Остаток ночи прошел спокойно. Судьбу осажденных должно было решить утро.
Часу в шестом гитлеровцы начали губительный для штрафников обстрел церкви из тяжелых минометов. Первой же миной, залетевшей внутрь через пролом в крыше, ранило Карзубого и одного солдата из пятой роты. Через двадцать минут уже было трое убитых и восемь раненых. Выбыл из строя Костя Баев. Крупный осколок ударил его в спину и вышел наискось в бок, повредив ребра. Замолчал пулемет: Фокину перебило обе ноги, слегка задело за руку Кускова.
Раненых пришлось срочно перетащить в наименее поражаемый осколками алтарь. Солдат на все окна хватать перестало, и Павел, чтобы не выказать немцам своей слабости, приказал штрафникам перебегать от одного к другому и стрелять из каждого. Несколько раз поменял позиции пулеметов. Но уловка не помогла, разгадали ее фашисты.
Одному из гитлеровцев удалось подкрасться близко к церкви и зашвырнуть в незащищенное окно пару гранат. Добавилось двое раненых, один из которых умер, не приходя в сознание. Хорошо, что гранаты у немцев слабые, не то бы значительные потери были.
Павел был вынужден отозвать из алтаря Махтурова и Туманова, оставив лишь Гайко и Жукова – по одному на каждое окно. Измученные ранами, бессонницей и голодом, штрафники держались на пределе возможностей. В особенности донимала всех жажда. Воды не осталось даже для раненых.
– Есть еще у кого вода? – в последний раз без всякой надежды спросил Павел, с запозданием сознавая, что задавать этот вопрос не следует, ибо тем, к кому он обращен, слышать его оскорбительно.
Штрафники хмуро отмолчались.
На исходе были и патроны. Ждал и боялся Павел услышать этот надрывный крик: «Патроны кончились!» Не представлял, какое решение в этом случае принять. Не видел выхода. На прорыв не кинешься – в дверях положат. Сидеть с пустыми автоматами и дожидаться, когда ворвутся внутрь или забросают их фашисты гранатами снаружи? Одна надежда оставалась: держаться всеми силами до прихода своих. Должны они обязательно перейти в контратаку и выручить. Ведь знает комбат, что в церкви часть штрафников засела и держится. Не должен в беде оставить.
Размышляя подобным образом, Павел не сразу заметил, что Туманов его к себе подзывает. Витька по примеру Шведова колоду к окну приткнул и боком к стене на ней пристроился. В щель стрелял, страхуясь от ненароком брошенной гранаты.
– Чего тебе, патроны, что ль, кончились? – приблизившись вплотную, с тревогой спросил Павел.
Туманов, повернув к нему перепачканное, чумазое лицо, отрицательно качнул головой:
– Не-е. Я запасливый, патроны еще есть, – а сам норовит незаметно всунуть ему в руку фляжку, – глотни вот…
У Павла повело судорогой рот.
– Ты что, шкура, приказ не слышал?! Неси сейчас же раненым! – схватив за плечо, рывком сдернул с колоды щуплое тумановское тело. – Иначе душу вытрясу, иуда!..
Впервые Туманов поперек Павла пошел, затрясся, как припадочный, визгливый голос на фистулу сорвался:
– Не пил я сам! Баеву Косте и Карзубому выпоил! Два глотка только оставил – тебе! Пей, а то сам выпью, глотку тоже, как наждаком, дерет!
– Ладно, извини… Сам виноват… лезешь под горячую руку, – чувствуя себя так, будто только что был уличен в постыдном деле, насупленно извинился Павел. – А воду, всю до капли, – все равно раненым! – И, взяв протянутую Тумановым фляжку, побежал в алтарь.
В окно вновь влетела и разорвалась у входной двери немецкая граната. Обнаглели фашисты, поняли, что штрафники из последних сил держатся. Подтянулись к церкви и караулят, когда у окон смена произойдет. Как только почувствуют, что незащищенным осталось, так гранату без промедления зашвыривают. Да и огоньком прижимают. Шальные пули с тонким зловещим посвистом по всем направлениям носятся.
Забежав в алтарь, наткнулся на Фокина, который, матерясь и страдальчески морщась от боли, с трудом полз к двери, волоча перебитые, перетянутые вместо бинтов обмотками ноги.
– Помоги, взводный. Сам хотел, да не получается. Так пронзают, сволочи, что в голове мутится. А мне бы до окна добраться. Все равно ведь теперь… а так я, глядишь, хоть парочку фрицев да на тот свет с собой прихвачу.
– Куда я тебя такого?
– Тащи, взводный, наверх, на хоры. Там залягу. А то на руках поползу!
Здоров портовый грузчик. Пока втащил наверх его могучее тело, задохнулся и обессилел.
– Ну вот, теперь полный порядок, – обосновавшись за пустовавшим оконцем и притерпевшись к боли, проговорил Фокин. – Бывай, взводный. Сейчас фрицево племя получит от меня последний штрафной приварок!..
Спускаясь вниз, Павел услышал, как за спиной ударил фокинский автомат. И почти одновременно в сознании выделилось, что долго не отвечает пулемет Гайко.
Заскочив вновь в алтарь, Павел увидел под стеной обливающегося кровью Гайко. Разорвав на себе гимнастерку, Федор пытался перевязать голову. Но прежде, чем Павел успел броситься к нему на помощь, в трех шагах от него шлепнулась на пол очередная немецкая граната.
Несмотря на треск перестрелки, явственно услышалось, как стукнулась она о доски и, сделав несколько оборотов, остановилась. Парализованный тем, что неизбежно должно было произойти в следующие мгновения, впился в нее остановившимися глазами. Показалось, что слышит даже, как она шипит, будто шкварчащее сало на сковородке. А мысли бежали сами собой, помимо скованной воли. Больше десятка раненых на полу и Жуков с автоматом у окна. Они все или он один?
Нет, он не выбирал, выбор был предрешен, он только подумал, что возможны два исхода. А сам уже кинулся на гранату, накрывая ее своим телом. И уже чувствуя под собой ее холодок, инстинктивно, все сильней и сильней, до боли, вжимался телом в пол. Кажется, что при этом успел еще подумать без сожаления, как о вполне неизбежном, что вот и конец, все. А взрыва все не было. Расслабляясь и обмякая, Павел машинально отсчитывал секунды и, уже понимая, что его и не будет, потому что счет перевалил за двадцать, все еще не мог в это до конца поверить. Продолжал считать все медленней: тридцать, тридцать один, тридцать два… Наконец, сознавая нелепость своего дальнейшего промедления, с опаской приподнялся, опираясь на ватные, бесчувственные руки, сел на колени. Неразорвавшаяся граната маячила и двоилась в глазах.
Окончательно придя в себя, схватил ее за ручку и, бросившись к окну, швырнул мимо опять припавшего к пулемету Гайко. Кажется, никто, кроме двоих-троих раненых, ничего не заметил. Жуков как стрелял, так и не оборачивался.
– Как ты? Здорово задело? – наклонившись к уху Гайко, прокричал Павел.
– Средне. Чуть-чуть правей – и было б худо.
– Надо держаться, друг. Сможешь?
Гайко скосил на Павла сердитый глаз:
– За нас не беспокойся, взводный! Выдержим…
Выскочив из алтаря, Павел, держась стены, побежал в дальний конец, на ходу подмечая, кто из уцелевших солдат и где держит оборону. И тут его подстерегал новый удар. В одном месте, опустившись на кучу битого кирпича, лежал и умирал с распоротым осколком гранаты животом Шведов.
– Станислав! – Рванувшись к нему с упавшим сердцем, Павел опустился рядом на колени, испуганно и суетливо встряхнул за плечо. – Славка, друг! Как же это?..
– У-у! – слабо застонав, Шведов приоткрыл веки, повел отрешенным, угасающим взглядом.
– Плохо тебе? – Но можно было и не спрашивать. Шведов не ответил, вновь смежив отяжелевшие веки.
– Ладно, лежи. Сейчас я тебя перевяжу, легче станет… – Достав индивидуальный пакет, Павел зубами разорвал плотную бумагу.
– Не надо. Конец мне, – выдавил Шведов.
– Оставь это, слышишь! Все будет хорошо!..
Но Шведов уже судорожно вытягивался. Сознание и силы уходили из цепенеющего тела, и он, страшно напрягаясь, будто пытался их задержать, наконец, собрав остаток воли, вскинулся в последний раз:
– А неохота подыхать, Паша! – и сник навсегда.
Оглушенный, придавленный смертью друга, Павел стоял на коленях над его бездыханным телом, не в состоянии постичь случившегося. Как же так, Славка? Потом машинально достал выглядывавший у того из-за голенища какой-то тряпичный сверток и так же бессознательно развернул. В чистом куске байки оказалась завернутой пара новеньких лейтенантских погон…
Едва оправился от одного потрясения, как сзади, в алтаре, громыхнул подозрительный гранатный взрыв. Подозрительный потому, что рванул, как показалось, где-то ниже уровня пола и по звуку походил на нашу «лимонку».
Тупо соображая, бросился в ту сторону и через несколько десятков шагов наткнулся на ползущего навстречу Халявина. Свежая рана на голове, и след кровавый позади остается. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: последние минуты Карзубый доживает.
Увидел взводного, обрадовался глазами, хотя лицо кривила недобрая, застывшая ухмылка. Припал подбородком на руки, отдышался и, словно боясь, что не успеет высказаться, заторопился, хрипя и сглатывая слова:
– Я тебя тогда зарезать хотел, взводный… Дурак был. Думал, Клоп с Тихарем – люди, а ты против шел. Мозги наизнанку были, не разбирался тогда, как жить надо… – выдохся, упал головой: то ли сознание потерял, то ли сил набирался. Павел собрался было уже отойти, но Карзубый вновь приподнялся, захрипел предсмертно: – Поздно Карзубый жизнь понял. Пропади он пропадом, блатной мир! Гады они. А мне подыхать не страшно. Не трус Карзубый. Не собакой под ножом подыхаю. Отомстил я им. Это я, Карзубый, гранатой их сейчас накрыл. В подвале они, твари, Фиксатый с Химиком, притырились. Отсидеться думали. Они и в плен договорились сдаться, если бы немцы ворвались. Сам слышал, гад буду… – на последнем выдохе обмяк и потерял сознание.
…Бывший вор в законе по кличке Карзубый, он же солдат штрафного батальона второй роты второго взвода Халявин, стал последним погибшим среди оборонявшихся в церкви штрафников.
Часа через полтора под ударами извне побежали фашисты. Сначала поодиночке, робко, а потом целыми подразделениями. Кровавая пелена застилала Павлу глаза, и он не сразу понял, в чем дело, не разглядел, что силуэты танков, появившихся среди деревьев, – свои. До сознания дошло, когда тяжелый «ПС» прямо под стену церкви выполз.
Тут и нервы сдали. Видел, как потрясал автоматом ошалелый от счастья Туманов и кричал: «Наши!» – но голоса его не слышал. Потом откуда-то навалился на него чуть не задушивший в объятиях Кусков, побежали мимо церкви с криком «Ура!» первые автоматчики, и штрафники бросились раскидывать баррикаду у входа.
Кто-то, выскочив на паперть, уже тоже вопил «Ура!» и стрелял в воздух, а он все еще не мог прийти в себя. Вышел на ступени и ослеп от яркого света. Земля и небо закачались и слились в одно целое. Еще немного, и упал бы, кажется, от слабости. Не понял, откуда Махтуров взялся, на шею кинулся. Вздрогнул, ощутив на щеке его горячую слезу.
Да, у крутого, железного Махтурова, далеко не сентиментального, у которого, казалось, слез и быть не может, на мокрых щеках и подбородке висели крупные прозрачные градины. И он их не стыдился.
– Пашка, родной! Живы!!
Слюна во рту загустела так, что трудно было сглотнуть. Машинально отцепив с пояса пустую фляжку, поднес к губам. Тянул из нее воздух, не сознавая, что делает.
Окончательно пришел в себя, когда раненых и убитых стали на крыльцо выносить. Здесь и комбата увидел. Сам раненый, со свежей повязкой на голове, Балтус порывисто обнял его, прижал к себе:
– Спасибо, капитан Колычев! Второй взвод честно приказ выполнил, вы свою вину искупили полностью. Заготовьте список на всех, кто был с вами. Благодарю вас, капитан! – И тут же, спохватившись, поправился: – Товарищ капитан!
Так и стояли они четверо – Колычев, Махтуров, Кусков и Туманов, – обнявшись, посреди церковного двора. А мимо них бежали вперед солдаты в новеньких гимнастерках с гвардейскими значками, разматывали провода связисты. Потом пошла артиллерия. Где-то за оврагом громыхали танки и самоходки. И, будто радуясь, приветствуя начавшееся наступление, щедро сияло с высоты искристое июльское солнце.
1981 г.