-восток броневик, и оба БТ, поднимая фонтаны снега, устремились в лес. Через четыре километра, у деревни Матвейцево, зимник кончался и начиналась дорога. Снега пока выпало мало, и на грунтовке броневик, имевший час форы, мог оторваться от танков. Но судьба распорядилась иначе: в полукилометре от Матвейцево головной БТ, проскочив поворот, обнаружил плотно, по оси засевшую в снег машину. Услышав шум мотора, немцы, не ожидавшие встретить русский танк в глубоком тылу, пошли навстречу. Увидев перед собой ревущий «Микки-Маус»[32], с которого прыгали разведчики в своих белых маскировочных костюмах, гитлеровцы бросились к броневику. Загрохотали автоматы, и немцы рухнули в снег, а танкисты в боевом возбуждении всадили в машину, и впрямь чем-то похожую на стальной гроб, два снаряда. Броневик загорелся, и Коровянскому оставалось только бессильно выругаться: ни языка, ни документов добыть не удалось. Немецкая машина стояла с открытой башней, и разведчики быстро сняли с нее пулемет и противотанковое ружье. Оставаться здесь было опасно, и лейтенант повел разведчиков обратно.

Забирая восточнее, группа вышла к шоссе в районе городка Новопетровское. Сплошной линии фронта тут не было, «бэтэхи» пересекли дорогу, и Коровянский уже собирался двигаться к Чисмене, когда из рощи наперерез танкам выехала группа кавалеристов. Машины остановились, конники на рысях подошли к разведчикам, и один из них, маленький, крепкий командир с веселым, открытым лицом, потребовал назвать себя. Коровянский спрыгнул с машины и, вскинув руку к шапке, прикрытой капюшоном маскировочной куртки, четко представился. Кавалерист лихо козырнул в ответ и назвал свое имя. Лейтенант вытянулся в струнку — перед ним был легендарный командир 3-го кавалерийского корпуса, генерал-майор Доватор. Узнав, что группа возвращается из разведки, комкор приказал доложить результаты поиска ему. Легко соскочив с коня, он кинул повод одному из всадников, следом спешился адъютант. Карту разложили на люке механика, Коровянский добросовестно указал маршрут группы, сообщив обо всех случаях наблюдения противника. Услышав о человеке, который помог разведчикам, Доватор одобрительно крякнул, попеняв лейтенанту, что не выяснил фамилию. Рассказ о немецком броневике рассмешил генерала, но комкор все же напомнил Коровянскому: разведке положено действовать иначе. Строго говоря, доклад был бедноват, лейтенант и сам это понимал, но Доватор все равно похвалил разведчиков и выразил надежду, что в следующий раз поиск будет удачней. Попрощавшись, комкор сел на коня и пожелал всем удачи. Всадники чуть не с места подняли коней в рысь, пересекли шоссе и скрылись в лесу на другой стороне.

Как видно, Доватор доложил об этой встрече командарму, и сейчас Рокоссовский не упустил возможности поддеть полковника.

— Коровянский сегодня опять ушел в поиск, — ледяным тоном заметил Катуков.

— Надеюсь, ты его предупредил, что игры в индейцев тут не к месту? — насмешливо спросил Рокоссовский. — Ладно, это твое дело. Для штурма Скирманово я, помимо твоей, назначаю 28-ю и 27-ю танковые бригады. 27-я пока заканчивает сосредоточение, поэтому начало наступления ориентировочно — 12–13 ноября.

— Три бригады — это всего три мотострелковых батальона, — сказал Катуков, — и те неполного состава. Одними танками деревни не возьмешь.

— 18-я выделит один полк, — ответил командарм.

— Артиллерия? — спросил комбриг.

— Получишь два дивизиона, это помимо артподготовки. Два дивизиона в твое личное пользование, для непосредственной поддержки. Доволен?

— Есть!

Катуков действительно был доволен — три танковых бригады, даже неполного состава — это 70–80 танков, если не больше, да еще стрелковый полк, да два дивизиона! Так воевать можно. Оставался еще один вопрос, и комбриг его задал:

— Кто командует операцией?

Рокоссовский посмотрел в глаза полковнику:

— Решу позднее.

Значит, не он. По крайней мере в данный момент командарм не считает возможным поставить полковника Катукова во главе операции. Это, конечно, удар по самолюбию, но комбриг уже давно усвоил: обижайся не обижайся на начальство, решение оно не переменит, а нервы лучше беречь.

Командарм не сказал полковнику, что по его приказу 28-я танковая бригада уже пыталась взять Скирманово. Десять дней назад, за сутки до того, как танки Катукова вползли в Чисмену, была предпринята первая попытка выломать клин, вбитый немцами в оборону 16-й армии. 28-я бригада, назначенная для этой задачи, лишь пять дней, как окончила формирование, ее личный состав, в основном призванный из запаса, почти не имел боевого опыта, но эти соображения в расчет не принимались. В конце концов, здесь, под Волоколамском, многие приобретали свой первый опыт. Накануне командиру 28-й, подполковнику Малыгину было разрешено провести разведку боем. Назначенные для этой цели один КВ и один Т-34 под началом комвзвода, младшего лейтенанта Грибко, подошли к Скирманово на полкилометра и попали под сильнейший обстрел. Броня тяжелого танка выдержала, но «тридцатьчетверку» немцы подбили, при этом Грибко — один из лучших командиров бригады, был убит. Разведка провалилась, хорошо еще, что экипаж КВ ухитрился подцепить обездвиженный танк на буксир и вытащить из-под обстрела. Малыгин решил попробовать обойти село, но находившийся в бригаде уполномоченный начальника штаба фронта приказал атаковать немедленно — время не терпит. По мнению уполномоченного, сил у Малыгина было достаточно, для поддержки 28-й танковой выделялся артиллерийский полк и дивизион гвардейских минометов. Мотострелковый батальон к началу атаки не успевал, и танкистов усилили стрелковой ротой из 18-й стрелковой дивизии. После артподготовки, продолжавшейся тридцать минут, бригада пошла в атаку и сразу попала под бешеный огонь. Пехота немедленно залегла, и поднять ее оказалось невозможно, танки доползли до села и в течение двух часов вели тяжелейший бой на окраине. Когда на поле боя встали кострами пять «тридцатьчетверок» и один КВ, Малыгин приказал отступать — взять Скирманово не удалось. Шесть драгоценных танков сгорели, два подбитых удалось вытащить, но тяжелее всего были потери в командном составе: командир и комиссар батальона, майор Саратьяни и батальонный комиссар Гришин — оба сгорели с экипажами.

На следующий день бригаду перебросили севернее — закрывать брешь, образовавшуюся с падением Волоколамска. Но уже 4 ноября 28-я танковая вернулась в район первоначального сосредоточения и снова начала наступление на Скирманово. И сейчас, когда командарм разговаривал с Катуковым, мотострелки бригады атаковали проклятое село. Танковый батальон до сих пор не вышел на назначенный рубеж, и пехота наступала в одиночку, поддерживаемая только артиллерией. Тяжелые бои шли два дня, и Рокоссовский понял, что такими силами Скирмановский плацдарм ликвидировать не удастся. Ему придется рискнуть, сосредоточив большую часть своих танков в одном месте, и этим кулаком выбить немцев из Скирманово и Козлово. Он пока не решил, кого назначить командовать этой операцией. Катуков, несомненно, опытней Малыгина, он воевал еще на Украине и под Мценском показал себя блестяще. С другой стороны, командир 28-й танковой бригады знал местность и уже дважды атаковал Скирманово…

— Ладно, пока продолжай разведку, — командарм отошел от стола и уже взялся было за шинель, когда вдруг обернулся. — Да, вот еще что, вы не думали как-то описать свои действия под Мценском? Так сказать, подвести черту, собрать боевой опыт?

Комбриг и начштаба переглянулись, затем Кульвинский вытащил из сумки небольшую брошюру и подал ее генералу. Рокоссовский перелистал страницы и улыбнулся — это было напечатанное на ротаторе наставление, озаглавленное: «Инструкция танкистам по борьбе с танками, артиллерией и пехотой противника». Книжка состояла из двух разделов: «Бой танков в обороне» и «Наступательный бой». Ничего нового в ней, по большому счету, не было. «Инструкция…» имела лишь два достоинства: во-первых, краткость и четкость изложения; во-вторых — ее написали люди, как следует взгревшие немцев. Командарм вернул книжку Кульвинскому и сказал:

— Интересно. Сами решили или кто-то подсказал?

— Сами, — ответил Катуков, — в Кубинке было время.

Рокоссовский кивнул и, застегивая шинель, спросил:

— Для меня экземпляр найдется?

— Конечно!

Кульвинский отошел к штабному столу и вытащил из стопки бумаг свежий экземпляр «Инструкции…». Рокоссовский передал брошюру адъютанту и сказал:

— Поработайте над ней еще, соберите весь свой опыт — думаю, я смогу убедить командование выпустить ее большим тиражом как общеармейское наставление.

— Но, товарищ генерал, — ошарашенно заметил Катуков, — там же просто из Устава, ну и из «Тактики…»[33]. Это же в училище преподают…

— В училище… — повторил командарм, — «мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Ты сам знаешь, как у нас помнят уставы. А «Тактика…», Михаил Ефимович, нам бы сейчас научиться не корпуса водить, а взводы и батальоны. Так что поработайте и доставьте экземпляр мне. И вот еще что — завтра с утра слушайте радио, Москву.

Они вышли на крыльцо проводить командарма. Рокоссовский сел в командирскую «эмку»[34], наспех покрашенную в белый цвет, и в сопровождении броневика уехал в направлении кавкорпуса Доватора.

— «Общеармейское наставление», — пробормотал Катуков. — Павел Васильевич, мы становимся знаменитыми. Интересно, что он имел в виду, когда сказал: «Слушайте завтра Москву»?

* * *

Утром седьмого ноября первый взвод собрался возле машины Петрова. Безуглый колдовал со станцией, выставляя громкость на максимум, ловя волну. Осокин начал было опять ныть, что ему посадят аккумуляторы, но командир так на него цыкнул, что водитель как-то сразу понял: дело серьезное.

— Так из-за чего сыр-бор-то? — спросил Луппов, грея руки об кружку с чаем.

— А ты не слышал? — спросил Лехман.

— Не, мы как спать завалились с вечера, так с концами, хорошо, костер погас, а то бы угорели, — ответил Герой Советского Союза.

— В Москве парад будет, — сказал Петров.

— Да ладно вам, товарищ старший лейтенант, — недоверчиво усмехнулся Трунов. — Ну какой тут парад?

— Военный, — спокойно сказал комвзвода, — в честь Великой Октябрьской социалистической революции. Сегодня седьмое ноября вообще-то, не забыл?

— Парад? — переспросил Луппов. — В Москве?

— Ну, что заладили, как попугаи? — рассердился Петров. — Да, в Москве. Да, парад.

— А Сталин будет? — поинтересовался Лехман.

— Мне не докладывали, — коротко ответил комвзвода. — Ребята, я не больше вашего знаю — Загудаев с утра сказал: «Слушай Москву, будет парад». Вот и слушаем.

— Охренеть, — искренне сказал Луппов. — Может — шутка?

— Ну да, Саша у нас такой шутник, — хмыкнул Лехман.

— Тихо! — крикнул из танка Безуглый. — Готово! Слушаем!

— «…рит Москва!» — донесся сквозь треск помех знакомый голос.

Звуки фанфар, играющих знакомое «Слушайте все!». Танкисты переглянулись — точно, парад.

— Командует Пуркаев, принимает Ворошилов, — тихонько повторил Луппов.

У люка механика места всем не хватило, Протасов с Осокиным забрались на танк и слушали сверху.

— «Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники…»[35]

Танкисты переглянулись, Лехман недоверчиво покачал головой:

— Неужели сам?

— «Товарищи! В тяжелых условиях приходится праздновать сегодня 24-ю годовщину Октябрьской революции. Вероломное нападение немецких разбойников и навязанная нам война создали угрозу для нашей страны».

Теперь сомнений не осталось ни у кого, хотя поверить в такое по-прежнему было трудно: в осажденной Москве, по Красной площади, как до войны, готовились пойти парадом войска. И, как до войны, с трибуны Мавзолея к ним и ко всей стране обращался Сталин.

— «…Мы имеем теперь сочувствие и поддержку всех народов Европы, попавших под иго гитлеровской тирании. Мы имеем теперь замечательную армию и замечательный флот, грудью отстаивающие свободу и независимость нашей Родины. У нас нет серьезной нехватки ни в продовольствии, ни в вооружении, ни в обмундировании…»

Они прекрасно знали, что и с продовольствием, и с обмундированием далеко не все так гладко, но это было неважно. Сталин обращался к ним, и даже самые циничные заряжались неукротимой волей, силой, что была в словах этого удивительного человека, страшного и любимого. Как и вчера, Главнокомандующий говорил спокойно и уверенно, словно и впрямь «еще несколько месяцев, еще полгода, может быть, годик, — и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений».

— «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»

Сталин окончил речь, а танкисты все не могли прийти в себя.

— Смотри — Донского помянул, — сказал вдруг Луппов, — мне дед в детстве читал — он грамотный был, хоть и крестьянин, книга была — «Сказание о Мамаевом побоище», ну такая, лубок[36]… До сих пор помню: «И немного погодя подъехал к месту, на котором лежали убитые вместе князья белозерские: настолько твердо бились, что один за другого погибли».

Он посмотрел на товарищей и пожал плечами:

— Да я так, просто вспомнил…

— А мы «Минин и Пожарский» в клубе смотрели, — поделился Осокин. — Поляки там, звери, конечно, прямо конями на щиты лезли. А потом Минин им как дал!

— Да тише вы! — шикнул радист.

Парад продолжался, шла пехота, был слышен лязг и рев танков. Наконец Безуглый выключил станцию и вылез из люка. Глаза сержанта странно блестели, он глубоко вздохнул и, обернувшись на запад, ударил левой рукой по бицепсу правой так, что кулак взлетел вверх.

— Вот вам, суки, а не Москва! — крикнул радист и расхохотался.

— Думаю, выступление комсомольца товарища Безуглого отражает общее мнение взвода, — как обычно угрюмо, начал было Лехман, но потом не выдержал и тряхнул сержанта за плечо: — Но я бы добавил: два раза по «вот»!

И лейтенант со смехом повторил жест радиста.

— Отсюда не увидят, — крикнул Протасов и взлетел на башню. — Вот как надо!

— Ты чему молодежь учишь, Сашка? — спросил Петров, наблюдая, как наводчик, приплясывая, отбивает «по плечо».

— А что, не так, что ли? — улыбаясь, спросил Безуглый.

— Ладно, — усмехнулся в ответ комвзвода. — Загудаеву только об этом говорить не будем.

С неба упали первые снежинки, и старший лейтенант вздохнул:

— Ладно, орлы, повеселились — и хватит. Греем машины, не ровен час — сегодня куда-нибудь поднимут.

* * *

Прошло два дня, бригада по-прежнему стояла в резерве. Коровянский еще дважды ходил за линию фронта, впрочем, результаты поисков были довольно скромными. Единственное, что удалось выяснить наверняка: немцы не заботятся созданием сплошного фронта, сосредотачивая силы в укрепленных пунктах. Разведка на танках могла часами ехать по лесным зимникам, не встречая противника, но подобраться к Скирманово все не удавалось. По косвенным признакам командование оценило силы немцев на плацдарме в батальон пехоты и до батальона танков, хотя и Катуков, и Рокоссовский оба понимали, что это все вилами по воде писано.

Одновременно полковник наводил порядок в батальонах и приданных частях. Утром девятого ноября совещание в штабе бригады было прервано автоматными очередями. Стреляли недалеко. Выскочив на улицу с ППШ, комбриг приказал командиру штабной роты отправить отделение бойцов и выяснить, кто там воюет. Пальба прекратилась так же внезапно, как и началась, и вскоре Катукову доложили, кто и по кому садил очередями. Оказалось, один из воентехников танкового полка увидел на березе белку. Текущий ремонт танков был, в общем, закончен, и слегка осатаневший от безделья техник попытался подстрелить несчастное животное из автомата. Бравый командир успел выпустить полмагазина, так и не попав в обезумевшего от ужаса грызуна, прежде чем подбежавшие танкисты отняли у него ППД.

Все это было так нелепо, что комбриг даже не смог разозлиться как следует. Глядя на серьезного, заслуженного человека, умелого мастера, что ставил в строй поврежденные машины под Мценском, не покладая рук ремонтировал танки в Кубинке, Катуков просто не знал, что тут поделать. На прямой вопрос: «Какого черта ты стрелял по белке?» воентехник растерянно пожал плечами и сказал, что не знает. Комбриг ограничился тем, что велел отобрать у «стрелка» оружие, и в тот же день в штабе был подготовлен очередной приказ об усилении ответственности за подобные проступки. И Катуков, и комиссар Бойко — оба понимали, что одними приказами дела не поправить. Бригада уже неделю стояла без дела, короткий бой под Каллистово и несколько стычек дозоров с немцами не в счет. Люди томились без дела, ожидание выматывало, подтачивало волю и самым пагубным образом сказывалось на дисциплине.

* * *

10 ноября поступил приказ штаба выдвигаться на исходные. Последовательными ударами на Скирманово, Козлово, Покровское Рокоссовский собирался уничтожить оборонявшиеся там части немецкой 10-й танковой дивизии. Впервые с начала «Тайфуна» 16-я армия собиралась наступать, и, пользуясь затишьем, командарм-16 стянул к плацдарму значительные силы. Острием удара станут танковые бригады — 4-я, 7-я и 28-я. Их танковые батальоны насчитывают сто три танка, из них сорок пять — «тридцатьчетверок» и КВ. Танкистов поддержит одним полком 18-я стрелковая дивизия. Обеспечивать наступление будет мощный артиллерийский кулак из четырех пушечных полков и трех дивизионов реактивной артиллерии. И, наконец, для развития наступления назначается 50-я кавалерийская дивизия. Нерешенным оставался лишь один вопрос — кто будет командовать операцией?

Для 16-й армии, с середины октября отбивавшей страшные удары 4-й танковой группы, бои на Волоколамском направлении стали тяжелым испытанием. Вместе со своими войсками проходил проверку на прочность и сам командарм. Война беспощадно делила военачальников на тех, кто способен командовать, и тех, кому это не дано. Уходили в тень маршалы 30-х, на их место стремительно поднимались генералы, встретившие войну командирами дивизий и корпусов. Они учились воевать на ходу, набирая опыт, который можно приобрести только в боях.

Константин Константинович впервые командовал таким огромным соединением — четыре стрелковые, шесть кавалерийских и танковая дивизии, четыре танковые бригады, всего — пятьдесят тысяч человек. До сих пор он оборонялся, но сейчас армии предстояло наступление — первое в его военной карьере. Командарм полагал, что для успеха достаточно поставить четкие задачи командирам частей, участвующих в атаке, а общее руководство операцией возьмет на себя штаб армии, расположенный в деревне Устиновка, всего в девяти километрах от Скирманово. В бригады и полки отправились представители командующего, артиллерия заняла огневые позиции, все было готово к наступлению…

* * *

Катуков опустил бинокль и повернулся к своему начштаба:

— Время?

Кульвинский посмотрел на часы:

— Семь пятьдесят, — подполковник посмотрел на серое утреннее небо. — Правильно сделали, что на девять тридцать перенесли. Думаешь, они догадываются?

Комбриг невесело усмехнулся:

— Было бы странно, если бы не догадались. Наши орлы ревели на всю округу, пока к опушке ползли. С 28-й связывался?

— Связывался, — обычно спокойный, начальник штаба досадливо поморщился. — Кажется, подполковник Малыгин как-то странно воспринимает наше… сотрудничество.

— Это в каком смысле? — удивился Катуков.

— По-моему, — осторожно заметил Кульвинский, — он недоволен тем, что ему придется нас поддерживать. Он уже дважды штурмовал Скирманово…

— Да-да, а тут приходим мы на все готовое, — скривился комбриг. — Он хочет с нами поменяться? На Марьино, в лоб? Я бы не возражал. Пусть идет через поле, я ему эту честь с радостью уступлю!

— Что поделать, — подал голос молчавший до сих пор Бойко, — самое трудное предоставили самым сильным. И вообще, товарищи, негвардейский разговор у вас какой-то…

Утром одиннадцатого ноября Катуков и Кульвинский поехали в Устиновку — уточнить некоторые детали предстоящего наступления. Кроме того, генерал-лейтенант Рокоссовский желал лично услышать, почему командир 4-й танковой бригады собирается атаковать село в лоб. Штаб армии размещался в просторной избе на окраине села. Войдя в дом, комбриг увидел сидящего за столом начштаба 16-й армии — генерал-майора Малинина. Увидев комбрига, Малинин широко улыбнулся и поднялся навстречу, держа левую руку за спиной.

— А-а-а, герой дня! Ты еще не знаешь?

— Что именно? — сдержанно удивился Катуков.

— На, читай! — В левой руке у начштаба оказался сложенный вчетверо номер «Правды»[37] от 11 ноября.

Комбриг развернул газету: первую полосу занимало постановление Совета народных комиссаров Союза ССР о присвоении полковнику Катукову Михаилу Ефимовичу звания генерал-майора танковых войск…

Они поздравляли комбрига — Малинин, Лобачев[38], Кульвинский, а Катуков смотрел на статью со странным чувством. Как и всякий командир, он мечтал стать генералом — это было естественно. Со звания «генерал-майор» начинался новый путь — военачальника, полководца. Иные задачи, иные возможности, иная ответственность. Катуков вдруг осознал, что ему недолго осталось командовать 4-й танковой бригадой. Скоро комбриг получит приказ сдать дела и двигаться дальше. Куда? Катуков не знал. И, странное дело, это звание, его довоенная мечта, сейчас казалось далеко не самым важным… Бесспорно, комбриг был честолюбив, но эти пять осенних недель изменили его. На Украине он командовал дивизией — и еле успевал отходить под ударами немцев. На Тульском направлении комбригу Катукову были подчинены куда меньшие силы — и врага удалось задержать на неделю. И здесь, и там он был полковником. Нет, звание — не цель, это лишь признание заслуг и знак того, что человеку нужно поручить новое дело, сложнее прежнего…

За спиной Катукова распахнулась дверь, и все присутствующие встали по стойке «смирно».

— Вольно! — скомандовал знакомый голос.

Рокоссовский подошел к комбригу и протянул руку:

— Я вижу, тебя уже поздравили, — пожатие командарма было уверенным, крепким, — но это не все. Читай! Вслух!

Катуков принял из рук командующего листок бумаги:

— «Всем фронтам, армиям, танковым дивизиям и бригадам, — начал комбриг, — Приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР № 337 о переименовании 4-й танковой бригады в 1-ю гвардейскую танковую бригаду…»

Он остановился на полуслове и повторил про себя: «в первую гвардейскую…» Комбриг посмотрел на Рокоссовского — командарм широко улыбался:

— Ты понял? Первая! Поздравляю, Михаил Ефимович, ты — отец советской танковой гвардии!

Да, они стали гвардейцами. Вернувшись в бригаду, Катуков первым делом сообщил эту новость комиссару. Обычно спокойный, Бойко был счастлив, как ребенок, известие о присвоении бригаде высокого звания обрадовало его больше, чем орден за Мценск. Вскоре в батальонах узнали, что они теперь гвардейцы. Танкисты шумно обсуждали высокую честь, кое-кто прикидывал — не отразится ли это на снабжении бригады в лучшую сторону. Политотдел быстро сочинил воззвание «Бить врага по-гвардейски!», размножил его на ротаторе и распространил в ротах. Командиры радовались сдержаннее — их больше беспокоило завтрашнее наступление.

Вечером Бурда, Гусев, Заскалько и Лавриненко были вызваны на совещание к комбригу. Катуков сообщил командирам, что их бригаде, как первой гвардейской и сильнейшей из трех, выпала честь возглавить атаку на Скирманово. В связи с тем, что деревня сзади и с флангов окружена оврагами и обрывами, ему видится только один возможный путь для наступления: Катуков провел на карте линию от Рождествено до Марьино — прямо по полю. Штаб разработал следующий план: для атаки немецких позиций выделяется семнадцать машин: два КВ, пятнадцать «тридцатьчетверок». Остальные танки бригады будут развивать успех ударного отряда. Командиры переглянулись: Катуков вывел БТ во вторую линию. На широком поле этим машинам, с их тонкой броней, жизни хватило бы на минуту-две — сколько нужно наводчику противотанковой пушки, чтобы поймать танк в прицел. Таким образом, семнадцать танков при поддержке мотострелкового батальона атакуют Марьино — небольшие, домов на десять, выселки перед Скирманово. Согласно данным разведки, Марьино хорошо укреплено — в домах укрыты противотанковые орудия, подходы к деревне простреливаются из многочисленных пулеметных гнезд… Гусев помрачнел: пулеметы прижмут пехоту к земле, и танкам придется ползти со скоростью пешехода, щитом для мотострелков. Двадцать минут по открытому полю, и все это время машины будут прекрасной целью для немецких артиллеристов… К столу подошел Кульвинский и продолжил вместо комбрига. Ударный отряд разделяется на три боевые группы, командиры: старший лейтенант Лавриненко, старший лейтенант Бурда, капитан Гусев. Первая группа из трех «тридцатьчетверок» начинает движение сразу после артподготовки, на пять минут раньше остальных. Ее задачей будет выманить на себя огонь противника, заставить гитлеровцев раскрыть местоположение огневых точек, главным образом — противотанковых орудий, которые будут уничтожаться приданными бригаде артиллерийскими дивизионами. Делать остановки для выстрелов запрещено, необходимо двигаться на максимальной скорости, постоянно маневрируя, чтобы сбить прицел немецким наводчикам. Командиром авангарда назначается старший лейтенант Лавриненко. При этих словах начштаба Гусев крякнул. Катуков остро посмотрел на комбата и спросил: возможно, у товарища комбата есть возражения против кандидатуры? Товарищ комбат ответил, что возражений нет, есть соображения. Старший лейтенант Лавриненко — лучший наводчик в бригаде. Он снайпер, под Первым Воином с километра двумя выстрелами выбил немцам две тяжелые зенитки и этим спас батальон. С точки зрения товарища комбата, таланту старшего лейтенанта можно найти лучшее применение, чем нестись сломя голову на пушки. При этих словах Лавриненко закусил губу и посмотрел на капитана исподлобья, но промолчал.

Катуков усмехнулся — он не ошибся с этим назначением. Да, Лавриненко — снайпер. Да, при прочих равных, пожалуй, следовало бы оставить его во второй линии — выбивать меткими выстрелами раскрытые огневые точки. И все же лучшего командира авангарда в бригаде не найти. Для того, чтобы гнать танки по полю, вызывая на себя огонь противотанковых пушек, нужна не просто храбрость — здесь необходим азарт. Несмотря на свои двадцать семь лет, Лавриненко сохранил в себе бесшабашность юнца. Храбрый до безумия, он рисковал даже там, где без этого вполне можно было обойтись. Только такой человек мог самовольно оставить позицию на опушке, обойти лес и, выскочив на открытое пространство, вступить в дуэль с орудиями, чьи снаряды пробивали лобовую броню «тридцатьчетверки», словно картон. Он часто спорил с товарищами, и, проиграв, со смехом подставлял лоб под щелбан, всегда готов был «махнуть, не глядя»[39] — не ради выгоды, а из одного лишь веселого азарта.

Естественно, Катуков не стал объяснять это вслух, заметив только, что кандидатура Лавриненко — наиболее подходящая. Гусев понял, что у комбрига есть свои соображения, и коротко ответил: «Есть!» Сам Лавриненко не скрывал своей радости от того, что именно ему приказано возглавить атаку, и генерал вдруг подумал: а каково экипажу с таким командиром?

В группу Гусева входили оба тяжелых и шесть средних танков, оставшиеся шесть «тридцатьчетверок» получил Бурда. Под прикрытием артиллерии, уничтожающей выявленные огневые точки, оба ударных отряда, двигаясь со скоростью пехотинца, пересекут поле и вместе с мотострелками уничтожат гитлеровцев в Марьино.

* * *

Катуков снова поднес к глазам бинокль и в который раз осмотрел Марьино. Выселки казались мертвыми — никакого движения, даже трубы не дымят. Где-то там сейчас немецкие артиллеристы так же напряженно вглядываются в опушку, с которой все утро доносился рев танковых двигателей. Комбриг повернулся к Никитину:

— Матвей Тимофеевич, свяжись с артиллеристами, артподготовка через час, а они до сих пор наблюдателей из дивизионов не прислали.

Шестнадцать стволов — восемь пушек и восемь гаубиц будут поддерживать атаку бригады. Это для них взвод Лавриненко станет отплясывать со смертью на ровном, как стол, поле… За спиной генерала телефонист монотонно бубнил в трубку, вызывая Ракиту, пока наконец не сказал:

— Товарищ капитан, штаб дивизиона.

— Никитин, начальник оперативного… — начал капитан, но, похоже, связь была паршивая, и ему пришлось повысить голос чуть не до крика: — Никитин!!! Из первой! Гвардейской!

Начальник оперативного отдела перевел дух и продолжил:

— Наблюдатели! Ваши! Да, ваши! Где они? Что?!!!

Капитан заорал так, что Катуков обернулся. Никитин был бледен, его лицо дергалось.

— Почему?! Нас не поставили?!

— В чем дело, Матвей? — резко спросил комбриг.

Капитан сунул трубку телефонисту и вдруг вытянулся по стойке «смирно».

— Товарищ генерал-майор! Приказом начарта[40] дивизионы выведены из нашего подчинения, — деревянным голосом отрапортовал Никитин. — Нас не известили.

Катуков почувствовал, что ему вдруг стало нестерпимо жарко, несмотря на десятиградусный мороз. Он стянул с головы щегольскую, черной овчины, папаху и вытер вспотевший лоб. Прежде всего нужно взять себя в руки: он генерал, он, черт возьми, командует лучшей танковой бригадой в РККА.

— Свяжи меня со штабом армии, — резко приказал он, — и вызови Кульвинского.

Генерал повернулся к Бойко — комиссар растерянно переводил взгляд с комбрига на Никитина. Военком нравился Катукову. Бойко умел говорить с бойцами и командирами, для каждого находя особое слово. Он охотно брал на себя всякую мелкую, но необходимую работу, какой полно в таком большом хозяйстве, как танковая бригада, и которую почему-то люди исполняют, только если над душой стоит начальник. Военком выбивал теплую одежду, следил за снабжением, и если 4-й танковой что-то недодавали — ехал ругаться в политотдел армии, требуя призвать вредителей к ответу. Но самое главное — комиссар не лез не в свое дело, не вмешивался в управление войсками. Конечно, под Мценском он постоянно беспокоился о том, что бригада пятится, отходя с рубежа на рубеж. Но каждый раз, получив объяснение, Бойко успокаивался и продолжал заниматься своими делами. Без доверия между комиссаром и командиром как следует воевать не получится, и за эти два месяца Бойко и Катуков научились доверять друг другу.

— Товарищ полковой комиссар, — сам удивляясь своему спокойствию, сказал генерал, — я прошу вас быть свидетелем того, что план операции был изменен без моего ведома. Я хочу, чтобы вы доложили об этом члену Военного совета армии.

Бойко посмотрел в глаза Катукову и медленно кивнул. Военком отлично понимал, в каком положении оказался комбриг, в одно мгновение лишившийся артиллерии. Той самой артиллерии, на которую возлагались такие надежды. Хуже всего было то, что никто не позаботился поставить бригаду в известность о том, что теперь ей придется воевать без пушек. Комиссар понимал, что причиной тому отнюдь не вредительский умысел, а, скорее всего, банальное разгильдяйство: кто-то кому-то поручил, а вот проверить исполнение не позаботился, но от этого не легче. Теперь, в случае провала наступления, о чем, конечно, думать не хочется, комбригу может потребоваться поддержка военкома.

— Товарищ генерал-майор, штаб армии.

Комбриг взял протянутую телефонистом трубку. Начарта в штабе не оказалось, он был в гаубичном полку, Рокоссовский выехал в 18-ю стрелковую дивизию. Трубку взял Малинин, но он ничем помочь не мог. На Скирманово наступают три танковые бригады, части стрелковой и кавалерийской дивизий. Да, вчера 1-й гвардейской выделили два дивизиона, но потом командарм пересмотрел свое решение и решил артиллерию не распылять. Как не сообщили? Приказ приготовили еще ночью. Нет, начало атаки перенести нельзя.

Катуков повесил трубку и коротко обрисовал сложившуюся ситуацию комиссару и подошедшему начштаба. Пушек не будет. Наступление начнется в девять тридцать после получасовой артподготовки. Серьезные изменения в план атаки вносить уже поздно, но нужно сделать все, чтобы свести потери к минимуму.

Кульвинский предложил выдвинуть в боевые порядки наступающих мотострелков «сорокапятки» противотанкового дивизиона. Комбриг покачал головой — дальность прямого выстрела противотанковой пушечки — едва полкилометра, пока артиллеристы дотащат ее на прямую наводку по глубокому снегу, их десять раз накроют минометы или немецкие орудия. Да и слабоваты они, чтобы бить дзоты[41].

— Сильнее «сорокапяток» только танковые орудия, — пожал плечами Кульвинский. — Нормальной артиллерии нам так и не дали.

Оба замолчали, комиссар переводил взгляд с начштаба на Катукова.

— Вот именно, — сказал внезапно комбриг.

Он чуть не бегом бросился по ходу сообщения, что вел к укрытию за деревьями. Там, замаскированный срубленными березками, стоял штабной бронеавтомобиль с радиостанцией. Танкист у броневика встал по стойке «смирно», увидев генерала, но Катуков махнул рукой:

— Вызови мне Бурду, быстро!

* * *

Как всегда, минуты перед атакой тянулись нестерпимо медленно. Петров поминутно смотрел на часы — за десять минут нужно открыть люк и, высунувшись по пояс, ждать сигнала — красной ракеты. Второй, потому что по первой, сразу после обстрела, вперед пойдут три танка Лавриненко.

Когда Гусев вечером объяснял собравшимся командирам взводов план атаки, Петров поразился спокойствию старшего лейтенанта, которому утром идти с тремя танками впереди бригады, вызывая на себя огонь немецких пушек. Невозмутимый, сосредоточенный, Лавриненко, казалось, был уже там — на белом, открытом ветрам и снарядам поле.

Позже Протасов, бегавший за ужином для экипажа, рассказал, что, когда к полевой кухне подошел радист Лавриненко, сержант Шаров, кто-то из второй роты крикнул:

— Смертникам без очереди!

Шаров спокойно встал последним и, повернувшись к шутнику, сказал:

— А ссыкунам слова не давали.

Старшина, раздававший кашу с мясом, крякнул и добавил:

— А самые юморные ужин получат последними, что останется.

Крикуна вытолкнули из шеренги, пообещав в следующий раз надавать по шее. Шаров невозмутимо отстоял очередь и подал старшине котелки, в которые тот, не слушая возражений, положил двойную порцию мяса…

— Командир. Командир! Иван!

Оклик радиста вывел Петрова из раздумий — Безуглый был серьезен.

— Бурда вызывает.

— Давай.

С полминуты в наушниках слышался только треск разрядов, затем внезапно раздался голос комроты:

— Иван, слушай меня внимательно, вторая ракета — не наша.

Бурда говорил недолго — времени оставалось в обрез, рассусоливать было некогда. Услышав «конец связи», Петров повернулся к наводчику:

— Протасов, быстро к танку Луппова, зови сюда командира.

— Есть! — Танкист с усилием отжал крышку люка и полез из танка.

— Сашка, а ты за Лехманом, живо!

— Есть!

Безуглый знал, когда нужно повиноваться беспрекословно, и, отодвинув Осокина, вынырнул в передний люк. Некоторое время командир и водитель сидели молча.

— Что стряслось-то? — не выдержал наконец Осокин.

— План атаки меняется, — ответил командир.

Водитель вежливо ждал продолжения, но Петров молчал, и механик принялся размышлять, что там могут поменять за полчаса до артподготовки. Ничего хорошего в голову не приходило. Такая беготня, скорее всего, означала: наверху с чем-то крепко напороли, и расхлебывать придется экипажам. Как и большинство танкистов бригады, Осокин верил в Катукова. Если такой бардак творится перед атакой — значит, Батя тоже сейчас отдувается, пытаясь наспех исправить чьи-то ошибки.

Оба лейтенанта, в сопровождении радиста и наводчика, подбежали к танку почти одновременно. Скакать в валенках по глубокому снегу — дело нелегкое, Луппов черпнул снега и теперь ругался на чем свет стоит.

— Вытряхни ты его, — сказал Петров, спрыгивая в глубокий след гусеницы. — Значит, так, орлики, все меняется. Нашей группе поставлена задача — уничтожение огневых точек противника.

— А я думал — это у всех такая задача, — пробормотал радист.

— Сержант Безуглый, в машину! — резко приказал комвзвода.

— Есть!

Москвич полез в танк, понимая, что, кажется, перегнул палку, за ним, не дожидаясь приказа, последовал Протасов.

— По второй ракете идет с мотострелками Гусев, — продолжил Петров. — Мы выдвигаемся по третьей, чуть позже. Будем отстреливать пушки и пулеметы. Ну, которые себя обнаружат.

— А чего мы-то? — спросил Луппов, надевая валенок. — Вроде ж артиллеристы должны были?

— Мне не доложили, — коротко ответил комвзвода. — Значит, порядок такой: по третьей ракете медленно выдвигаемся углом вперед — я во главе. Вы двигаетесь за мной. Я встал — вы встали. Я стреляю — вы стреляете. Я двинулся — вы двинулись. Вперед не вырываться. Вопросы есть?

— Что делать, если тебя сожгут? — невозмутимо, как о само собой разумеющемся, спросил Лехман.

— Продолжать движение, командиром взвода становится Луппов, — так же спокойно ответил Петров.

Про себя он подумал, что Ленька все-таки бездушная сволочь: мог бы сказать «подобьют».

— Как искать цели? — теперь вопрос задал Луппов.

— Прицел, бинокль, — коротко пояснил комвзвода. — Еще?

— Пожалуй, все, — пожал плечами Герой Советского Союза.

— Мы весь бой будем вместо артиллерии работать? — спросил Лехман.

Петров потер подбородок:

— А черт его знает. Нас ведет Бурда. Если его… Тогда Черяпкин ставит задачу мне. Если и меня сожгут — прибивайтесь к Гусеву и действуйте по обстановке.

С каждой минутой напряжение росло, и хотя старший лейтенант понимал, что до начала еще минут десять, ему казалось, что они разговаривают чересчур долго.

— Ладно, братцы, давайте по машинам, — приказал Петров.

Прощаться было не принято, трое пожали друг другу руки, и лейтенанты побежали к своим машинам. Петров уселся на башне, ожидая начала артподготовки.

— Командир! — позвал снизу радист.

— Чего тебе?

— Ты бы слез вниз, от греха, а то наша артиллерия, она же, сволочь, как даст — «кто не спрятался, я не виноват». Не приведи господь — напороли чего-нибудь, накроют нас случайно…

— Сашка, кончай ты эту контру.

Старший лейтенант почувствовал себя несколько неуверенно — с одной стороны, Безуглый, в общем, прав, с другой — теперь лезть вниз как-то неловко. Он решил, что останется в люке. 9:30… Петров напрягся, ожидая грохота с востока. 9:31… 9:40… Над полем разлилась тяжелая, давящая тишина.

* * *

— Чем вы можете это объяснить? — комбриг повернулся к артиллерийскому наблюдателю — молодому капитану из штаба армии.

С начала операции прошло десять минут, а артиллерия не подавала признаков жизни. Четыре артполка и три дивизиона реактивных установок вместо того, чтобы перепахивать выселки, Скирманово и господствующую над полем высоту 264.3, молчали, словно их и не было.

— Разрешите? — шагнул к телефону капитан.

— Да уж, разрешаю, — зло ответил Катуков, — даже приказываю!

Лицо представителя штаба побледнело, угол рта дергался. Наверное, в срыве артподготовки виноват не он, но комбригу на это было глубоко плевать. У него отобрали пушки под предлогом централизации управления, и теперь эти «централизованные» срывали сроки наступления. Немцы не могли не заметить движение на опушке, они слышали рев моторов, они видели, как бегут по полю неуклюжие фигуры в белых маскировочных костюмах — мотострелковый батальон выдвигался на исходный рубеж в последние минуты перед началом атаки. Сейчас гитлеровцы спешно занимают огневые точки, расчехляют укрытые от снега орудия, прогревают моторы вкопанных в землю танков. А 1-я гвардейская танковая бригада стоит и ждет, когда наконец артиллеристы соизволят проснуться.

— 523-й и 289-й полки уточняли координаты цели. — Капитан положил трубку и громко выдохнул: — Подготовка начнется через три минуты.

— Что значит «уточняли»? — резко спросил Кульвинский. — Вы что, по карте мира стрелять собираетесь? Ваши корректировщики вчера весь день у нас сидели!

— Вот черт, — прошептал комбриг.

Два артполка из четырех не были готовы к стрельбе.

— Все, сейчас начнется, — сказал капитан.

Над штабом зашелестело. Катуков навел бинокль на Марьино, которое должно было исчезнуть под огнем шестидесяти орудий и тридцати шести реактивных установок… Стена воздуха толкнула комбрига в лицо, в бревна полуразрушенного дома за спиной с глухим стуком вошли осколки. Катуков, не веря, смотрел, как оседают земля и снег, поднятые разрывами в каких-то трех сотнях метров от его командного пункта. Через секунду докатился рокот орудий, так удачно врезавших по своим. За первым залпом ударил второй, снаряды ложились почти у опушки.

— Николаев докладывает — батальон накрыт, потери в первой и второй ротах! — крикнул сзади Никитин, и тут же, без перерыва: — Связь с Николаевым[42] прервана!

— Восстановить! — приказал Катуков, ища глазами артиллерийского наблюдателя.

— Всем батареям! — надрывался в трубку капитан. — Прекратить огонь! ПРЕКРАТИТЬ ОГОНЬ!

Стрельба оборвалась так же внезапно, как началась.

— Связь с Николаевым восстановлена, — доложил Никитин. — Обрыв на линии ликвидирован.

— Потери? — спросил комбриг.

— Сейчас уточняют.

Катуков медленно повернулся к артиллеристу — капитан стоял, опустив руки по швам, и смотрел в землю. Усилием воли комбриг взял себя в руки.

— Товарищ капитан, в данный момент неважно, кто допустил ошибку, — сказал генерал.

На самом деле, конечно, это было очень даже важно, и оставлять дело так комбриг не собирался, но всему свое время. Сейчас необходимо привести артиллерию в чувство, чтобы она отстрелялась по деревне.

— Даю вам пять, нет, десять минут, товарищ капитан. — Катуков указал на деревню. — Я хочу, чтобы через десять минут вы накрыли Скирманово так же точно, как моих мотострелков, вам понятно?

Капитан уложился в семь.

* * *

— Ну что там, командир, хорошо дают? — крикнул Безуглый.

Артиллерия била уже пятнадцать минут, трижды грохот выстрелов перекрывал жуткий вой реактивных снарядов, рой за роем уходивших на Скирманово.

— Черт его разберет! — крикнул в ответ Петров. — Все в дыму! Ого! Бревна полетели!

Два с половиной месяца назад старший лейтенант матерился, когда на его глазах свои орудия ровняли с землей Воробьево. Сейчас же он думал лишь о том, что если артиллерия отработает хорошо, бригаде будет легче. Конечно, жаль людей, чьи дома сейчас разносят в щепки, но Петров слишком хорошо знал, каково это — брать в лоб деревню с неподавленной обороной.

— Пускай работают! — снова проорал радист. — Так пойдет — мы в деревню въедем без выстрелов.

Последние залпы легли с перелетами, над Марьино и Скирманово поднимался дым. Старший лейтенант открыл люк и посмотрел в сторону КП танкового полка, ожидая сигнала. Справа уже газовали скрытые деревьями танки взвода Лавриненко. Петрову показалось, что прошло минуты три, прежде чем над лесом поднялся красный огонек на дымной струе. Взрывая гусеницами снег, «тридцатьчетверки» рванулись вперед, набирая скорость, за ними, к удивлению комвзвода, двигались два КВ. С надсадным ревом стальные гиганты смяли подлесок и выползли в поле. Левый танк остановился и чуть повернул башню, его пушка коротко рявкнула. Дым над выселками постепенно рассеивался, и комвзвода навел бинокль на Марьино. Теперь нужно было смотреть очень внимательно.

— Протасов! — крикнул командир. — Давай наружу, смотри за ракетами! Третья наша!

Наводчик медленно приподнялся, но вместо того, чтобы, как командир, сесть на башню, встал на сиденье коленями, высунувшись едва по плечи. Петров на секунду оторвался от бинокля и с удивлением посмотрел на Протасова:

— Ты чего там скукожился? — спросил старший лейтенант, не замечая, что растущее напряжение превратило его голос в хриплый рык.

Он снова поднял бинокль, не обращая внимания на наводчика, который судорожно кивнул и так же неуверенно поднялся на сиденье в рост. Петров впился взглядом в далекое село. На таком расстоянии разбитые избы казались игрушечными, комвзвода понимал, что вряд ли сможет обнаружить замаскированные немецкие орудия, но продолжал внимательно осматривать каждое строение. Внезапно под одним из домов что-то сверкнуло. Петров было подумал, что ему показалось, но тут Протасов каким-то слабым, севшим голосом сказал:

— По нашим стреляют.

Петров перевел взгляд на поле: «тридцатьчетверки» шли зигзагами, вот одна из них повернула влево, и старший лейтенант увидел на выкрашенном известью борту башни серо-черную полосу — след свежего попадания. Вспышка под домом была выстрелом противотанковой пушки. Вот ударило орудие, замаскированное в сарае, затем другое — из-за забора. Комвзвода ни за что не заметил бы их, гитлеровцев выдали вихри снега, поднимаемые дульным тормозом орудия. Старший лейтенант прикинул — не врезать ли немцам отсюда, но приказ комбата был четким: огонь открывать с километра, не более. Ему оставалось одно — продолжать наблюдение, запоминая положение огневых точек. Петров не мог оторваться от бинокля, чтобы отметить засеченные пушки на заранее приготовленной схеме выселок. Напрягая зрение, комвзвода всматривался в серые домики — от этого зависел успех атаки, жизни людей, да и его жизнь тоже.

* * *

— Гусев пошел, — сказал Катуков, наблюдая в бинокль за полем.

Шесть «тридцатьчетверок» комбата вышли из леса и устремились к Марьино по следам первой группы. «Тридцатьчетверки» Лавриненко уже прорвались к выселкам и теперь в упор расстреливали огневые точки. На глазах у комбрига одна из машин замерла на месте, окутанная дымом, из башни вывалился охваченный пламенем человек. Два оставшихся танка, пятясь, отошли от деревни на пару сотен метров. Отставшие было КВ наконец догнали своих более легких собратьев, и теперь четыре танка вели огневой бой с засевшими в деревне гитлеровцами. «Тридцатьчетверки», ревя моторами, прыгали с места на место, стреляли с остановок и тут же меняли позицию. КВ, полагаясь на броню, делали несколько выстрелов, потом медленно ползли вперед, останавливались и снова били. Внезапно один из тяжелых танков пошел назад, из моторного отделения валили клубы черного, маслянистого дыма. Он прополз метров двести, затем встал, и из башенного люка выскочил человек с огнетушителем — остальные, похоже, боролись с пожаром внутри машины.

— Черяпкин докладывает: танк Заскалько подожжен, — сообщил Никитин.

— Да они, кажется, уже справились, — заметил Бойко, наблюдавший за полем в стереотрубу.

Танк действительно больше не дымил. Управившись с огнем, танкист полез обратно.

— Молодцы, — сказал Катуков. — Михаил Федорович, отметь там где-нибудь у себя — экипаж Заскалько представить к наградам!

— Есть, — комиссар полез за блокнотом.

Тем временем группа Гусева, подлаживаясь под пехоту, с черепашьей скоростью ползла к Марьино. Мотострелки, проваливаясь в глубокий снег, шли вперед, стараясь держаться поближе к танкам. До выселков оставалось метров четыреста, когда заговорили немецкие пулеметы и минометы, в цепях захлопали мины, и пехота тотчас залегла. Танки Гусева, резко набрав скорость, присоединились к авангарду, крайняя «тридцатьчетверка» вдруг взорвалась. Комбриг с какой-то странной отрешенностью смотрел, как рухнула на землю, словно срубленная голова, тяжелая башня гордой машины.

— Бурда пошел, — доложил Никитин.

Катуков уже и сам видел шесть «тридцатьчетверок», что неслись по полю двумя клиньями. Во главе троек шли машины Бурды и Петрова. Только они имели радиостанции и вели остальных, отдав перед атакой единственный приказ: «Делай, как я». Когда до выселков оставалось восемьсот метров, танки остановились и открыли частую стрельбу. За те пятнадцать минут, что их товарищи рвались вперед под немецким огнем, группа прикрытия успела засечь огневые точки, и теперь наводчики били на поражение, всаживая снаряд за снарядом в подвалы домов, сараи, пулеметные гнезда. Тем временем в мотострелковом батальоне поднялись командиры. Они шли вдоль залегших цепей в своих белых полушубках, то и дело останавливаясь, нагибаясь к бойцам, кто-то, кажется, грозил оружием. Вот один нелепо взмахнул руками и осел в снег, но батальон уже встал. Пригнувшись, люди рванулись к деревне, до командного пункта донеслось приглушенное расстоянием далекое «ура!». Танки Лавриненко и Гусева, набирая скорость, пошли на Марьино, вот КВ Заскалько, почерневший от дыма, ударил в сарай, обрушив его, отполз назад, волоча на себе крышу. Из развалин метнулся человек в мышино-серой шинели и тут же рухнул, как подкошенный. Раскидывая заборы, стреляя в упор по домам, танки ворвались в село, за ними спешила пехота. Вид «тридцатьчетверок», расправляющихся с немцами, придал мотострелкам смелости, и теперь они бодро лезли вперед, добивая тех, кто ушел от гусениц и пуль. Через десять минут все было кончено.

— Гусев докладывает — в Марьино немцев не осталось, — сообщил начальник оперативного отдела. Николаев ранен, командование мотострелковым батальоном принял старший лейтенант Передерий.

— Наши потери? — спросил комбриг.

— Один Т-34 взорвался и сгорел, один горел, но пожар потушили, экипаж вышел из строя, еще один подбит в деревне, но, кажется, повреждения незначительные, — перечислил капитан. — У мотострелков, считая пострадавших от артобстрела, шестнадцать убитых и двадцать пять раненых.

Потери были не то чтобы огромными, но все же больше, чем рассчитывал Катуков, а ведь бой только начался. Внезапно в деревне загрохотало, над развалинами встали редкие кусты разрывов.

— Немцы открыли огонь по Марьино, — сказал Кульвинский. — Видимо, считают, что своих там больше нет.

— Товарищ капитан, — повернулся комбриг к представителю артиллерии. — Вы можете подавить их огонь?

Капитан снова дернул ртом — кажется, он до сих пор был подавлен чудовищной ошибкой, которую допустили его товарищи.

— Мы пытаемся их засечь, — сказал он наконец. — Но, товарищ генерал-майор…

Он на миг запнулся, словно не знал, как бы так подоходчивей или повежливей сказать то, что следует…

— Товарищ генерал-майор, мы… Мы ограничены в снарядах, — решился наконец артиллерист. — Если мы начнем сейчас контрбатарейную борьбу, боюсь, на Скирманово нас уже не хватит.

Катуков вздохнул. То, что со снарядами в армии — не очень, он знал от Малинина, а борьба с батареями противника съедает боеприпасы едва ли не быстрее, чем артподготовка. Немцы две недели закреплялись на плацдармах — у них было время как следует окопаться и укрыть орудия. Комбриг посмотрел на часы — с начала атаки прошло всего полчаса. Теперь следовало, не снижая темпа, наступать на Скирманово, задержка могла встать очень дорого. По данным разведки, противник — 10-я танковая дивизия Вермахта — занимал за рекой Озерна села Скирманово и Козлово, частью сил удерживая на западном берегу большую деревню Покровское. Все три населенных пункта соединяла дорога, по которой очень удобно перебрасывать подкрепления.

— Передайте Гусеву — атака Скирманово через десять минут, — приказал комбриг Никитину. — Порядок прежний, первым выдвигается Лавриненко под прикрытием КВ, затем он с мотострелками, Бурда поддерживает огнем.

— Товарищ генерал-майор, группа Лавриненко потеряла танк, в группе Гусева один танк уничтожен и еще один выведен из строя, — заметил начштаба. — Может быть, стоит их усилить?

— Направьте два взвода из второго батальона, — сказал Катуков.

Кульвинский с шумом втянул воздух и посмотрел на комбрига, словно не веря тому, что услышал. Второй батальон был укомплектован легкими танками, посылать их в эту мясорубку — сущее безумие.

— Может быть, лучше послать «тридцатьчетверки»? У нас в резерве три средних и два КВ, — мысли начштаба высказал комиссар.

— Эти танки — резерв бригады, — коротко ответил генерал. — Передайте Черяпкину — пусть отправит шесть танков, хотя бы один с радио. Танки придаются группе Гусева.

— Их же сожгут, — негромко сказал Бойко.

— Может быть, — голос комбрига звучал сухо. — В конце концов это война. Нам еще брать Козлово и Покровское, я не могу все, что есть, потратить здесь.

— Есть! — коротко ответил Кульвинский и пошел к радийному броневику.

Бойко недоверчиво смотрел на генерала. Комиссар привык к тому, что Катуков старается соразмерять задачи и силы, брошенные на их выполнение. Военком знал комбрига как человека, который старается свести потери к минимуму. Сейчас перед Михаилом Федоровичем был военачальник — хладнокровный и жесткий, если не жестокий. Бойко вдруг вспомнил шестое октября, шоссе на Мценск и приказ погибающему батальону: держаться, хоть и зубами. Военком подумал, что за успех наступления можно не волноваться — этот командир вырвет у немцев победу. Но комиссар не мог отделаться от мысли: тот, другой комбриг — веселый, постоянно прищуренный, ему как-то ближе.

— Что-то не так? — резко спросил генерал, поймав взгляд Бойко.

— Нет, — кивнул головой военком, — ты прав — это война.

* * *

Снаряд лег совсем рядом — по броне стукнули осколки, даже в танке взрыв ударил по ушам. Внизу снова выматерился Безуглый — сержант боялся, что какой-нибудь кусок железа срубит антенну. Уложить стальной штырь вдоль корпуса радист не мог — командиру нужна связь.

Но этот залп, кажется, был последним, во всяком случае, уже почти три минуты на Марьино не падали снаряды. Похоже, немцы экономили боеприпасы, ограничившись коротким обстрелом. Петров осторожно приоткрыл люк и выглянул наружу. Танки стояли на западной окраине превращенного в развалины Марьино, Гусев ждал приказа атаковать Скирманово. Пехоты видно не было — спасаясь от немецкого огня, мотострелки отошли назад, за выселки. Только теперь старший лейтенант получил возможность рассмотреть как следует поле недавнего боя. Выселки были стерты с лица земли. На месте изб чернели груды обгоревших, изжеванных гусеницами бревен, даже печей не осталось. В подвалах четырех домов немцы оборудовали позиции для противотанковых пушек — из обломков торчали черные от сажи стволы. По одному орудию, похоже, проехал танк, согнув станины, сорвав щит. Петров заметил, что уничтоженные пушки имеют непривычный вид — они казались выше и шире немецких тридцатисемимиллиметровых. Приземистые, на плоских колесах, с тонким резиновым ободом, эти твари с длинными стволами были ему внове. Снега в Марьино почти не осталось. Тот, что не испарился в пламени разрывов, гусеницы превратили в черно-рыжую кашу. Повсюду валялись трупы: одни страшно изуродованные снарядами и танками, другие целые. Старший лейтенант поразился количеству тел в шинелях мышиного цвета. Убитых немцев было, похоже, не меньше, чем наших.

Петров огляделся по сторонам, ища своих подчиненных. «Тридцатьчетверка» Лехмана стояла слева, метрах в пятнадцати, Ленька, как всегда мрачный, сидел на башне, свесив ноги в люк, и сосредоточенно курил. Танк Луппова поместился справа за кучей обломков, между ним и машиной комвзвода втерся неведомо откуда взявшийся БТ-7. Герой Советского Союза вместе со своим водителем осматривал левый ленивец.

— Товарищ старший лейтенант, — позвал снизу Безуглый. — Бурда вызывает.

Петров подключил гарнитуру, и в наушниках, в треске помех раздался голос комроты.

— Иван, сейчас тем же манером пойдем на Скирманово, понял?

— Есть! А кто ракеты пускать будет?

Вопрос был непраздный — штаб полка остался в километре позади, идти придется самим.

— А хрен его знает, — честно ответил комроты. — Слышишь меня?

Наушники разразились каким-то совершенно гомерическим хрипом, словно кто-то бросил на гигантскую раскаленную сковородку сказочный, пудовый шмат сала.

— Слышу! — крикнул Петров.

— В общем, ни хрена не понятно! Слышишь меня? Прием!

— Слышу! Прием!

— В общем, как всегда, первыми Лавриненко, Заскалько и Полянский, потом комбат с мотострельцами, потом мы поползем отстреливать, понял? Прием!

— Есть!

Остается еще как-то сообщить эту новость своим экипажам. Вылезать из машин опасно — сигнал могут дать в любой момент, и придется прыгать между ревущими танками, стараясь не угодить под гусеницу. Кричать бесполезно — после получасового боя в «тридцатьчетверке» любой человек глохнет надолго. К тому же едва ли не половина механиков газовала, не давая остыть двигателям.

— Женька, дай сюда флажки, — приказал старший лейтенант.

Наводчик не пошевелился — он сидел, нахохлившись, и смотрел куда-то вниз.

— Протасов! — крикнул командир.

Младший сержант вздрогнул и посмотрел вверх — лицо у него было испуганное. Петров вздохнул — поведение наводчика в прошедшем бою, мягко говоря, беспокоило комвзвода. Женька двигался медленно, словно во сне, командиру дважды приходилось повторять команды. Что с этим делать — старший лейтенант не знал. Петров не мог понять — трусит Протасов или просто пришиблен своим первым боем, такое случается. Будь у комвзвода время, он бы поговорил с парнем по душам. Хотя, если честно, старший лейтенант не знал, что тут сказать. Если бы Протасов сорвался, как Даншичев тогда, можно было попробовать «вылечить» его по методу покойного Белякова. Но Женька просто сидел, глядя в одну точку, отвечал с опозданием и невпопад — хоть бей, хоть говори, не поймет скорее всего. Да и нет времени на всю эту педагогику. Через несколько минут им, скорее всего, снова идти в бой, думать следовало об этом. Петров решил, что в крайнем случае обойдется сам, а если выйдет из строя рация, посадит на место Протасова радиста.

— Женя, дай сюда флажки, — сказал комвзвода.

Лицо наводчика оживилось, он кивнул, вынул из чехла флажки и подал их командиру, затем, спохватившись, ни к селу ни к городу добавил:

— Есть!

— Страшно? — спросил Петров.

Протасов посмотрел в лицо командиру, словно не понимая, какого ответа от него ждут, затем, видимо, решился и тихо ответил:

— Да.

Но Петров уже не слышал наводчика. Из люка КВ, стоявшего в ста метрах, на окраине Марьино, высунулся комбат и поднял над головой руку с ракетницей.

— Командир, Гусев говорит — сейчас начинаем! — крикнул снизу Безуглый.

Словно в ответ, над Скирманово встали столбы разрывов, и через несколько секунд донесся запоздалый грохот залпа. Рука Гусева дернулась, и над деревней взлетела красная ракета. «Тридцатьчетверки» Лавриненко, ломая обгоревшие бревна, рванулись вперед, за ними, надсадно ревя, поползли КВ. Мотострелки, во время немецкого обстрела отошедшие из Марьино, вернулись и собрались за танками. Немцы немедленно начали кидать мины, в которых, кажется, недостатка не испытывали. Оставаться наверху стало опасно, и Петров сполз в башню, закрыв люк, теперь вся надежда была на радио.

— Комбат пошел! — проорал Безуглый. — Нам приказано быть на месте!

Старший лейтенант не выдержал и приоткрыл люк. Мимо машины пробежали, неуклюжие в огромных валенках, мотострелки, к счастью, и Луппов, и Лехман остались на месте. Увидев, что первым опять пошел Лавриненко, лейтенанты поняли: порядок атаки остается прежним. Немцы перенесли огонь на поле, по которому наступали пехота и танки. Петров снова сел на башню и навел бинокль на Скирманово, готовясь засекать огневые точки.

* * *

Танки Лавриненко подошли к Скирманово на триста метров, когда КВ Заскалько встал, подожженный сразу двумя снарядами. Лейтенант на минуту потерял сознание. Придя в себя, он вытер пот со лба и недоуменно уставился на ладонь, покрытую чем-то черным и липким. Танк наполнялся едким дымом, ТПУ не работало, снизу что-то слабо крикнул радист. Приказав наводчику открыть люк, командир сполз вниз. Перегородка, отделяющая моторное отделение, накалилась, из-за нее пробивалось пламя, танк было уже не спасти. Кто-то несильно потянул лейтенанта за рукав ватника, обернувшись, он увидел перед собой страшное, с вытекшим глазом, лицо Кожина.

— Макаров убит, — хрипло сказал радист.

Сверху буквально свалился, шипя от боли, наводчик.

— Хана, командир. — Семенчук откинулся к борту, глотая воздух пополам с дымом. — Люк заклинило. Щас до снарядов дойдет — и все.

— Отста… Отставить… — Голова командира была необычно легкой, перед глазами все плавало. — Пойдем через люк водителя.

К счастью, круглый люк на крыше корпуса, слева от места мехвода, оказался исправен. Осторожно опустив на днище мертвого механика, лейтенант сдвинул защелку и попытался поднять крышку. Люк сдвинулся на пятнадцать сантиметров и встал.

— Командир, — хрипло заревел наводчик. — Чего ты там телишься, сгорим же к е…й матери!

Он зашелся хриплым кашлем. Заскалько сполз вниз и вытер кровь, заливающую глаза.

— Башня влево развернута, — еле слышно сказал он. — Крышку не поднять. Точно хана.

Он снова потерял сознание. Секунду Семенчук смотрел на командира безумными глазами, а потом полез в башню. Жить экипажу оставалось минуты, снаряды нагрелись так, что к ним было не прикоснуться. Скрипя зубами, наводчик взялся за рукоятку поворота башни. Он не знал, исправен ли механизм ручного поворота и хватит ли сил повернуть семитонную махину — это и здоровому-то тяжело. Едва не теряя сознание от боли в пробитом плече, Семенчук налег на ручку, и та поддалась. Хрипя, ругаясь и плача, наводчик крутил ручку, с каждым поворотом отодвигая орудие вправо. После десятого оборота он отпустил ручку и сполз вниз. Дым ел глаза, раздирал легкие. Борясь с подступающей паникой, Семенчук подполз к люку. К счастью, Кожин был в сознании, вместе с ним наводчик вытолкнул в люк бесчувственное тело командира. Затем Семенчук подсадил радиста. Перед глазами плавали красные круги. Наводчик взялся за края люка, с ужасом понимая, что сил вылезти не хватит, когда почувствовал, что кто-то тянет его за шиворот вверх. Бешено рванувшись, Семенчук высунулся по пояс и лег животом на броню.

— Давай, давай, родной!

Заскалько, пришедший в себя на холодном чистом ветру, вцепился в ватник наводчика и дергал изо всех сил, воя от боли и от страха. Рядом на броне лежал Кожин. Радист жадно глотал воздух, затем повернулся на бок, ухватил Семенчука за руку и начал тащить, упираясь ногами. Рывок, еще рывок, и все трое скатились в снег.

— Не лежать, не лежать, — хрипел командир, вставая на четвереньки.

Помогая друг другу, танкисты ковыляли от горящей машины. Они отошли метров на двадцать, когда в спину ударила стена воздуха. Оглохший, задыхающийся Заскалько приподнялся на руках, с трудом обернулся. Взрыв вырвал крышу корпуса по швам, выгнув броню, словно жесть, сбитая башня съехала назад. Лейтенант опустил лицо в снег, не чувствуя, как по лицу текут слезы, смешиваясь с кровью, — его КВ больше не было.

* * *

Орудие рявкнуло, наводчик откинул вниз затвор, и на днище вылетела дымящаяся гильза.

— Осколочный!

Осокин, не дожидаясь приказа, остановил машину. Петров бешено крутил механизм ручного поворота башни. Наконец дом оказался в прицеле, старший лейтенант начал опускать орудие, когда под избой коротко вспыхнуло. Промах! Немец промазал, сейчас там лихорадочно перезаряжали орудие. Комвзвода аккуратно поймал черную широкую амбразуру в перекрестье и нажал на спуск. Танк содрогнулся.

— Попали? — тонко крикнул со своего места Протасов.

— Осколочный! — рявкнул в ответ командир.

Наводчик снова открыл затвор и зарядил орудие. Петров знал, что попал первым снарядом, но для верности решил положить туда же еще один. Цель была затянута дымом, и он выстрелил со старым прицелом.

— Вася, двигай! — крикнул он, нажимая ногой на правое плечо водителя.

Осокин развернул машину, и «тридцатьчетверка», взрывая снег, рванулась вперед.

— Бурда вызывает! — привычно доложил Безуглый.

— Иван! — надсаживаясь, переорал помехи комроты. — Поворачиваем на север! В обход, на кладбище!

Старый погост, раскинувшийся на склоне высоты 264.3, господствовал над селом, и оттуда, прижимая пехоту к земле, били пулеметы. Комбриг приказал «артиллерийской» группе Бурды атаковать кладбище, и если не выбить немцев, то хотя бы подавить. Катукову было уже ясно, что лобовым штурмом Скирманово взять не получится…

* * *

— Где Малыгин? — резко спросил генерал, повернувшись к Кульвинскому.

— Выдвигается на исходные, — ответил начштаба.

— И когда он закончит свое выдвижение?

Катуков чувствовал, что закипает, но срывать злость на своем начальнике штаба было глупо. За то, что 28-я и 27-я танковые бригады до сих пор не вступили в бой, подполковник ответственности не несет.

— Из штаба 28-й бригады сообщают, что сосредоточение закончили, теперь ждут сигнала атаковать, — доложил Никитин.

— Матвей, свяжись со штабом армии, — приказал комбриг, — доложите, что первая гвардейская бригада уже полтора часа ведет бой в одиночестве. Марьино взято, Скирманово атакуем непрерывно…

— Еще один, — сказал вдруг Бойко, опуская бинокль. — БТ сожгли — никто не выпрыгнул. Как бочка с бензином…

— Сообщи, — продолжал генерал, не обращая внимания на комиссара. — Сообщи, что части бригады находятся под перекрестным огнем с высоты и из села. Что я вынужден распылять силы и атаковать одновременно высоту двести шестьдесят четыре и Скирманово.

— Есть, — ответил Никитин и отошел к телефонисту.

— Черт знает что, — в сердцах сказал комбриг, — пятый месяц к концу идет, пора бы уж научиться.

Он посмотрел на поле, где в небо подымались уже три дымных столба.

— Черт знает что, — повторил он.

* * *

Петров по пояс высунулся из башни и оглянулся, ища остальные машины своего взвода. Осколок ударил в поднятую, словно щит, крышку люка, но комвзвода не заметил этого. К счастью, и Луппов, и Лехман держались за командиром, как привязанные. Старший лейтенант поднял флажки и несколько раз подал сигнал: «Делай, как я!» На танке Луппова открылся башенный люк, и Герой Советского Союза несколько раз махнул рукой, показывая, что понял. Затем, точно так же, высунулся из своей башни Лехман и знаками подтвердил: приказ получен.

— Иван! Бурда нас материт, спрашивает, куда делись! — От возбуждения радист начисто забыл о званиях.

Петров посмотрел вперед — взвод комроты ушел вперед на триста метров, обходя Скирманово. Старший лейтенант уже собирался закрыть люк, когда внимание его привлек БТ, проходивший между взводом и деревней. Старый танк несся по полю, бешено вращающиеся гусеницы вздымали буруны сухого снега. Башня машины была развернута на Скирманово, каждые пять-шесть секунд «сорокапятка» выплевывала снаряд. Вряд ли танкисты надеялись куда-то попасть, скорее стреляли просто, чтобы стрелять, чтобы задавить свой страх и нерешительность. В этом бешенстве и азарте было что-то завораживающее, и Петров, не отрываясь, смотрел на смельчаков. БТ летел вперед, словно торпедный катер, но в отличие от моряков, которые могли надеяться ударить сотнями килограммов взрывчатки в стальной сигаре, танкисты имели только пушечку со слабым снарядом и два пулемета. Легкий танк шел по следам взвода Бурды, до окраины оставалось метров сто, когда из-за приземистого серого сарая к белому борту протянулась яркая пунктирная линия. Трассирующие снаряды зенитного автомата вспороли тонкую броню, пробив баки с авиационным бензином. Петров отшатнулся назад — комвзвода показалось, что от жара у него сворачиваются волосы. БТ, мгновенно превратившийся в костер, прошел еще метров двадцать и встал, из танка никто не выскочил. Через несколько секунд его пушка тявкнула в последний раз — в стволе раскалился снаряд, который не успели выпустить танкисты.

— Командир! Ты живой там?

Безуглый протиснулся мимо водителя и смотрел на Петрова снизу.

— Ты чего там застыл?

Старший лейтенант опустился на сиденье и закрыл люк.

— Вася, стой! — рявкнул комвзвода, хотя танк и так стоял.

Электромотор провыл, развернув башню, Петров лихорадочно крутил рукоятки, наводя орудие. Он не знал танкистов, что сгорели у него на глазах, но горло давило бешенство. Старший лейтенант поймал сарай в прицел и нажал на спуск — серая коробка осела в пламени взрыва, вверх взлетели доски.

— Осколочный!

Протасов перезарядил орудие, и Петров положил второй снаряд в горящие развалины.

— Н-на тебе, сука, — проревел комвзвода.

Он не видел попадания, но уцелеть там не мог никто. В злополучном дворе один за другим взорвались еще два снаряда — Луппов и Лехман, четко следуя приказу комвзвода «делать, как он», добавили от себя.

— Иван, Бурда уже к высоте подходит! — со слезой в голосе крикнул радист.

— Вася, пошел! За Бурдой! — Петров обеими ногами надавил на плечи водителя.

Осокин выругался — командир не рассчитал и толкнул мехвода так, что тот чуть не приложился зубами о край приоткрытого люка. Водитель плавно тронул танк с места, и в этот момент в борт слева словно ударил отбойный молоток. Щеку обожгло болью, Осокин мотнул головой, не отпуская рычагов, выжимая педаль газа. Наверху грохнуло, и на днище со звоном свалилась гильза. Танк раскачивался, набирая ход, холодный ветер бил в лицо, остужая горящую щеку. В люке перед Осокиным металась свежая колея — след Бурды, и мехвод шел по нему, время от времени бросая двадцатишеститонную машину из стороны в сторону. «Тридцатьчетверки» взвода шли зигзагом, сбивая прицел немецким наводчикам, и все же в каждую машину уже пришлось несколько попаданий. Пробоин не было, но лицо Петрову посекло отбитой броневой крошкой, у Лехмана осколок застрял в ватнике, чуть-чуть не дойдя до тела. Наконец машины повернули на кладбище и полезли в гору, к каменной ограде, из-за которой били по наступающей бригаде пулеметы и орудия.

* * *

— Малыгин прорывается вдоль дороги к восточному скату! — доложил Никитин.

— Наконец-то, — с сердцем сказал комбриг, — теперь пойдет веселее. Матвей, держи связь с двадцать восьмой, сообщай о всех изменениях.

— Гусев докладывает — немцы контратаковали мотострелков, — вмешался Кульвинский, — теснят из деревни.

Полчаса назад мотострелковый батальон при поддержке танков все-таки поднялся в атаку и броском захватил восточную окраину Скирманово, но дальше продвинуться не смог. «Тридцатьчетверки», расстрелявшие большую часть осколочных снарядов, отошли для пополнения боекомплекта. Три уцелевших БТ и КВ Полянского на улицы лезть не рискнули, и пехота осталась без прикрытия. Воспользовавшись этим, немцы бешено контратаковали при поддержке танков. Полянский успел сжечь один, но второй выбил тяжелой машине орудие. КВ вышел из боя, один из БТ вспыхнул, два других, отстреливаясь, откатились назад. Отходя за танками, деревню оставили мотострелки, немцы в запале попытались преследовать советскую пехоту, но тут вернулись «тридцатьчетверки» первого батальона и загнали гитлеровцев обратно в Скирманово. Теперь все приходилось начинать сначала, Катуков приказал Гусеву и Передерию отойти от деревни и спросил капитана-артиллериста, сколько времени потребуется, чтобы повторить артналет. Тот связался со штабом армии, поставил задачу и вскоре сообщил: удар будет нанесен через десять минут. В этот момент адъютант комбрига, дежуривший у радиостанции, доложил: Бурда видит в районе кладбища людей в красноармейской форме. Генерал, обговаривавший с артиллеристом детали предстоящей артподготовки, махнул рукой и приказал сообщить танкистам, что наших войск в районе кладбища быть не может. Вызвав к телефону Передерия, комбриг быстро излагал ему план следующей атаки, строго предупреждая насчет привычки пехоты ложиться при первых признаках обстрела, когда Никитин подошел доложить об успехе соседей:

— Мотострелки Малыгина при поддержке легких танков обошли высоту двести шестьдесят четыре и пробились к кладбищу.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся Катуков. — Сообщи ему, что через пять минут будет обстрел, потом мы пойдем на Скирманово, пусть поддержит, если сможет.

Генерал снова поднес трубку к уху. Он чувствовал, что, кажется, упускает какую-то деталь, какое-то очень важное обстоятельство. Внезапно он вспомнил и резко повернулся к Кульвинскому:

— Бурда!

Начштаба вздрогнул — комбриг почти кричал.

— Срочно свяжись с Бурдой, сообщи: на кладбище свои! Атака отменяется, слышишь? Там свои!

* * *

— Что за черт… — пробормотал Петров. — Сашка, свяжись с Бурдой!

— Не могу, — сквозь зубы ответил радист, — нет связи! Сейчас…

Комбриг приказал атаковать кладбище и выбить оттуда гитлеровцев к чертовой матери или хотя бы подавить огневые точки. В течение пятнадцати минут «тридцатьчетверки» маневрировали в шестистах метрах от каменной ограды, стреляя по всему, что казалось похожим на блиндаж или пулеметное гнездо. Один из танков уже горел, пораженный в корму выстрелом из деревни, к счастью, экипаж успел выскочить. Внезапно на восточной окраине кладбища замелькали фигуры в ватниках и белых маскировочных костюмах. Они поднимались от дороги, стреляя на ходу, и Бурда сообщил об этом в штаб бригады. Штаб ответил, что никаких красноармейцев на кладбище быть не может — наверняка это какая-то вражеская уловка. Группа Бурды получила приказ уничтожить гитлеровцев, переодетых в нашу форму. Похоже, комроты и сам понимал: происходит что-то не то, поэтому, отдав было приказ открыть огонь, он вдруг велел Петрову не торопиться. К сожалению, как раз в этот момент связь прервалась и восстановить ее пока не удавалось.

— Саша, быстрее, — звенящим голосом приказал комвзвода.

Безуглый продолжал вызывать комроты, но связаться с Бурдой не удавалось. Оставалось проверенное средство — старший лейтенант открыл люк и поднес к глазам бинокль. По склону бежали люди в зеленых ватниках, валенках, в серых ушанках. Вооруженные трехлинейками и ППШ, они ничем не отличались от мотострелков, что пытались сейчас взять Скирманово. Немцы, конечно, способны на любую хитрость, но зачем им переодевать такую толпу, на вид — не меньше роты, зачем гнать от дороги к кладбищу? В таком спектакле не было никакого смысла, а Петров уже давно уяснил: немцы не склонны совершать бессмысленные поступки. Комвзвода чувствовал, как бешеное напряжение боя подталкивает его, побуждает нажать на спуск: у него есть приказ, и гори оно все огнем. Петров с трудом взял себя в руки — если взвод расстреляет на кладбище своих, ему останется только застрелиться самому.

Пока старший лейтенант рассуждал, справа сухо ударили танковые пушки — Бурда все-таки открыл огонь. Первые снаряды упали с недолетом, третий и четвертый легли близко — люди залегли. Внезапно один вскочил и принялся бешено размахивать над головой автоматом. Он успел сделать несколько взмахов, когда снег рядом взлетел фонтанами, словно по нему ударили палкой, и человек упал, как подрубленный. Петров опустил бинокль — сомнений не оставалось. Нагнувшись, он выдернул из чехла флажки:

— Сашка, вызывай Бурду, скажи, чтобы не стрелял!!!

Старший лейтенант вылез из люка и встал на крыше башни. Флажки замелькали, повторяя сигнал: «Прекратить огонь». Третьего залпа не было, «тридцатьчетверка» Бурды вдруг пошла вперед, но через сто метров остановилась. Открылся башенный люк, и из машины вылез сам старший лейтенант. Комроты спустился на землю и, переваливаясь, побрел вверх по склону. Пулеметная очередь взбила снег слева от него, и старший лейтенант перешел на бег. Похоже, Бурда решил не рисковать машиной — подходы к кладбищу могли быть заминированы. Прикрывая командира, танк комроты перенес огонь западнее, в направлении, куда наступали эти непонятные то ли свои, то ли нет. Петров снова отмахнул своему взводу «Делай, как я!» и опустился на сиденье.

— Женя, добавим им!

Взвод открыл беглый огонь по кладбищу.

— Осколочных шесть штук осталось, — предупредил Протасов, в очередной раз заряжая орудие.

Петров не видел, как на середине склона Бурда встретился с командиром в белом маскировочном костюме поверх ватника. Разговор был коротким и сводился в основном к матерной ругани. Командир роты из мотострелкового батальона 28-й бригады на чем свет стоит крыл «сраных танкистов». Бурда в ответ обложил площадно всю пехоту, связь, командование и немцев. Перебранку завершили гитлеровцы, открывшие по склону минометный огонь. Оба командира упали в снег, пережидая обстрел, но тут на высоте загремело «ура!», и мотострелки 28-й бригады пошли в атаку. Пехотинец поднялся и побежал к своим, Бурда рванулся вниз, по направлению к взводу Петрова. Подбежав к машине комвзвода, старший лейтенант быстро разъяснил обстановку: 28-я бригада штурмует высоту 264, танковая атака отбита огнем противотанковых орудий, но пехота вроде бы взобралась и теперь выбивает немцев из траншей. Здесь больше делать нечего. Узнав о том, что в танках кончаются снаряды, Бурда сказал, что сейчас группа пойдет пополнять боезапас. Танкистам с подбитой машины вроде бы удалось справиться с пожаром, старший лейтенант планировал подцепить неисправный танк на буксир и вытащить к своим, прикрывать эвакуацию будет взвод Петрова. Покончив с разъяснениями, Бурда, переваливаясь, побежал к своей «тридцатьчетверке». Едва комроты скрылся в люке, как машина развернулась на месте и пошла к поврежденному танку. Связь наладилась, и Бурда приказал первому взводу выдвигаться для прикрытия, Петров двинул свою «тридцатьчетверку» так, чтобы встать между деревней и подбитым танком. И в этот момент Безуглый крикнул:

— Майор Черяпкин вызывает!

Лязгающим голосом комполка сообщил, что с запада Скирманово атаковано немецкими танками, численность противника не установлена. Второе наступление на деревню под угрозой, мотострелки, только-только начавшие продвижение в глубь села, могут снова отступить. Группа Гусева ведет бой в Скирманово, Бурде приказано отразить немецкую атаку.

Петров уже и сам видел серые коробки, выходившие из леска возле дороги на Козлово. Бурда и уцелевшая «тридцатьчетверка» его взвода развернулись навстречу немцам, подставляя под снаряды лобовую броню, но вперед не пошли. До гитлеровцев было километра полтора, и расстояние быстро сокращалось. Пользуясь превосходством своих орудий, комроты решил встретить противника огнем с места. Петров встал левее, Луппов выдвинулся чуть вперед, прикрывая командира, Лехман встал уступом справа-сзади.

Наметив себе цель, Петров аккуратно «вел» немецкий танк. Угловатая серая машина быстро приближалась, когда, по прикидке комвзвода, до нее оставалось тысяча метров, старший лейтенант аккуратно надавил ногой на спуск. Пушка рявкнула, и Петров бешено выругался.

— Протасов, бронебойный, — крикнул командир.

— Промазал? — напряженно спросил радист.

Танк рванулся с места, прошел десятка два метров, затем резко развернулся на месте, скакнул еще метров на пятнадцать справа и снова встал лбом к немцам — Осокин, не дожидаясь приказа, сам поменял позицию. Одна немецкая машина горела, но остальные, не снижая скорости, шли вперед. Гитлеровцы стремились любой ценой сократить дистанцию, они уже знали, что их пушки пробивают броню новых русских танков метров с трехсот, не больше. Петров снова поймал в прицел угловатый корпус, прикинул скорость врага и, взяв упреждение, нажал на спуск. Немец замер, словно налетел на стену, люки в башне открылись, и из танка вывалились три человека, еще один вылез через люк в корпусе.

— Женька, не сиди, режь их, уйдут! — заревел комвзвода.

Протасов повернул к командиру бледное лицо:

— Далеко! Не достану!

Петров опомнился — бить из пулемета на восемьсот метров и впрямь бесполезно. Немецкие танкисты убегали к лесу, хотя их танк, кажется, не горел.

— Бронебойный!

Но немцы уже отступали, оставив на поле четыре неподвижные машины. Лобовая атака по открытому полю на «тридцатьчетверки» была самоубийством, они это поняли, и теперь уцелевшие пятились обратно к лесу. Еще один серый танк вдруг исчез в пламени взрыва — похоже, снаряд угодил в боеукладку. Оставшиеся развернулись, уже не заботясь, что подставляют корму под выстрелы, и полным ходом ушли к опушке. Петров открыл люк и осмотрелся: и Лехман, и Луппов — оба были целы, «тридцатьчетверка» Бурды стояла с разбитой гусеницей. Доложив о результатах боя, комроты получил разрешение идти пополнять боезапас. Взяв на буксир подбитые машины, группа отошла к Марьино, где бойцы автороты, с матом и кровью проползшие на своих «полуторках» по следу танков, сгружали на настил из обгоревших бревен ящики со снарядами.

* * *

— Сколько времени? — спросил Катуков.

Кульвинский удивился странной просьбе — комбриг вроде бы и сам при часах, но все же посмотрел на свои.

— Без двадцати три.

— Я думал — мои врут, — генерал сдвинул рукав полушубка и посмотрел на запястье, где тикали наградные часы Кировского завода.

— Двадцать восьмая бригада вошла в Скирманово с запада, но продвижение остановлено, — доложил Никитин. — Мотострелковый батальон 28-й бригады сбит с высоты, Гусев и Бурда ведут бой в районе кладбища.

— Где 27-я бригада? — спросил комбриг.

— Прикрывает 28-ю и блокирует дорогу на Козлово, — начальник оперативного отдела сверился с картой, на которой он отмечал карандашом постоянные изменения обстановки. — 365-й полк пока в бой не вступал.

Катуков скрипнул зубами — бригады действовали вразнобой, не помогая, а зачастую и мешая друг другу. Немцы, оправившиеся от первого удара, перегруппировались и отбивались умело и отчаянно. На высоте 264.3 продолжался жестокий бой, «тридцатьчетверки» Гусева и Бурды, пересевшего на другую машину, снова атаковали кладбище, с которого вели огонь пулеметы и подошедшие из леса немецкие танки, в Скирманово Лавриненко и мотострелки отражали контратаки гитлеровцев. На поле боя сгорели КВ, две «тридцатьчетверки» и два БТ. Еще три средних танка эвакуировали на СПАМ, и Дынер со своими людьми уже начал восстанавливать поврежденные машины. Вокруг Скирманово шел жестокий бой, в котором не было места тактическим изыскам. Теперь все зависело от людей, что раз за разом поднимались в атаку, ловили броней болванки, отвечая выстрелом на выстрел.

Из хода сообщения в окоп ввалился Бойко. Сапоги, шинель и даже фуражка комиссара были перепачканы сажей и грязью:

— Какие люди! — почти не скрывая своего восхищения, сказал военком. — Гусев пришел за снарядами, второй раз! Приняли боекомплект — и тут же обратно. Ты бы их видел — на каждом попаданий по десять-двенадцать. Я хотел сказать им чего-нибудь, да потом подумал — что мне им говорить, они все сами знают еще лучше меня.

— Они бы тебя все равно не услышали, давно оглохли, — ответил комбриг. — Отойдем-ка, Михаил Федорович, на секундочку.

Тактичный Кульвинский принялся усиленно рассматривать в бинокль горящее село, подавая пример остальным. Когда комбриг и комиссар начинают выяснять отношения, под руку лучше не попадаться. Пройдя по ходу сообщения, Катуков и Бойко оказались за разрушенным домом лесника.

— Ты зачем в Марьино пошел? — резко спросил генерал.

— Как зачем? — не понял военком. — Там же наши, я комиссар, в конце концов.

— Наши? — переспросил Катуков. — Может, ты еще в Скирманово сходишь? Атаку возглавить или еще что?

— Могу и возглавить, — набычился было Бойко, но потом, видно, вспомнил, что он, в конце концов, комиссар. — Что с тобой такое?

— Ты должен быть здесь, на КП, — генерал тоже взял себя в руки и говорил уже спокойней, — неужели не понятно?

— Да за тобой вроде присмотр не требуется, — попробовал отшутиться комиссар, но запнулся, натолкнувшись на холодный взгляд Катукова.

— Ты мне нужен не для присмотра, — тихо сказал комбриг. — Ты должен быть здесь и видеть все своими глазами.

Бойко медленно кивнул. Бой шел, мягко говоря, непросто, все сроки, к которым следовало взять село, давно уже сорваны. Да, обстоятельства были неблагоприятны, противник оказался гораздо сильнее, чем предполагали, однако ответственность за действия бригады несет лично генерал-майор Катуков. Конечно, Рокоссовский не из тех, кто станет срывать злость на своих командирах, но в любом случае комбригу потребуется поддержка комиссара, который сможет засвидетельствовать: первая гвардейская сделала все, что могла. Тем более что Катукову есть что сказать командарму по поводу организации наступления, и здесь ему тоже нужно будет веское слово военкома.

— Я тебя понял, — спокойно ответил Бойко. — Давай больше не будем об этом.

— Прости. — Катуков сдвинул папаху на затылок и потер лоб. — Сорвался. Пойдем, а то штаб волноваться начнет.

Если штаб и волновался, то делал это незаметно. Никитин встретил командира сообщением, что мотострелки Малыгина снова атакуют высоту 264.3, а танковый батальон 28-й бригады при поддержке одной роты закрепился на западной окраине Скирманово. Дынер доложил, что один Т-34 будет отремонтирован к шести часам. Лавриненко пополняет боезапас, автотранспортная рота потеряла два грузовика. Штаб армии обещает воздушную поддержку — эскадрилью штурмовиков, удар может быть нанесен через полчаса. Катуков склонился над картой — авиация требовала особого внимания. Авиаторы видят сверху ничуть не лучше, чем артиллеристы из-за леса, и запросто могут разгрузиться своим по загривку. Следовательно, нацелить их лучше на Козлово, пусть проштурмуют позиции немецкой артиллерии, которая постоянным огнем прижимает к земле нашу пехоту…

* * *

Постепенно чаша весов склонялась на нашу сторону. 28-я бригада прочно закрепилась на высоте 264.3, отразив все попытки немцев отбить высоту обратно. Танки и пехота вели бой в глубине Скирманово, превратившегося в развалины. В девять часов вечера сопротивление противника резко ослабло, и гитлеровцы начали прорываться из деревни, уходя на Козлово. Большая часть села уже была в руках мотострелков, когда танки в очередной раз вышли из боя, чтобы пополнить боезапас, и в этот момент ранило старшего лейтенанта Передерия. Пехота смешалась, часть людей отошла на восточную окраину деревни. Командование принял помощник начштаба по разведке капитан Лушпа. Вместе с недавно назначенным комиссаром батальона Большаковым, он железной рукой навел порядок и снова двинул мотострелков в глубь Скирманово. Уже стемнело, применять танки стало опасно, теперь бой в деревне вела только пехота. К трем часам последний очаг сопротивления был ликвидирован, и батальон начал приводить себя в порядок. Попутно стали проявляться масштабы побоища — только в деревне насчитали двенадцать сгоревших и брошенных немецких танков. Еще пять стояли в поле возле кладбища, и два — на высоте 264.3. Сколько уничтожено пушек и минометов, из-за темноты подсчитать пока не представлялось возможным. Повсюду лежали трупы гитлеровцев.

Победа досталась дорогой ценой — первая гвардейская танковая бригада потеряла два КВ, четыре Т-34 и три БТ-7, при этом один тяжелый, два средних и два легких танка сгорели и восстановлению не подлежали. В мотострелковом батальоне из шестисот штыков осталось триста шестьдесят.

28-я бригада лишилась четырех «тридцатьчетверок», из них одна сгорела, и двух легких танков. Гораздо сильнее досталось ее мотострелкам — батальон, насчитывавший утром четыреста тридцать бойцов, сократился до ста пятидесяти. 27-я бригада, судя по всему, отделалась легко.

Катуков принимал доклады командиров групп, когда к нему подбежал один из телефонистов:

— Разрешите обратиться?

Комбриг махнул рукой, давая знак переходить к делу:

— Вас командующий вызывает!

Катуков подошел к аппарату и взял трубку, чувствуя, как все заготовленные, не раз проговоренные в уме фразы разом вылетают из головы.

— Докладывай, Михаил Ефимович, — как обычно, Рокоссовский был вежлив и говорил сдержанно, но в голосе командующего сквозила усталость.

Комбриг поискал глазами Бойко, комиссар, поймав взгляд генерала, тоже подошел к телефону. Катуков начал доклад. Осторожно подбирая слова, генерал старался излагать дело так, чтобы у командарма не возникло подозрений, будто 1-я гвардейская обвиняет кого-то в своих неудачах.

— Что там у тебя вышло с артиллеристами? — оборвал эту дипломатию Рокоссовский.

Так же аккуратно комбриг рассказал, что у него вышло с артиллеристами.

— Понятно, — ответил Рокоссовский. — Значит, дивизионы забрали, не поставив тебя в известность? Хорошо, я разберусь.

Катуков почувствовал, что ему становится жарко — выходило, что приказ забрать артиллерию исходил даже не от командарма. Кто, черт возьми, вообще командует этой операцией?

— Что, по-твоему, нужно сделать, чтобы завтра взять Козлово к шестнадцати ноль-ноль? — спросил командарм.

Катуков повернулся к военкому. Бойко подобрался, зачем-то поправил портупею и вдруг резко кивнул. Генерал криво улыбнулся — комиссар дал понять, что полностью поддерживает своего командира. Комбриг глубоко вдохнул и отбросил всякую осторожность:

— Я считаю, что имеющимися силами Козлово к шестнадцати ноль-ноль взять невозможно, — резко сказал Катуков.

— Других сил не будет, — все так же спокойно ответил командарм.

— Я понимаю, — сказал генерал-майор, усилием воли взяв себя в руки, — противник оказался сильнее, чем мы предполагали…

— Или мы оказались слабее, — заметил Рокоссовский.

Комбриг прекрасно знал о слабости своей бригады. Он понимал, что его танкисты, даже те, кто получил тяжелый и кровавый боевой опыт на Украине и под Орлом, уступают в выучке, в том военном автоматизме, что иногда важнее храбрости, немцам, воюющим уже два года. Он понимал, что его мотострелки, до этого дня вообще не бывшие в бою, не могут сравниться с германской пехотой, бравшей Варшаву и Афины, торжественно вступавшей в Париж. Честный сам с собой, Катуков признавал, что ему самому не хватает опыта и знаний, которые есть у его противника, и если рассуждать в том же духе, вывод следует один: такого врага, как немцы, победить невозможно. Но вся его душа — душа честного солдата, коммуниста, восставала против этого, и генерал, даже вопреки очевидному, никогда бы не признал, что его люди хоть в чем-то слабее врага.

— Противник оказался сильнее, — с нажимом повторил Катуков. — Но главная причина наших… трудностей не в этом. Командование операцией не осуществляется. Бригады воюют сами по себе. Кавалеристы[43] и 18-я стрелковая тоже сами по себе. Я уж не говорю об артиллерии. Были случаи обстрела своих, взаимовыручка отсутствует…

— Хорошо, — прервал генерала командарм, — твои предложения?

— Назначьте командующего операцией, — твердо сказал Катуков, — из вашего штаба или из командиров частей, участвующих в наступлении, но нужен командующий.

Рокоссовский молчал. Командарм прекрасно понимал, что единоначалие — это основа основ любой операции, но среди всех его командиров не нашлось бы человека, способного возглавить войска, штурмующие плацдарм. Командиры 18-й стрелковой и 50-й кавалерийской дивизий не умеют применять танки. Если назначить командующими их, то танковые батальоны будут отправлены таранить оборону гитлеровцев, в лоб, на пушки, до тех пор, пока все машины не встанут в поле мертвыми коробками. Рокоссовский уже видел такое и повторять здесь не собирался. А командиры танковых бригад просто не имеют опыта руководства такими массами войск. Они не смогут правильно организовать бой стрелков, кавалеристов, не сумеют поставить задачи артиллерии. Мысль возглавить наступление самому Рокоссовский отбросил сразу. Сосредоточившись на одной операции, он уже не смог бы следить за всем огромным «хозяйством» своей армии. Кроме того, если постоянно двигать войска через голову их непосредственных начальников, у командиров просто опустятся руки. Так было в июне 41-го, когда командармы рвали мехкорпуса на дивизии, не заботясь о том, что соединения теряют боеспособность.

Однако Катуков, несомненно, прав, и вопрос с единоначалием следовало как-то решать.

— Двадцать восьмую бригаду я подчиняю тебе, — сказал командарм, — приказ будет доставлен через полчаса. Атаку Козлово начнете в пять.

Комбриг подумал о том, что танкистам останется только три часа на отдых. Что у мотострелков, которые еще выковыривают немцев из дзотов в Скирманово, не будет и этого. Что артиллерия не успеет спланировать артподготовку, а Малыгин настроен враждебно, и данные о состоянии 28-й бригады из него придется вытряхивать. И 27-я бригада все равно пойдет воевать сама по себе, не говоря уж о 18-й стрелковой и кавалеристах. Но вслух Катуков ответил:

— Есть!

— Жду от тебя подробного доклада, — подвел итог Рокоссовский. — Все.

Катуков положил трубку на аппарат и устало посмотрел на комиссара.

— Ну, что? — спросил Бойко.

— А ничего, — устало ответил комбриг. — Матвей!

— Есть, — отозвался Никитин.

— Через пятнадцать минут жду доклады о состоянии батальонов: потери, количество исправных машин. Количество боекомплектов и заправок. Давайте, товарищи, командующий назначил штурм Козлово на пять утра.

* * *

В 23:00 1-й батальон танкового полка вернулся в район сосредоточения. Для танкистов бой кончился, но до отдыха было еще далеко. Экипажи проверяли машины, докладывая командирам о повреждениях. Подъехали две ремонтные летучки, и где-то уже слышался грохот кувалды, гудела электросварка, добавляя к едкой вони сгоревшего пороха и солярки запах раскаленного металла. Полевые кухни подвезли горячий обед, но есть не хотелось, и Гусев пошел от машине к машине, заставляя людей набрать в котелки горячую кашу с мясом:

— Есть всем, это приказ, — говорил комбат. — Иначе завтра сил воевать не будет.

— Оно бы и неплохо, — заметил кто-то из темноты.

— Ешьте, ребята, — не обращая внимания, продолжал Гусев. — Водку только пока не пейте, а то работать не сможете. Водку перед сном.

— А покажите класс, товарищ капитан, — перемазанный маслом Загудаев сунул комбату котелок и ложку. — Давайте-давайте.

— Ты мне так всю работу с личным составом сорвешь, — пробормотал комбат, садясь в круг танкистов, без особого аппетита глотавших густую, жирную кашу.

Батальон потерял пять танков из восемнадцати, в нескольких экипажах были раненые. Кашу же готовили на всех, и теперь старшина, словно воспитательница в детском саду, уговаривал танкистов взять добавки, но люди, с трудом проглотившие свою порцию, только мотали головами.

— Машины укрыть, — приказал Гусев, — через два часа дежурным прогревать двигатели пятнадцать минут. Кто закончил грузить снаряды — можно спать, там саперы для нас землянки соорудили.

Первый взвод справился раньше всех — несмотря на то, что в каждый танк пришлось по несколько попаданий, повреждений не было, и когда танкисты закончили с погрузкой боекомплекта, Петров приказал отдыхать. Накрыв машины брезентом, экипажи Луппова и Лехмана ушли спать. Комвзвода обошел танки, чтобы лично убедиться в том, что все в порядке, и тоже разрешил отправляться на боковую. Радист и водитель, пошатываясь от усталости, ушли к блиндажу, а Протасова командир придержал за рукав:

— Женя, подожди, поговорить надо, — негромко сказал старший лейтенант.

— Есть, — ответил наводчик.

В темноте комвзвода не мог разглядеть лицо Протасова, но в голосе наводчика звенело едва сдержанное напряжение.

— Ты мне ничего сказать не хочешь? — стараясь говорить мягко, спросил Петров.

— Что? — казалось, вопрос напугал младшего сержанта до полусмерти.

— Это я тебя спрашиваю.

Петров понимал, что попал в затруднительное положение. С одной стороны, Протасов, очевидно, был сильно напуган. С другой стороны, нельзя сказать, чтобы наводчик трусил в бою. Он ошибался, он медлил, но трусости, которая превращает человека в обезумевшее животное, в нем не было. И все же командир чувствовал: с Протасовым что-то не так. Петров попробовал зайти с другой стороны:

— Женя, в бою все боятся, — сказал командир. — Я боюсь, Сашка боится, Вася. Тут ничего позорного нет. Ты все правильно делаешь, а что сбиваешься — так в первый раз так со всеми бывает.

Протасов молчал.

— Ну, как знаешь, — старший лейтенант вдруг понял, что очень устал. — Иди спать, я дежурю.

— Есть, — тихо ответил Протасов.

Он медленно, словно во сне, повернулся и побрел к землянке. Петров смотрел, как наводчик, опустив плечи, идет, еле переставляя ноги. Командиру вдруг захотелось догнать Протасова и трясти, пока не скажет, какого черта он так напуган сейчас, когда бой уже кончился. Но усталость накатила волной, и Петров вдруг понял, что ему уже все равно. Старший лейтенант отвернулся и, пошатываясь, пошел вокруг машины.

Протасов действительно боялся — каждый день, каждый час. Страх вошел в его жизнь три года назад, ночью, когда арестовали отца — ведущего инженера-конструктора одного из оборонных КБ. Счастливая, спокойная жизнь семьи оказалась разбита, отличник комсомолец Женя Протасов в одночасье превратился в «сына врага народа». Вместе с мамой и младшими братом и сестричкой они съехали со служебной квартиры в маленькую комнатку в деревянном двухэтажном доме в Сокольниках. Женя ушел из школы и поступил в школу ФЗУ при ЗИСе — надо было помогать семье, а в школе кормили обедами, и через полтора года Женю могли взять на завод. Пришлось расстаться с мечтой поступить в институт имени Баумана, но Протасову казалось, что теперь это просто невозможно. Ведь даже его модель истребителя, для которой он сам собрал маленький бензомотор, выточив детали на станке в лаборатории по технике Московского Дома пионеров[44], сняли со стенда вместе с почетной грамотой. Ту самую модель, про которую отец, гордый за старшего сына, в шутку сказал: такой самолет не стыдно показать самому Поликарпову. Теперь Женя Протасов был сыном врага народа, и маленький истребитель уже не мог стоять на стенде среди работ честных пионеров и комсомольцев. Жене казалось, что бесконечная серая стена навсегда перекрыла выбранную еще в детстве дорогу — ему уже никогда не стать авиаконструктором. Нет, был, конечно, один путь. Протасов мог публично отречься от своего отца, заявить на комсомольском собрании, что не желает иметь ничего общего с изменником. Но Женя любил папу и ни за что не предал бы его.

В школе ФЗУ вчерашнему отличнику пришлось тяжело — ребята здесь были совсем не те, что в прежнем классе. Трижды его били — Женя раньше не дрался и не умел дать сдачи. В четвертый один из учеников — здоровяк, старше на два года, сказал, что всякой контре на советском заводе не место. Бог знает, откуда они узнали, но Протасов пришел в себя, когда преподаватель — старый мастер, начинавший в 1912-м на «Руссо-Балте», оторвал его от избитого в кровь обидчика. Выслушав обе стороны, мастер что-то тихо сказал здоровяку. Тот сразу притих, втянул голову в плечи и пошел умываться, а преподаватель отвел Женю в мастерскую и, убедившись, что рядом никого нет, заговорил с ним. «Мне неважно, в чем обвинили твоего отца. Он — это он, ты — это ты. Дети за отцов не отвечают, не бойся. Учись и работай, а то, что сдачи дал, молодец, так и надо». Больше к Протасову не лезли.

Женя, теперь уже Женька, Жека, научился давать сдачи, но страх побороть так и не сумел. Закончив школу, он начал работать на ЗИСе и теперь наконец мог помогать семье деньгами. Мама продолжала бороться за отца, писала и в наркомат, и Калинину, даже Сталину. Она доказывала, что ее муж — член партии с 1918 года — не мог быть предателем, но все было напрасно. А Женька однажды поймал себя на мысли, что лучше бы мама перестала писать, пока не стало хуже. Он ненавидел эту свою подлость, но страх был сильнее — за себя, за маму, за брата и сестру.

Когда началась война, Протасова призвали в армию. Как квалифицированный рабочий, закончивший восемь классов и школу ФЗУ, Женька был отправлен в танковую школу. Учиться было легко, да и сама армейская жизнь казалась не такой уж тяжелой, в конце концов, в его жизни был поворот и покруче. Но страх никуда не делся. Когда на политинформации комиссар сказал о врагах и шпионах, что подняли голову в это тяжелое время, о необходимости хранить бдительность, Протасов сжался в комок — ему показалось, что все смотрят на него. Отправку на фронт он воспринял с облегчением. Ведь если он сумеет отличиться, совершит подвиг — это как-то поможет маме, и она окажется не только женой врага народа, но и матерью героя.

Казалось, ему наконец повезло — младший сержант Протасов попал в знаменитую 4-ю танковую бригаду, о которой писали в газетах, да еще в отмеченный наградами экипаж старшего лейтенанта Петрова… Но война оказалась совсем не такой, как в книгах. Холод, грязь, четыре часа сна в сутки и холодный сухой паек — ничего героического. На Наре они четыре дня стояли в обороне, каждый день меняя позицию. Утро начиналось с того, что геройский экипаж старшего лейтенанта Петрова с угрюмым матом рыл окоп для танка. Затем начинались часы напряженного ожидания, Безуглый и Осокин громко рассуждали, появятся немцы или нет, старший лейтенант сидел молча, не вступая в разговор. И все это время мимо шли, вернее, бежали, остатки наших разбитых частей — без оружия, без командиров.

А потом был тяжелейший марш на Чисмену, глупая ошибка с бревном и страшные слова командира: «Еще одна такая контра — Особый отдел с тобой разбираться будет». Женька не понимал: старший лейтенант сказал в сердцах, он, скорее, даст в зубы, в крайнем случае — пристрелит лично, но не выдаст своего человека. Наводчику казалось, что теперь в глазах Петрова младший сержант Протасов — абсолютно бесполезный, если не вредный, человек. Одним словом, враг, а узнать, что Женька еще и сын врага, это вопрос времени. И хотя командир больше ни разу не сказал ничего подобного и даже хвалил своего наводчика, Протасов замкнулся в себе. Дважды ему казалось, что жизнь все-таки повернулась к нему лицом, первый раз, когда в бригаду приехали делегаты, и потом после парада. Но каждый раз отступивший было страх возвращался, и Женька вздрагивал, если слышал, как его зовет командир.

Этот бой — первый для него — что-то изменил в наводчике. Он увидел смерть, на его глазах люди падали на снег и больше не поднимались. Когда немецкая зенитка при нем сожгла БТ, Женька вдруг понял — то же самое в любой момент может случиться с ним. Один снаряд, один осколок, вроде тех, что иссекли лицо командира, и младший сержант Протасов перестанет жить. Такая мысль странным образом перечеркивала его страхи. Впервые за три с лишним года Женька почувствовал себя по-настоящему живым. Младший сержант Протасов все еще боялся, но это был ужас перед боем новичка, «небывальца», хотя со стороны, наверное, перемену вряд ли заметили. Он все еще вздрагивал от окриков командира, он двигался, как во сне, но теперь Женька изо всех сил старался победить свой страх, потому что от этого зависела его жизнь и жизни его товарищей.

Когда поступил приказ идти обратно, младший сержант твердо решил — он все расскажет Петрову. Командир поймет, ведь понял же тогда в школе Михаил Матвеевич. Загружая вместе со всеми снаряды, Женька улыбался, и Безуглый ехидно прошелся по этому поводу, и они смеялись все вместе, а потом командир сказал, что он после первого боя сам смеялся, как дурак, — истерика случилась. Протасов чувствовал, что в нем растет какое-то бодрое, радостное напряжение, он уже собирался подойти к Петрову… И тут старший лейтенант вдруг сам остановил наводчика и спросил: «Ты мне ничего сказать не хочешь?»

Женьку словно ломом ударили. Что может означать этот вопрос? Петров что-то знает? Почему он ждал, пока уйдут водитель и радист? Вся Женькина решимость, вся его радость словно испарились, в душе снова зашевелился знакомый, липкий страх. Но Петров вдруг начал говорить о том, что в бою боятся все, ничего стыдного в этом нет. Женька понял — командир просто хочет помочь, и от этого стало только хуже, стыднее. И когда старший лейтенант приказал идти спать, наводчик не нашел силы начать разговор, к которому так готовился.

* * *

Танкистов подняли в шесть двадцать. С юго-запада доносился грохот дальнего боя, откуда-то вдруг сразу стало известно, что пехота уже штурмует Козлово. Пока расчехляли машины, с КП полка быстрым шагом, почти бегом, прибыли Гусев и Бурда и тут же вызвали командиров взводов. Совещание было коротким. Комбат сообщил, что мотострелковый батальон действительно в шесть утра атаковал Козлово и сейчас вроде бы продвигается к деревне. Мы все знаем, как пехота продвигается без нас, так что, товарищи танкисты, быстро достали карты, у кого есть, сейчас я до вас донесу Батины планы, а потом мы сядем в танки и поедем работать без промедления. Потому что наши мотострельцы, как пить дать, уже легли и неукротимо ждут, когда же мы приедем закрывать их броней.

Планы Бати сложностью не отличались: первый батальон поддерживает атаку Лушпы (кто-то вполголоса выругался), второй обходит Козлово с севера и вместе с 27-й бригадой блокирует село, а потом штурмует с севера. И хватит скулить, гвардейцы, позавчера на митинге клялись оправдать высокое звание? Клялись. Да и не на жестянках же старых в лоб лезть, сами подумайте. Так что пять минут на завтрак, когда потом поедим — неизвестно, и по машинам.

Прибежали бойцы штабной роты, таща котелки с горячей кашей и чаем. С утра есть не хотелось совершенно, и Петрову пришлось заставлять экипаж питаться — для боя нужны силы. Командир чувствовал, что его пошатывает. Он спал всего два часа, и теперь глаза слипались, но старший лейтенант знал: при первых же выстрелах это пройдет. Комвзвода, давясь, глотал горячую кашу с мясом, похоже, еще вчерашнюю, но заботливо разогретую заново.

— По машинам! — скомандовал Гусев.

Экипаж сунул котелки красноармейцу, что, переминаясь с ноги на ногу, ждал, пока танкисты докушают.

— Доешь за нас, браток, — великодушно разрешил Безуглый.

Он хлопнул бойца по плечу и вместе с водителем побежал в обход машины. Петров было шагнул за ним, но потом, словно вспомнив что-то, повернулся к Протасову:

— Жень, ты, главное, внимательней. Ты вчера хорошо держался, так и продолжай.

При этих словах наводчик прямо расцвел, и старший лейтенант не мог не улыбнуться:

— А боятся все — даже Сашка Безуглый. Ладно, полезли.

Он сам уже чувствовал знакомый озноб. Взбежав по лобовой плите, Петров открыл люк и нырнул в башню. Остывшее сиденье холодило даже сквозь ватные штаны, внизу Безуглый, разгоняя страх, стал выводить красивым баритоном:

— А мы-ы-ы-ы сейчас па-айдем в атаку! И все-ех фа-шистов разобьем!

По обыкновению, радист тянул без рифмы на непонятный мотив все, что приходило в голову.

— А Бу-у-урда веле-ел смо-о-отреть — щас раке-е-ета взле-е-етит.

Обложив москвича, Петров вскочил на сиденье и уселся на крышу башни. Танк взревел, выбросив клубы синего дыма, — Осокин начал газовать, прогревая двигатель. Впереди по полю уже ползли, обходя Скирманово, машины второго батальона. Наконец справа взлетела ракета, и вперед, как и вчера, пошла группа Лавриненко, вернее, то, что от нее осталось — две «тридцатьчетверки», третий — КВ комбата, затем четыре танка его группы, и последними — пять Т-34 Бурды. Покачиваясь на ухабах, машины ползли по изрытой гусеницами дороге, а по обе стороны расстилалось поле вчерашнего боя, покрытое одинаковыми заснеженными «кочками». От «кочки» к «кочке» шли красноармейцы, поднимая винтовки, они относили их к «полуторке» у обочины — похоронная команда собирала оружие, а убитые… Убитые подождут.

Колонна вошла в Скирманово и вдруг встала, по радио передали приказ: двигатели не глушить, движение продолжится в любой момент. Пользуясь короткой передышкой, Петров осмотрелся. Скирманово было разрушено основательно, не так, конечно, как Марьино, в котором не осталось даже печей, но большая часть села превратилась в развалины. В десяти метрах от «тридцатьчетверки» Петрова завалился в канаву немецкий танк с открытыми люками. Еще один, обгоревший до черноты, маячил чуть дальше. Справа, на обочине, возле почти что целой избы, стоял маленький, в человеческий рост танчик. Из крохотной, едва поместиться человеку, башенки гордо торчал ствол то ли очень большого пулемета, то ли очень маленькой пушки. На лобовой броне сидел и курил танкист в полушубке и грязных, опаленных валенках, за полуповаленным забором, во дворе виднелась еще одна такая же машина. Петров наклонился из башни и, перекрикивая работающие дизели, проорал:

— Эй, браток, вы чьи?

Танкист затянулся, посмотрел на комвзвода красными, слезящимися глазами и хрипло крикнул в ответ:

— Подполковника Малыгина, 28-я бригада!

— А-а-а! А тут что делаете?

Танкист сплюнул и затянулся в последний раз. Бросив окурок на посеревший, ноздреватый снег, он крикнул:

— А как с ночи вошли, так до утра вашей пехоте помогали!

Такой ответ Петрову, конечно, не понравился: мол, пока кое-кто дрых да приводил себя в порядок, другие за них отдувались. Комвзвода начал было подбирать хороший ответ, но тут в разговор вмешался Лехман — его «тридцатьчетверка» стояла сразу за машиной Петрова:

— Товарищ командир, — лицо лейтенанта было по обыкновению мрачно, и орал он каким-то суровым, густым басом, — это с кем вы там разговариваете, товарищ командир? Ба, да это же чудо природы — карликовый танк! Придется под гусеницы смотреть — не ровен час переедем.

— Пошел ты! — беззлобно ответил танкист и, достав кисет, принялся сворачивать новую самокрутку.

В этот момент впереди заревели в полную мощь дизели, и Бурда, тоже сидевший на башне, несколько раз энергично отмахнул вперед сжатым кулаком — первый батальон продолжал выдвижение.

— Давай, двадцать восьмая, не отставай! — крикнул, обернувшись, Петров.

— Удачи, гвардия! — рявкнул в ответ танкист и, достав из кармана кресало, начал высекать огонь.

Миновав село, батальон въехал в лес и минут двадцать двигался по узкой дороге между высокими заснеженными елями. Очень скоро зеленые красавицы сменились березняком, который начал быстро редеть. Еще три минуты — и танки вышли из леса на поле. От опушки начинался пологий подъем — полтора километра открытого пространства, а дальше — Козлово. Над деревней клубился дым — похоже, артиллерия отработала серьезно. Отсюда, из башни трясущейся на ухабах «тридцатьчетверки», Петров не мог разглядеть пехоту. Но старший лейтенант знал: там, впереди, вжимаясь в снег, лежат бойцы и командиры мотострелкового батальона и, матерясь, ждут, когда же подойдут танки и начнут давить эти чертовы пулеметы, от которых не продохнуть.

Внезапно колонна остановилась снова, комвзвода вызвал Бурду и спросил, в чем дело. В ответ он получил мешок матюгов — обычно сдержанный, комроты, не стесняясь в выражениях, обложил разведку, штаб и лично старшего лейтенанта Петрова. Закончив с нелицеприятной критикой, Бурда приказал вылезать из танка и идти вдоль колонны.

Пробежав вдоль неподвижных машин, комвзвода сразу обнаружил причину задержки — склон пересекал то ли овражек, то ли канава. Судя по всему, это было русло какой-то пересохшей речушки. Канава казалась не слишком глубокой — метр двадцать, ну, может, полтора, но стены ее выглядели довольно крутыми. Два метра шириной, она была как раз тем препятствием, на котором «сядут» изношенные машины. Ночью, готовя второпях план операции, штаб не обратил внимания на этот овражек — ну не река же, в конце концов, — и теперь батальон встал перед ним, как вкопанный. Пока Гусев докладывал в штаб о сложившемся положении, Бурда и Петров, разбив танкистов на две группы, принялись окапывать берега оврага, так, чтобы машины могли спуститься, не зарывшись в грунт. Две «тридцатьчетверки» были посланы обратно в лес с приказом: рубить сосны и тащить сюда.

Майор Черяпкин, выслушав доклад комбата, несколько секунд молчал, словно потерял дар речи. Затем комполка уточнил размеры канавы и сказал, что сейчас подъедут саперы.

Два отделения, пятнадцать человек в продранных ватниках, прибыли на грузовике через двадцать минут. Оттеснив танкистов, они споро принялись за работу — и вскоре под их лопатами крутые обрывы превратились в пологие спуски. В лесу грянул выстрел танковой пушки, за ним второй. Командир одного из отправленных за бревнами танков доложил: поскольку рубить деревья топором слишком долго, он сбил две сосны бронебойными снарядами. Гусев выругался — от напряжения у танкистов начали сдавать нервы, больше ничем пальбу по деревьям объяснить нельзя. Он и сам чувствовал, что готов сорваться — от Лушпы только что прибежал связной с донесением: немцы забрасывают батальон минами, держаться невозможно, подняться в атаку — тоже. Капитан попробовал было поторопить саперов, но их командир — старший сержант лет тридцати, с широкими, словно лопаты, мозолистыми ладонями, просто сказал комбату, чтобы тот не лез не в свое дело. Такое вопиющее нарушение субординации, как ни странно, отрезвило Гусева, и он отошел к своему КВ. Конечно, следовало бы записать фамилию этого взводного, явно из мобилизованных, чтобы потом командир роты управления разъяснил подчиненному, как следует говорить со старшими по званию. Но сейчас, перед атакой, перед новым тяжелым боем все это казалось неважным, тем более что работали саперы хорошо. Старший сержант копал наравне с остальными, успевая следить за всем. Через двадцать минут съезды были готовы, и Бедный, водитель Лавриненко, первым преодолел препятствие. Следующим Гусев повел свой КВ — тяжелую машину следовало перевести, пока танки не разжевали в труху бревна, уложенные на спусках. Один за другим танки переползли через ров, и Гусев махнул рукой саперам: «Молодцы!» Развернувшись в линию, батальон двинулся на деревню, здесь уже не было места тактическим изыскам, на них просто не оставалось времени. Вперед вышли машины с радиостанциями, командиры отмахнули вечный приказ: «Делай, как я!» Вот танки поравнялись с лежащими пехотинцами, водители снизили скорость — не дай бог, задавишь своего, что лежит, уткнувшись лицом в снег, словно тот спрячет от пуль и осколков, ничего не видя и не слыша.

До деревни оставалось пятьсот метров, когда немецкие пушки открыли огонь по наступающим танкам. Петров нырнул в башню и, прежде чем закрыть люк, обернулся. Вдоль залегшей цепи шли в полный рост командиры, поднимая мотострелков в атаку. Комвзвода прильнул к прицелу. Поднимется пехота или нет, для батальона капитана Гусева бой уже начался.

* * *

Новый КП бригады саперы наспех соорудили на опушке леса к югу от Скирманово. Отсюда до Козлово было полтора километра, так что комбриг, как и вчера, мог лично наблюдать за полем боя. Правда, теперь штаб располагался в зоне действия немецкой артиллерии, но та пока генерала не беспокоила — то ли КП еще не засекли, то ли ей и без того хватало работы. К десяти часам гитлеровцы отбили три атаки, и хотя бригаде удалось зацепиться за восточную окраину, Лушпа доложил, что мотострелки больше наступать не могут, после чего связь с батальоном прервалась. Отказ идти в бой — это серьезно, и пока телефонисты искали обрыв, Бойко лично отправился выяснять, в чем там дело. Комиссар вернулся через сорок минут. Сняв шлем, он отозвал Катукова в сторонку и сказал, что пехота действительно небоеспособна. Несмотря на потери, в батальоне еще оставалось двести семьдесят активных штыков. Но эти люди были в бою двадцать семь часов подряд — без сна, без еды, без возможности просто перевести дух. Бойцы засыпали на ходу, шатаясь, шли вперед, не слыша команд, не замечая опасности. Воевать в таком состоянии они не могли, дальнейшие атаки приведут к огромным потерям без каких-либо результатов. Комбриг выругался — он ожидал чего-то подобного. Будь у него хоть несколько часов на отдых бойцам — этого бы не произошло, теперь же под удар попало все наступление. 28-я бригада все еще не восстановила боеспособность после ночного боя и атаковать не могла. Конечно, можно орать в трубку и угрожать расстрелом, но это ничего не изменит. Катуков приказал соединить его со штабом армии и, объяснив положение, потребовал резервы. Штаб с пониманием отнесся к требованию, и комбригу были подчинены три эскадрона 50-й кавалерийской дивизии — почти двести пятьдесят сабель. Генерал предпочел бы, чтобы ему дали 365-й полк, но выбирать не приходилось. Лушпе было приказано продержаться сорок минут — пока прибудет подкрепление. Кавалеристы уложились в четверть часа. Сосредоточившись в лесу, они спешились и выдвинулись к опушке. Командир, молодой капитан с залихватскими усами, галопом подлетел к командному пункту, соскочил на ходу, бросив повод опешившему лейтенанту-связисту, и лихо доложил, что эскадроны к атаке готовы. Катуков с подозрением посмотрел на конника — здесь, на поле, где мерились броней и огнем стальные машины, башлыки и шашки казались, мягко говоря, неуместными. Но эти двести пятьдесят сабель означали хоть какую-то передышку пехоте, и комбриг решил, что с подозрениями он подождет. Задача кавалеристам была поставлена предельно простая: сменить мотострелковый батальон и при поддержке танков прорываться к северной окраине села на соединение с частями 27-й бригады, уничтожая противника. «Немцы построили дзоты в подвалах домов, так что продвигайтесь аккуратно, товарищ капитан, — пояснял Кульвинский. — Прикрывайте танки от атак немецких саперов, а танки поддержат вас огнем». Получив задачу, капитан козырнул и, вскочив на коня, поскакал к своим конникам. Через пять минут эскадроны развернулись в цепь и побежали к деревне. Казаки оставили на седлах бурки, шашки и башлыки и от обычной пехоты отличались только черными, с красным верхом, кубанками вместо ушанок. На наступающих конников обрушился огонь минометов, но те упрямо бежали вперед, не желая, как видно, уронить честь кавалерии перед танкистами и пехотой.

— Есть связь с Лушпой, — доложил Никитин.

Линия была восстановлена, но провод в любой момент могло перебить случайным осколком. Не теряя времени, комбриг приказал капитану дождаться кавалеристов и выходить из боя — он дает мотострелкам два часа на отдых. Через пятнадцать минут Лушпа вывел батальон из села — бойцы, шатаясь от усталости, отошли к лесу и попадали прямо на снег.

Тем временем кубанцы при поддержке танков попытались прорваться в глубь села. Прошло полчаса, и старший лейтенант — командир одного из эскадронов, доложил, что продвижение остановлено и в строю осталось сто пятьдесят восемь сабель, капитан с лихими усами был убит в первые минуты боя. Почти сразу же Гусев сообщил: немецкие танки контратакуют с юго-запада, вдоль дороги. Комбриг приказал перейти к обороне. В одиннадцать тридцать контратака была отбита, немцы потеряли три машины. 27-я бригада сообщала о постоянных ударах немцев с применением танков — похоже, гитлеровцы любой ценой хотели деблокировать Козлово. Комбриг вызывал артиллерийский огонь на Покровское, Верхнее и Нижнее Сляднево. Пушкари отстрелялись по ближним деревням, на Покровское совершила налет давешняя четверка штурмовиков, впрочем, ослабить артиллерию немцев им не удалась, и та постоянно напоминала о себе.

К двенадцати сорока в трех эскадронах оставалось девяносто пять сабель, а танки почти полностью израсходовали боекомплект. С начала наступления прошло шесть с половиной часов, а Козлово по-прежнему оставалось в руках немцев. Катуков приказал Малыгину двигать к деревне все, что можно, — 28-я нужна была здесь. Тем временем Лушпа нечеловеческими усилиями поднял батальон, и мотострелки побрели к деревне. Когда пехота вошла на окраину, комбриг разрешил танкистам отойти — пополнить боезапас и заправиться. После этого Гусев должен, взаимодействуя с мотострелками и кавалеристами, прорваться к центру деревни и тем рассечь немецкую оборону. Комбриг не знал, хватит ли у людей сил исполнить его приказ. Как и вчера, немцы дрались отчаянно, за две недели они превратили каждый дом в крепость, и теперь бригада должна эти крепости брать — одну за другой, не ослабляя натиск, не давая гитлеровцам перевести дух. Батальон Гусева уже потерял два танка: одна «тридцатьчетверка» сгорела, другую на буксире оттащили на окраину, но эвакуировать дальше для ремонта не было ни времени, ни средств.

Следующая атака решит все. Если соединиться с 27-й бригадой не удастся, то командарм может попрощаться с надеждой взять Козлово к шестнадцати ноль-ноль.

* * *

— Шестьдесят два.

Петров передал снаряд Осокину. Водитель сделал шесть шагов и осторожно просунул свою ношу в передний люк. Внутри снаряд принял Безуглый и, судя по всему, попытался уложить в один из «чемоданов».

— Не сюда, — скомандовал невидимый Протасов, — на полки клади.

Старший лейтенант невольно улыбнулся — Женьку сегодня словно подменили. Куда девалась прежняя забитость? Все еще бледный, наводчик держался хорошо, смотрел прямо, со снарядами управлялся не в пример вчерашнему — быстро, уверенно. Несколько раз Протасов, не дожидаясь приказа, прижимал немцев к земле огнем из спаренного пулемета. Черт его знает, что с ним случилось, но наводчик казался другим человеком. Утром он вроде порывался что-то сказать, но времени для разговоров не было — водители уже прогревали двигатели, а в машине не до того. Потом Женька еще раз попытался поговорить, когда танк в первый раз вышел из боя, чтобы пополнить боезапас. Тогда Гусев в последний раз сумел собрать большую часть батальона для какого-то совместного действия. Да и то Лехман и Загудаев оторвались от остальных и вели бой в одиночку, а поскольку раций у них не было, приказа на отход они не слышали. Загрузив в машины снаряды, экипажи вернулись в село, где мотострелки и кавалеристы с трудом отбивали немецкие контратаки, и с этого часа танки уже воевали сами по себе, либо парами — если видели рядом соседа. Полтора часа назад снаряд срубил антенный ввод, и «тридцатьчетверка» комвзвода оглохла. В какой-то момент старший лейтенант потерял из виду Луппова, с этого момента танк Петрова дрался в одиночку. Целей в деревне было много — почти каждый дом гитлеровцы превратили в опорный пункт, установив в подвале пулеметы или противотанковые пушки. «Тридцатьчетверка» прыгала с места на место, от забора к сараю, от поленницы к какой-то будке, Петров ловил в прицел вспышки и жал на спуск. Первый выстрел делали на ходу, пусть снаряд уйдет мимо амбразуры, но хоть ошеломит взрывом, оглушит, присыплет землей и обломками. Еще не успевала упасть на днище стреляная гильза, а Осокин уже без всякой команды останавливал танк, Протасов открывал затвор, окатывая себя и командира вонючим пороховым дымом, и заряжал орудие. Петров укладывал второй снаряд вслед за первым, и Осокин рвал с места, не дожидаясь приказа. Попал не попал — если ты сделал с места два выстрела, третий придет в тебя.

Дважды, отскочив назад, укрывшись за дымом, они слышали стук в башню чем-то железным, и, посмотрев в боковой триплекс — мутный почти до непрозрачности, — Петров открывал люк. Высунувшись из танка, комвзвода оказывался лицом к лицу с каким-нибудь командиром в серой шапке или черной кубанке, тот, разевая рот в еле слышном крике, просил танкиста задавить к е…й матери пулемет, а то головы не поднять! Оглохший Петров вылезал из башни, пригибаясь, бежал за командиром, выглядывал из-за угла и тут же отшатывался обратно. А немец свинцовой струей выбивал из бревен щепки, поднимал фонтаны снега, и кто-то в залегшей цепи снова кричал, истекая кровью. Старший лейтенант возвращался в танк, двадцать шесть тонн советской брони проламывались через развалины, выползали на улицу, целясь в русскую избу, что против своей воли стала вражеской крепостью. Коротко выл электромотор, разворачивая башню, и Петров гасил ненавистный пулемет двумя выстрелами — первый с ходу, второй с остановки.

Этот бой был тяжелее вчерашнего. Скирманово атаковало двадцать два средних и тяжелых танка, одиннадцать легких, мотострелковый батальон полного состава. Двадцать восьмая бригада, пусть и воевала без оглядки на соседей, свою часть работы выполнила, захватив высоту. Здесь же сражение превратилось в беспорядочную свалку, танки, пехота — все дрались сами по себе, так, по крайней мере, казалось Петрову. Начало сказываться нечеловеческое напряжение боя. Осокин уже не мог сам переключать передачи, старший лейтенант несколько раз слышал, как тот кричит: «Сашка, вторую!» — и радист бросал пулемет и наваливался на рычаг, помогая водителю. Протасов с каким-то хриплым рычанием закрывал затвор, с натугой вынимал из боеукладки снаряды. От пороховой гари кружилась голова, пушечные выстрелы, грохот очередей и звон попаданий слились в сплошной звонкий гул, перекрываемый ревом дизеля. Когда из переулка наперерез им выскочил серый угловатый танк, Петров отреагировал не сразу, секунду он тупо смотрел в прицел, вспоминая, какой снаряд в стволе, затем нажал на спуск и крикнул: «Протасов, бронебойный!», вскидывая кулак над казенником. Он ухитрился промахнуться с пятидесяти метров, и осколочный ушел вдоль улицы. Петров видел, как разворачивается плоская башня, увидел вспышку выстрела, почувствовал рывок машины и оглушающий, словно кувалдой, удар справа там, где сидел Женька. Осокин, увидев в щель приоткрытого люка серый борт, сам бросил танк в сторону, сбив немцу прицел, и болванка прошла вскользь по броне. Тонко вскрикнул наводчик, но через секунду затвор с лязгом закрылся, и Протасов прерывающимся голосом доложил:

— Заряжено!

— Васька, стоять! — заревел старший лейтенант, нажимая ногами на плечи водителя.

Танк встал, как вкопанный, Осокин, закусив губу, чтобы не закричать, вцепился в рычаги побелевшими пальцами. Он ждал второго попадания, но тут грянула своя пушка, и командир бешено крикнул:

— Попал! Бронебойный!

Снова упала на дно дымящаяся гильза. Протасов перезарядил орудие, и Петров, ради такого случая изменивший своему правилу, врезал немцу второй раз. Загрохотал курсовой пулемет:

— К-к-к-куд-а-а-а, су-у-у-ки! — выл радист.

Безуглый выпустил диск, дико матерясь на то, что не может развернуть ствол еще дальше и достать тех, кто выпрыгивает из серой машины.

Через пятнадцать минут Протасов доложил, что осколочных осталось два снаряда, и старший лейтенант принял решение выходить из боя, чтобы пополнить боезапас. Пятясь, они выползли с улицы, у последнего дома развернулись, и танк понесся к опушке, туда, где бойцы автороты разгружали «полуторки» со снарядами. На полпути навстречу им попалась «тридцатьчетверка» лейтенанта Самохина. Командир, сидевший, как и Петров, на башне, вскинул руку в приветствии, его танкошлем был сдвинут на затылок, из-под черного авизента[45] виднелся окровавленный бинт.

Пункт боепитания представлял собой два штабеля ящиков для снарядов.

— К правому! — крикнул старшина в ватнике, указывая рукой.

Осокин подъехал к правому штабелю, двое бойцов автороты уже сбивали крышки, готовясь подавать снаряды. Слева несколько красноармейцев быстро грузили в машину пустые ящики. Осокин остановил «тридцатьчетверку», и Петров приказал водителю вылезать: они будут подавать, Протасов и радист — укладывать. Командир уже перекинул ногу через борт, когда заметил, что наводчик зажимает рукой правое предплечье.

— Попало? Ну-ка, показывай, — приказал старший лейтенант.

— Да ерунда, поверху резануло, кажется, — замотал головой Женька.

— Показывай, быстро.

Протасов встал на сиденье и неловко стянул ватник — рукав гимнастерки потемнел от крови. Петров вытащил нож и вспорол рукав. Рана и впрямь была легкой, осколок брони, отбитый немецким попаданием, рассек кожу и мясо, пройдя по касательной. Вытащив из кармана индивидуальный пакет, Петров быстро наложил подушечку на разрез и туго перебинтовал сверху.

— Ну что, теперь иди в санпункт, — приказал командир.

— В санпункт? — Протасов осторожно, чтобы не потревожить рану, натянул ватник.

Несколько секунд наводчик молча смотрел вниз, словно его очень интересовала казенная часть танковой пушки Ф-34. Затем он поднял взгляд и спокойно, как человек, что-то для себя решивший, четко выговаривая слова, сказал:

— Товарищ старший лейтенант, прошу разрешения машину не покидать!

— Что? — переспросил совершенно оглохший Петров.

— Прошу разрешения остаться с вами! — крикнул наводчик.

Снизу на танкистов посмотрели бойцы автобата, словно не верили, что кто-то хочет добровольно вернуться в тот ад, которым стало Козлово.

— Да ты не беспокойся, Сашка на твое место сядет, он привычный, — громко сказал Петров.

— Сяду-сяду, — крикнул снизу Безуглый. — Иди, Женька.

— Я комсомолец, — упрямо ответил Протасов. — Прошу…

Старший лейтенант пожал плечами:

— Я ж о тебе забочусь. Не хочешь — оставайся.

— Есть! — Наводчик от радости вскинул ладонь к танкошлему и тут же скривился от боли.

— Лезь в танк, дурак, — махнул рукой командир.

Протасов сполз с сиденья на боеукладку. Конечно, командир не мог понять, что творилось в душе наводчика. В те недолгие ночные часы, когда весь батальон дрых без задних ног, Женька так и не уснул. Вчера в бою Протасов понял, что его жизнь может оборваться в любой момент. Страшнее смерти ничего не будет. Ему казалось, что теперь он перестал бояться, но потом страх вернулся, чтобы снова втоптать Женьку в грязь. Ворочаясь на земляных нарах, Протасов впервые почувствовал, что в нем растет гнев — не на тех, кто перечеркнул его судьбу, а на себя. Стиснув зубы, Женька вспоминал людей, которые не отвернулись от него, сына «врага народа». Школа ФЗУ, завод, танковая школа, бригада — неужели там не знали и не знают его тайну? Неужели его командир, герой, три раза горевший в танке, отвернется от младшего сержанта Протасова, когда узнает, что тот — сын «врага народа»? Мать была права, она не боялась, так и надо жить, каждую минуту, каждый час, не задумываясь о том, что будет завтра. Три года своей жизни Женька вычеркнул сам, но здесь, на войне, каждый день, каждый час могут стать последними. И только от Протасова зависит, как их прожить. Он останется со своим экипажем до конца, а после боя командир скажет: «Молодец!»

С такими мыслями наводчик осматривал свои «чемоданы», машинально прикидывая, куда ставить осколочные, куда бронебойные, чтобы в случае необходимости сразу выдернуть тот, что нужно. Внезапно его крепко ухватили за «уши» танкошлема, и Протасов увидел прямо перед собой улыбающееся лицо радиста:

— Комсомолец, значит? — сказал Безуглый, скалясь во все свои тридцать два белых зуба. — Молодец, Женька! Человек! Человечище ты мой!

Он крепко хлопнул Протасова по плечу, а потом вдруг сдернул с него шлем и взъерошил мокрые волосы.

— Молодец, — повторил Безуглый.

— Снаряды ставь, как я скажу, — ответил наводчик, смущенный этой неожиданной лаской.

Когда с погрузкой было закончено, старший лейтенант дал экипажу пять минут на отдых. Безуглый и Осокин полезли в танк за консервами, а Петров отозвал наводчика в сторону и спросил:

— Так что ты мне утром сказать хотел?

Протасов глубоко вздохнул, а потом, глядя прямо в глаза командиру, рассказал свою историю. Петров слушал внимательно, на память вдруг пришли слова покойного комиссара Белякова: «…в конце концов, дети за отцов не отвечают». Они были чем-то похожи, Женька и лейтенант Пахомов. Когда наводчик закончил, старший лейтенант достал кисет и начал молча сворачивать папиросу. Закурив, он несколько секунд смотрел в сторону Козлово, над которым вставал густой, черный дым, затем повернулся к Протасову:

— Что мне сказал — правильно. Васе и Сашке потом скажешь. Больше об этом говорить не надо.

Подумав немного, старший лейтенант добавил:

— А вообще — мне все равно. Мне главное, как ты держишься. Вот, примерно так. Ладно, пойдем быстро укусим чего-то, если эти два проглота все не сожрали. И пора уже двигать.

* * *

Катуков молча смотрел на Козлово. Казалось, что в деревне горит все, что может гореть, в небо поднимались столбы черного, жирного дыма — это полыхали танки. Потери первого батальона никто не считал, но он сам видел, как ремонтники тянули с окраины подбитую «тридцатьчетверку». Санитары непрерывно тащили раненых, тяжелых складывали у обочины, легкие брели через поле сами. Соединиться с 27-й бригадой до сих пор не удалось — та попала под контрудар немецких танков, и сейчас севернее Козлово шел жестокий бой.

— Товарищ генерал-майор, — боец-телефонист протянул трубку комбригу, — командующий на проводе.

Комбриг подошел к телефону, Бойко на всякий случай встал рядом.

— Ну, Михаил Ефимович, чем порадуешь?

Связь, как всегда, была плохая, голос командующего доносился словно издалека, как если бы он и впрямь кричал через все эти километры, но генералу показалось, что ничего хорошего Рокоссовский от него не ждет.

— Продвигаемся, товарищ генерал-лейтенант, — сухо ответил он. — На данный момент в наших руках почти треть села.

— Медленно продвигаетесь. — Казалось, командарм не обвиняет, а просто констатирует факты.

— Противник постоянно контратакует с использованием танков, — ответил Катуков. — Наша заявка армии на подавление артиллерии в Верхнем и Нижнем Сляднево не выполнена. 28-я бригада только закончила выход на рубеж атаки.

Некоторое время трубка молчала.

— Так, — еще молчание, — я разберусь. Потери?

— В мотострелковом батальоне, по последним данным, сто девяносто семь активных штыков, в кавалерийских эскадронах — шестьдесят пять сабель, — доложил Катуков. — Потери в танках — четыре подбито, один эвакуирован, три сгорело, основные потери во втором батальоне. Потери в 27-й бригаде мне неизвестны.

— Понятно. 365-й в бой не вступал?

— Если вступил, — еле сдерживая раздражение ответил комбриг, — мне об этом неизвестно.

— Понятно, — повторил Рокоссовский. — Заявку на Сляднево удовлетворяю. Обозначь дымами направление на деревни, чтобы соколы по твоим не разгрузились.

— Есть.

— Михаил Ефимович, Козлово нужно взять не позднее десяти ноль-ноль четырнадцатого, — с нажимом сказал командарм, впервые в его голосе было что-то кроме спокойного внимания. — Я знаю, вам тяжело. Твои люди — герои. И Малыгина — герои, только что-то он тянет. Но нужно взять, больше пока ничего сказать не могу. Отбой.

Катуков медленно положил трубку на аппарат. Командующий что-то недоговаривал, но тут уж ничего не поделаешь, в конце концов, комбриг своим командирам тоже говорил далеко не все.

— Лушпа докладывает: уничтожены еще две огневые точки в домах, — сообщил Никитин.

— Хорошо, — кивнул генерал. — Матвей, отправь отделение — пусть обозначат авиаторам направление на Нижнее Сляднево. А то выложат нам на голову — наплачемся.

* * *

— Что там такое? — крикнул Петров.

«Тридцатьчетверка» внезапно остановилась у полуразрушенной избы, и командиру такая задержка очень не нравилась. Эта улица вроде бы наша, но кто его разберет наверняка, бой шел совсем рядом, даже в башне он слышал грозный, воющий рокот немецкого пулемета, хлопки мин, винтовочные выстрелы.

— Да пехота под танк бросается, — ответил Осокин и грязно выругался. — Жить надоело!

Если своя пехота бросается под гусеницы, значит, ей очень нужна помощь танкистов, это Петров уже давно уяснил. Он открыл люк и посмотрел вниз. Перед танком метался человек в шинели и шлеме, надетом поверх шапки, в руках у человека была винтовка Мосина с примкнутым штыком.

— Ты что там пляшешь, дурак? — заорал комвзвода.

Человек обернулся, и Петров увидел самодельные петлицы с кубиками — он только что обозвал дураком лейтенанта. Комвзвода выматерился про себя: ругать командира при бойцах — вон, с десяток их жмется к груде бревен — последнее дело. Он вылез из башни и спрыгнул на снег. Уставшие ноги подкосились, старший лейтенант чуть не упал на колени. Пехотинец подбежал к комвзвода, он был едва ли старше младшего лейтенанта Щелкина. «Да что ж у нас детей лейтенантами ставят!» — с тоской подумал Петров.

— Лейтенант Серов, — представился срывающимся голосом молодой командир.

— Старший лейтенант Петров, — ответил комвзвода, — что тут у тебя?

— Товарищ старший лейтенант, не выходите за угол… — Юноша захлебнулся словами и резко вдохнул.

— Не торопись, пехота, — успокаивающе сказал танкист, — по порядку давай, быстренько.

— Там площадь, а за ней — дом такой. Первый этаж каменный, большой такой, — затараторил Серов, — в доме пушка и пулеметы! Тут один танк ехал с другой стороны, в него как дали, только огнем плеснуло!

— Так, — Петров стащил танкошлем и вытер лоб, — показывай.

Пригибаясь, они перебежали через заваленный обломками горелых бревен двор до срубленной снарядом березы, что рухнула с улицы, повалив забор.

— Осторожно, там пулеметы у них, — придержал Петрова лейтенант.

Комвзвода по-пластунски вполз под ствол дерева и осторожно выглянул из-за досок. Перед ним лежала широкая, метров тридцать, площадь. Избы с левой стороны сгорели, остались только печи, справа дома были целы. На другой стороне высилось двухэтажное здание, судя по покосившейся вывеске — сельская школа. Второй, деревянный, этаж почти совсем выгорел, первый, каменный, был целехонек. У самой земли были проделаны три амбразуры — две пулеметные, третья побольше, как раз для орудия. Прямо посреди площади чадил маленький танк — точно такой, что встретился утром в Скирманово. Огонь закоптил когда-то белый корпус до черноты, из машины никто не спасся. В 1-й гвардейской таких танков не было, как видно, сюда прорвался кто-то из 27-й. Рядом с машиной лежало шесть тел в серых шинелях.

— Справа в домах кто? — спросил Петров.

— Вроде никого, — сглотнул лейтенант, — мы не видели. По нам только оттуда стреляли. Там танкист сказал: мол, за мной давайте, сейчас проскочим, и вы их гранатами. Я говорил, что не получится…

Комвзвода снова потер лоб — да уж, соваться на этой «черепашке» против дота — это, конечно, было смело, но безнадежно.

— Значит, слушай, — сказал Петров. — Убери своих от забора, мы через двор выскочим и амбразуру им заклепаем, потом по пулеметам дадим, а вы в это время по правой стороне проскочите и гранатами их добьете, понятно?

Серов судорожно кивнул.

— Ну, давай. — Петров легонько встряхнул пехотинца за плечо.

Они пробежали через двор обратно, и комвзвода полез в танк.

— Значит, слушайте меня, орлы, — крикнул старший лейтенант — ТПУ давно отказало. — Осокин, сейчас разворачиваешься, вылезаешь через забор наискосок, как только на ровное выскочишь — остановка. Протасов, я даю выстрел, сразу второй осколочный, потом третий — будем пулеметы гасить. Сашка, не усердствуй там с пулеметом, своих не порежь, ясно?

Экипаж вразнобой ответил, что, в общем, ясно. Петров еще раз высунулся из люка — пехотинцы столпились за машиной, метрах в трех — под гусеницы не попадут. Махнув рукой Серову, комвзвода сполз на сиденье и нажал водителю на правое плечо:

— Пошел!

Танк взревел, развернулся вправо и кабаном проломился через забор. Осокин провел машину через двор, жуя гусеницами головешки, перевалился через березовый ствол. Петров до боли вцепился в рукоятку поворота башни, еще немного… Страшный удар встряхнул машину, и двигатель заглох, внизу полыхнуло искрами, словно от огромной бенгальской свечи, машина заполнилась вонючим дымом. Старший лейтенант с каким-то отстраненным спокойствием приказал:

— Протасов, снять пулемет, оставить машину.

Он не смотрел, выполнил ли наводчик приказ, приникнув к прицелу, Петров крутил рукоятку вертикальной наводки.

— Сейчас… Сейчас я тебя, сука…

Второй удар на мгновение ослепил его. Когда зрение вернулось, командир увидел бессильно откатившееся назад, до предела, мертвое орудие. Здесь больше делать было нечего, и старший лейтенант сполз вниз, на боеукладку. Дым ел глаза, в полумгле, освещаемой шипящим пламенем, прямо перед ним возникло бледное лицо Осокина.

— Сашка ранен!

Радист бессильно обвис на сиденье, уткнувшись лбом в броню, за его спиной горел порох из распоротого снаряда.

— Через люк давай, я тебе его подам, — заорал старший лейтенант.

Осокин секунду смотрел на командира безумными глазами, затем, словно придя в себя, кивнул и бросился к переднему люку. Легко откинув крышку, он вынырнул наружу. Петров сдернул с борта огнетушитель и направил его на огонь. Ему удалось сбить, но не погасить пламя, выиграв минуту, может, две, прежде чем начнут рваться снаряды. Схватив безжизненное тело радиста под руки, старший лейтенант, надсаживаясь, подтащил его к люку и, приподняв, толкнул вперед. Петров почувствовал, что снаружи Сашку кто-то тащит. Нагнувшись, командир ухватил москвича за ноги и с хрипом вытолкнул наружу, затем выбросился сам. Он свалился прямо на радиста, тот слабо застонал.

— Товарищ командир. — Осокин дернул его за рукав слева, — уходить надо, сейчас снаряды рванут!

Петров кивнул, они подхватили Безуглого под руки, и тут же перед ними взбила снег пулеметная очередь. Оба рухнули на землю, а пулемет продолжал бить, прижимая их, не давая поднять головы. «Это конец, — обреченно подумал старший лейтенант. — Сейчас снаряды рванут — и все».

— Вася, — крикнул командир. — Вася, давай сейчас, поднимай его и побежим, так и так погибать! На «три»!

Осокин судорожно кивнул. Петров напрягся, готовясь подхватить Сашку с земли и бежать, пока в спину не ударит раскаленный свинец.

— Раз, два… — начал он.

Длинная очередь «дегтярева» оборвала отсчет, командир увидел, как впереди пули секут каменную кладку вокруг амбразуры, и немецкий пулемет вдруг захлебнулся на мгновение.

— Васька, пошли! — надсаживаясь, заорал Петров.

Они подхватили радиста, рывком проскочили десять метров до поваленного забора и рухнули за доски.

— Женька… Прикрыл… — прохрипел водитель. — Молодец!

Петров слабо кивнул. Полминуты они лежали на снегу, потом к ним подполз Серов.

— Товарищ старший лейтенант…

Комвзвода устало махнул рукой:

— Видишь, не получилось, лейтенант. Откуда он нас — черт его поймет.

— Там вторая пушка была, — хлюпнул носом пехотинец. — Она раньше не стреляла, мы ее и не видели. Хорошо очень спрятана была.

Вторая пушка, ну, конечно… Они не стали стрелять по легкому танку, выжидая достойной цели, чтобы бить в упор, наверняка.

— Стрелял мой танкист? — спросил Петров.

— Да, — кивнул пехотинец, — вон из-за стены. А мы не успели выйти — вас сразу подбили.

— Понятно. — Петров приподнялся. — Помогите моему водителю перевязать раненого и пошлите за санитарами.

Пригибаясь, Петров подбежал к полуразвалившейся стенке избы. Протасов лежал на куче обломков, выставив ствол пулемета на обгоревшую раму.

— Женька, — позвал командир, — слезай оттуда, не ровен час, дадут сюда еще раз. Слезай.

Протасов не шелохнулся, и Петров вдруг почувствовал — здесь что-то не так. Он рванулся, уже не заботясь, заметят ли его немцы, и сдернул наводчика вниз. Протасов сполз, словно тряпичная кукла, пулемет с пустым диском скатился на пол. Пуля попала Женьке прямо в лоб, в валик танкошлема, он умер мгновенно, на старшего лейтенанта смотрели широко открытые, удивленные глаза, в которых не осталось ни капли жизни… Услышав странный, дерганый то ли рык, то ли лай, Серов подполз к стене и успел увидеть, как командир танкистов вытирает лицо.

— Что смотришь, лейтенант? — хрипло спросил танкист.

— Ничего, — помотал головой Серов, — там ваш водитель передал — танк больше не горит.

Старший лейтенант осторожно закрыл глаза Протасову.

— А с раненым нашим что?

— Ему в бедро попало, — ответил лейтенант. — Но, кажется, не в кость. Крови много потерял, мы перевязали. Я послал одного бойца за санитарами, должен привести.

— А вообще, кто у вас командует? — спросил Петров. — Где ротный командир?

— А я и есть ротный, — снова хлюпнул носом Серов, — временно исполняющий. А там — моя рота, пятнадцать активных штыков.

— Так, — старший лейтенант потер подбородок. — Тебя как зовут? Меня — Иваном.

— Сергей, — протянул руку временно исполняющий.

— Серега, пушки нужно подавить — иначе они нам тут еще коробок пожгут.

Лейтенант посмотрел на Петрова так, словно перед ним был умалишенный.

— Как «подавить»-то? — спросил Серов. — Нас пятнадцать человек, с вами — семнадцать. Всей артиллерии — гранаты.

— Пойдем, — сказал комвзвода.

Он подхватил пулемет, осторожно приподнял тело наводчика и достал у того из-за пазухи запасной диск. Два командира перебежали двор и выскочили на нашу, отбитую улицу, где в канаве лежали бойцы роты и два танкиста.

— Вася, танк не горит? — спросил Петров у водителя.

Осокин помотал головой.

— Порох выгорел, наверное, а дальше не пошло, — решил старший лейтенант. — Вася, надо его завести.

Водитель удивленно посмотрел на командира.

— Надо. Завести и пройти вперед, сколько можно. Проедешь десять метров — выпрыгивай все равно, больше не нужно. — Петров обвел взглядом пехотинцев: — Разделимся на две группы, шесть человек с тобой, — он кивнул Серову, — берут пушку в избе. Остальные — дот в доме.

— Нас же перестреляют всех, — неверяще сказал кто-то из бойцов.

— Если быстро — не перестреляют, — ответил старший лейтенант, — первые десять метров пройдем за танком. Вася, сможешь?

Осокин с ужасом глядел на командира, который посылал его на верную гибель. Как только заработает двигатель, немцы откроют огонь, танк не пройдет и десяти метров.

— Если хочешь, я сам сяду, — сказал комвзвода.

Водитель посмотрел в глаза командиру и понял — да, сядет. Во взгляде Петрова горело то безумие, что поднимает людей навстречу смерти и заставляет поднимать других. В Осокине такого безумия не было, впервые он по-настоящему понял, что через несколько минут его жизнь оборвется. В горящем танке от людей, бывает, не остается и пепла. Водителю захотелось закричать, убежать куда-нибудь, ведь не станет же Иван стрелять в спину! Он посмотрел по сторонам и вдруг с пронзительной ясностью вспомнил первый осенний вечер, лесную поляну с застывшими громадами танков и слова человека, что через несколько часов сгорел без следа. «Наша совесть чиста». У Осокина не было ничего своего в этой жизни — ни дома, ни жены, ни детей, только совесть. Водитель медленно кивнул.

— Я пойду.

— Тогда решено. — Петров заменил диск в пулемете. — Пошли.

Старший лейтенант понимал, что все это — сплошное сумасшествие, но другого выхода не видел. Атаковать нужно сейчас, еще десять минут, и он сам не решится подняться. Мотострелки переглянулись, им тоже не хотелось бежать за бешеным танкистом на пулеметы, но Серов быстро отобрал себе шесть бойцов, распределил гранаты, и всем стало ясно — атаки не избежать. Пригибаясь, рота пересекла двор и залегла за досками. Петров кивнул Осокину, и водитель, сглотнув, пополз к своей машине, стараясь, чтобы между ним и домом был корпус «тридцатьчетверки». В этот момент ветер переменился, теперь он дул от немцев, нагоняя густой дым от горящего легкого танка. Под прикрытием вонючей черной завесы Осокин подполз к нижнему люку. Водитель сам открыл его, собираясь уходить из машины низом, но тогда они втроем вывалились через передний. Мехвод осторожно забрался в танк и осмотрелся. Внутри стояла тяжелая вонь горелого пороха, но огня не было. Осокин уселся на свое место и положил руки на рычаги, пытаясь унять дрожь. Он несколько раз глубоко вздохнул и потянулся к ручке системы воздушного пуска…

* * *

— Приготовиться, — приказал Петров.

Красноармейцы лежали за поваленным забором, сжимая в руках гранаты и винтовки. Все скинули шинели, оставшись только в ватниках, — так проще бежать. Справа от комвзвода устроился немолодой, за сорок, боец с седеющими усами. В правой руке он держал противотанковую гранату, левой придерживал за цевье трехлинейку. Внезапно танк взревел, выпустив клубы сизого дыма, и тут же рванулся вперед.

— Пошли! — не своим голосом заорал Петров.

Старший лейтенант вскочил и что было сил рванулся вслед «тридцатьчетверке», не глядя, бегут ли за ним остальные. В одно мгновение он догнал танк, что успел уже проехать половину площади. Внезапно машина встала, но это уже не имело значения, до проклятого дома оставалось пятнадцать метров, и комвзвода бросился вперед. Петрову казалось, что все пули летят ему в лицо, но до серой стенки старший лейтенант добежал живой и невредимый. Внезапно оживший советский танк на мгновение отвлек немцев, сбил им прицел, подарив пехотинцам секунды жизни. Комвзвода быстро осмотрелся — ему показалось, что до школы добежали почти все. Рядом тяжело дышал седоусый, рывок дался ему нелегко. Над головой у Петрова снова загрохотал пулемет, и старший лейтенант бессильно выругался — у него не было ни одной гранаты, чтобы швырнуть в амбразуру. Внезапно седой боец тяжело поднялся, сжимая в руке гранату. Он выдернул чеку, хладнокровно подождал пару секунд, и, не размахиваясь, сунул гранату в окно. Внутри кто-то отчаянно крикнул, и тут же ударил взрыв, от которого закачалась стена. Как по команде, другой красноармеец швырнул связку гранат в орудийную амбразуру. В этот раз рвануло сильнее — со второго этажа посыпались обгоревшие бревна, из окон плеснуло дымом и пламенем, и тут же донесся дикий, выворачивающий крик горящего человека. Петров прыгнул к дымящейся амбразуре и выпустил внутрь полдиска. Внутри что-то трещало, потом раздался глухой взрыв, и старший лейтенант махнул рукой:

— От дома! У них сейчас снаряды начнут рваться!

Они отбежали от пылающего здания, в котором не могло остаться ничего живого, и в этот момент седоусый дернул Петрова за рукав:

— Товарищ танкист, машина твоя горит.

Старший лейтенант обернулся — над «тридцатьчетверкой» поднимался сизый дым горящей солярки. Комвзвода всматривался в пожар, пытаясь понять, открыт ли передний люк, и тут старый боец сказал:

— А маленький вроде так и не выскочил…

Оттолкнув седого, Петров, как бешеный, бросился к горящему танку.

* * *

Осокин в третий раз попытался поднять крышку переднего люка и в бессилии упал обратно на сиденье. Второй снаряд заклинил ее намертво, так, что даже здоровому не поднять. Водитель тяжело свалился с сиденья и потянулся к нижнему люку, но тут силы оставили его. Танк горел, теперь уже по-настоящему, из-за броневой перегородки вырывалось пламя — пылал мотор, полыхала разлившаяся солярка. От жара сворачивались волосы, дымился ватник, и Осокин понял — теперь все, конец. Он потянулся за наганом — лучше застрелиться, чем гореть заживо, но сил не хватило даже на это. Мехвод приготовился терпеть самую страшную в своей жизни муку. Внезапно в дымную мглу ударил столб дневного света, и из башни вниз, дико ругаясь, соскочил человек в ватнике и черном шлеме. Осокин почувствовал, что его поднимают и тянут куда-то вверх.

— Щас, Вася, щас, — хрипел Петров.

Командир всегда гордился своей силой — не зря в училище играл двухпудовыми гирями, и сейчас он рывком поднял Осокина на сиденье наводчика.

— Держись там за что-нибудь, сволочь! — крикнул старший лейтенант снизу. — Держись, а то опять вниз свалишься!

Теряя сознание, Осокин ухватился за казенник орудия. Внезапно кто-то крепко взял водителя за шиворот, крякнул, и ефрейтор вдруг оказался снаружи. Его держал на руках коренастый, широкоплечий парень в ватнике и серой шапке, второй пехотинец — седой, усатый, наклонившись, крикнул в дымящуюся башню:

— Лезь сюда, танкист, сгоришь!

Коренастый осторожно посадил Осокина на борт, соскочил на землю и, снова взяв водителя на руки, словно ребенка, потащил бегом прочь. На полпути их догнали Петров и седоусый.

— Быстрее, сейчас взорвется! — крикнул командир.

Они едва успели забежать за избу, когда на площади ударило так, что закачались бревенчатые стены. Петров вырвал Осокина из рук красноармейца, уложил на снег и принялся ощупывать.

— Вася, ты как? — бормотал он. — Ты как, Васенька? Живой ведь? Крови ведь нет… Вась, ты не молчи.

— Га-а…

Осокин говорил тихо, и Петров наклонился, едва не касаясь лицом лица водителя.

— Га-а… Г-а-алав-а-а, — заикаясь, пробормотал ефрейтор.

Старший лейтенант сдернул с головы Осокина изорванный шлем, осторожно повернул голову. Водитель застонал, но командир вдруг рассмеялся, потом закашлялся, вытер слезы:

— Цела голова, Вася, тебя контузило только, слышишь?

Осокин закрыл глаза.

— Там санитар прибежал, — сказал седой. — И ваших попользует, и наших.

— Где Серов? — невпопад спросил старший лейтенант.

— Убили, — угрюмо ответил красноармеец. — Когда бежал, срезали. Уже когда пушку взорвали, посмотрели — а он лежит лицом в снег.

— Так. — Петров помолчал, собираясь с мыслями. — Сколько всего убито?

— Четверо, — сказал коренастый боец, — трое ранено.

— Осталось восемь?

— Восемь, — кивнул красноармеец.

Петров тяжело поднялся.

— А где командир батальона?

— Я не знаю, товарищ танкист, — пожал плечами седой.

— Старший лейтенант Петров, — поправил комвзвода. — Понятно. Ладно, сперва вытащим раненых, потом установим связь.

Он расстегнул кобуру, вытащил наган и проверил барабан.

— Гранаты у кого-нибудь остались? — спросил старший лейтенант. — Из этого много не навоюешь.

Коренастый вынул из гранатной сумки Ф-1 и подал Петрову. Тот сунул гранату в карман ватника и скомандовал:

— Раненых — к той канаве, где вы нас встретили, и сами там собираемся. Пересчитайте патроны, доложите, сколько осталось. Машинку мою подобрали?

— Пулемет-то? — Седоусый подобрался, выпрямил спину. — Так точно, подобрали.

Петров глубоко вдохнул.

— Тогда воюем, пехота.

* * *

Утром четырнадцатого ноября в расположении первого танкового батальона было пусто. Ночью прошел снег, он засыпал пятна солярки и масла на месте стоянок, следы гусениц, припорошил три свежих землянки, что построили для танкистов бойцы саперного взвода. Между деревьев ходил часовой, красноармеец штабной роты. Время от времени он поворачивался на юго-запад, откуда доносился грохот боя. Там, в четырех километрах от этой опушки, продолжалось сражение за Козлово. Внезапно боец вскинул винтовку — по тропинке из леса шел человек в закопченном ватнике и изорванном танкошлеме. Не то чтобы часовой опасался немецких диверсантов, скорее, был рад хоть какому-то разнообразию в этом унылом дежурстве. Впрочем, человек казался немного странным — он шел, пошатываясь, словно пьяный, время от времени останавливался и прислонялся к дереву. Красноармеец начал прикидывать, кто бы мог набраться в такое время, но потом бросил. Когда человек приблизился, часовой окликнул:

— Стой, кто идет!

Танкист остановился. Теперь красноармеец мог рассмотреть его получше. Этому парню на вид было лет двадцать пять, если не больше. От него несло соляркой, пороховой гарью и просто горелым, лицо почернело от грязи и усталости. Прожженные во многих местах ватные куртка и штаны, рваный танкошлем, закопченные валенки довершали картину. Танкист посмотрел на часового красными слезящимися глазами и хрипло ответил:

— Св… Сво… Свой.

— Ты что, заикаешься, что ли? — спросил боец.

Человек молча кивнул. Часовой понял, что попал в затруднительное положение. Он не помнил, просто не мог помнить всех танкистов в лицо, да и, честно говоря, этого парня сейчас не узнала бы родная мать.

— Слышь, ты тут постой, — приказал боец неизвестному.

Тот снова кивнул и вдруг сел в снег, привалившись спиной к стволу березы.

— Ты чего? — забеспокоился часовой. — Я сейчас командира вашего позову, ты подожди малость.

Танкист слабо махнул рукой: зови, мол. Красноармеец подбежал к блиндажу, над которым поднимался еле видимый дымок, и, откинув брезент над входом, заглянул внутрь. Через несколько секунд часовой вернулся, за ним, застегивая ватник, шел молодой командир в танковом шлеме с тяжелым, угрюмым лицом.

— Вот, товарищ лейтенант, — боец указал на сидящего человека, — говорит — свой.

Товарищ лейтенант мгновение смотрел на танкиста в обгорелой одежде, потом вдруг подскочил к нему и, опустившись на колено, осторожно встряхнул:

— Вася! Осокин! Ты откуда?

Осокин открыл глаза, посмотрел на командира и вдруг улыбнулся запекшимися губами:

— Ле… Леня.

— Леня, Леня, — мрачное лицо Лехмана вдруг осветила необыкновенно добрая улыбка. — Ну-ка, вставай, вставай, родной, пойдем к нам, погреешься, чайку попьешь.

Он поднял Осокина и осторожно повел к блиндажу. Внутри на земляных нарах спало человек пятнадцать танкистов — те, чьи машины были подбиты или сгорели. Приказом комбрига их выводили из боя и отправляли сюда. Катуков знал: танки будут новые, но никто не заменит людей, что месяцами набирали тяжелый военный опыт, узнали на своей шкуре и поражения, и победы. Чем воевать пехотой, пусть танкисты, пока их машины восстанавливают, хоть немного отдохнут.

— Садись, — Лехман усадил Осокина к печке, — рассказывай, где остальные?

— Же-еня у… убит, — заикаясь, ответил водитель. — Сашка ра-анен.

— А Иван?

Осокин молча ткнул рукой в сторону выхода.

— Во… Воюет там.

Ему было трудно говорить, и лейтенант не стал мучить ефрейтора расспросами. Он дал Осокину кружку теплого чая и уложил на нары, накрыв полушубком. Но уснуть Осокин не мог — кружилась голова, в землянке было душно, от этого к горлу подкатывала тошнота. Он встал и, натянув полушубок поверх ватника, выбрался наружу. Тихо падал снег, глуша звуки, даже грохот боя теперь казался далеким и совсем нестрашным. Осокин опустился на обрубок бревна, валявшийся у входа в землянку, и закрыл глаза. Он не помнил, сколько просидел так в полудреме. Внезапно что-то словно толкнуло мехвода, и он открыл глаза. Перед Осокиным стоял высокий человек в ватной куртке, перетянутой портупеей, и черном танкошлеме. На груди у танкиста висел немецкий автомат, из кармана торчала пара запасных магазинов.

— Ка… Ка-амандир, — жалко улыбаясь, выдавил Осокин.

— Вася, ты что здесь делаешь? — в хриплом голосе Петрова звучала неподдельная забота. — Ты чего не в санбате?

— С… С… Сбежал, — ответил водитель.

Старший лейтенант сел рядом с Осокиным. Водитель чуть отодвинулся, чтобы лучше рассмотреть командира, который вернулся живым из ада, которым стало Козлово.

— А чего сбежал? — спросил Петров.

Осокин помолчал. Василий не знал, как объяснить, почему он вернулся на войну, хотя мог получить отсрочку на несколько дней или даже недель. Поэтому водитель просто сказал:

— Т… Т-там страшно. Кричат. С-санитары в крови все.

— А Саша как?

— Ж-живой. Д-доктор с… с… с-сказал — кость це… цела.

— Ну и слава богу, — выдохнул Петров.

— Зн… Знаешь, Сашу М-матросова привезли, — сказал вдруг Осокин. — А он к… к-кричит: «Г… г-де М-миша?» А М-миша у… у-убит[46].

Словно какая-то преграда сломалась в душе водителя, он уткнулся в плечо командира и тяжело, по-мужски, заплакал. Иван осторожно обнял Осокина за плечи, тихонько встряхнул, успокаивая, старший брат — младшего. Отплакав, Василий вдруг почувствовал, что ему стало легче, и даже в голове вроде бы прояснилось.

— В-вань, а… а ты Оле н… написал? — спросил водитель.

— Написал, — кивнул Петров. — В тот же день.

— А… А мне п-поможешь? Я Т… Т-тане хочу н-написать. В-все н… н-не ре-е… решался. Т… то-олько у меня ру-ки трясутся.

— Помогу, Вася, конечно, помогу.

Но Осокин уже не слышал Петрова. Привалившись к плечу командира, Василий спал.

* * *

Пятнадцатого ноября, в шесть утра Катуков и Кульвинский приехали в освобожденное село. Последний очаг сопротивления в Козлово был ликвидирован накануне в восемь вечера, всю ночь в бригадах считали потери. Победа досталась дорогой ценой, в мотострелковом батальоне 28-й бригады осталось сорок пять человек, в первой гвардейской — чуть больше ста. Три бригады потеряли уничтоженными восемь средних, два тяжелых и десять легких танков, много оказалось подбито. И все же это была победа. Только что генералу сообщили — в Скирманово и Козлово насчитали сорок один немецкий танк, двадцать четыре противотанковых орудия было захвачено и уничтожено, из них десять — новых, пятидесятимиллиметровых. Здесь Катуков впервые увидел подкалиберные снаряды, похожие на гвоздь, продетый в катушку. Эти «гвозди» пробивали броню КВ, и комбриг распорядился отправить их в штаб армии — пусть переправят в ГАБТУ, для исследования.

Танки уходили из Козлово, уступая место стрелковым частям, на броне сидели, вперемешку, смертельно уставшие танкисты и мотострелки. Катуков молча смотрел на почерневшие, избитые машины, что ползли через развалины, потом повернулся к Кульвинскому.

— Знаешь, сколько мы их наколотили?

Аккуратный начштаба достал из полевой сумки блокнот и начал зачитывать список немецких потерь.

— Ты как прейскурант читаешь, — досадливо оборвал его генерал. — Почти триста убитых, ты представляешь? Сорок танков! Под Мценском мы столько не наколотили.

— Строго говоря, — заметил педантичный Кульвинский, — это все на троих делить нужно. Хотя, конечно, наша бригада набила больше.

— Все равно, — упрямо сказал Катуков. — И к тому же мы наступали. А танков мы у них больше сожгли.

Кульвинский не стал напоминать комбригу, что танковые бригады, 50-я кавалерийская и 18-я стрелковая потеряли убитыми в два раза больше. Немец по-прежнему был очень, очень силен, и разбить его — задача не из легких. Полтора часа назад начштаба присутствовал при допросе немецкого танкиста. Тот выглядел подавленным, по его словам выходило, что еще двенадцатого, в бою за Скирманово, погиб командир седьмого танкового полка[47]. Потери ужасали. По словам немца, чью машину подбили вечером четырнадцатого, на тот момент дивизия лишилась едва ли не половины своих танков. Впервые с начала русской кампании 10-я танковая дивизия потерпела поражение.

Начштаба убрал блокнот в сумку и подошел к своему командиру. Катуков молча смотрел, как ремонтники Дынера вытаскивают тракторами застрявший в развалинах избы танк с разбитой пушкой.

— Глаз тайфуна, — сказал внезапно Кульвинский.

— Что? — повернулся к нему комбриг.

— Читал когда-то. Тайфун — это самый страшный шторм, который бывает в океане, — пояснил начштаба. — И в самой середине у него — тишина, чуть ли не штиль, только огромные волны — с десятиэтажный дом. И при этом — чистое небо, хотя рядом — черно, как ночью.

— А-а-а, что-то такое у Толстого было, — заметил Катуков. — У Алексея. В «Гиперболоиде инженера Гарина». Ты к чему все это?

— Мы сейчас попали в такой глаз, — сказал Кульвинский. — Шторма нет, чистое небо, и только волны.

Он указал на разрушенное село.

— Да ты поэт, Павел Васильевич, — криво усмехнулся комбриг.

Оба помолчали.

— Значит, — внезапно сказал генерал, — ты полагаешь, что скоро опять начнется шторм?

— Думаю, да, — кивнул начштаба.

— У меня такое же чувство, — признал Катуков. — Но, по крайней мере, здесь мы их упредили. Ладно, командарм дал нам сутки, чтобы привести себя в порядок. Черт, как спать хочется… Сколько мы на ногах уже?

— Шестьдесят два часа, — ответил Кульвинский. — Но мне раза три удалось урвать минут по тридцать.

— Тогда поедем отсыпаться, — устало сказал комбриг. — Часа четыре у нас есть…

Он шагнул к машине, но вдруг остановился.

— Знаешь, ты будешь смеяться, но меня так и тянет поклониться, — он указал на уходящие танки, — им всем.

— Меня тоже, — кивнул начштаба.

— Ладно, поехали.

Тяжело переваливаясь на ухабах, штабная «эмка» выползла на разбитую дорогу и поехала на северо-восток.