* * *

Сумятица боя шла на убыль.

Привалившись плечом к прогревшемуся излому траншеи, Павел расслабленно перекуривал, вполуха вслушиваясь в затихающую стрельбу на левом фланге. На отдельных участках пальба там порой усиливалась, взмывала до отчаянной ноты, прорываясь гранатными всплесками и злым перестуком пулеметов, но беспокойства уже не вызывала. Резервные шестая и восьмая роты, поддержанные танками, вышибли фашистов из захваченных у четвертой роты окопов и теперь разделывались с теми, кто, отходя под нажимом, яро сопротивлялся, упорно цепляясь за каждый колок, за каждый взгорок.

А в центре, вернувшись в окопы, штрафники подправляли поврежденные обстрелом блиндажи, подравнивали обрушенные минами и снарядами стенки траншей, раскидывали завалы.

Пользуясь относительным затишьем, подбирали своих раненых и убитых. По распоряжению Павла Баев, Садчиков, Илюшин и Густельский сносили их на плащ-палатке к блиндажу, где находились Вишняков и Пермяков. Раненых перевязывали и заносили внутрь, а убитых – их было пока двое, Яковенко и Ерохин – заворачивали в одеяла и клали в воронку неподалеку.

Сначала со склонов овражка принесли обсыпанного землей, не подававшего признаков жизни Шукшина. Тяжелая контузия и ранение. Сильно истек кровью. Потом Сидорчука, угодившего под автоматную очередь, доставили. Этому повезло исключительно. Четыре пули пробили мякоть бедра, и ни одна кость не задета.

Сидорчук как узнал, что не больше полутора месяцев в госпитале проваляется и с ногой останется, в санроту заторопился. Его в блиндаж, а он ни в какую. Тащите в тыл, кричит, и все тут.

Кликнули Колычева.

– Ты чего дурью маешься? Какая еще тебе, к черту, санрота сейчас привиделась? Потемну раненых приказано эвакуировать. Не знаешь, что ли?

– Отправь, взводный! До ночи тут еще сто раз накрыть может! Не только копыт – башки ни за хрен лишишься! Человек ты или кто? Отправь, говорю! Век помнить буду!

– Как я тебя отправлю? Людей под пули подставлю?

– Скажи Карзубому и Ханыге, они не побоятся! – Ханыга – кличка Василия Николаева.

– Да ты что в самом деле?! – теряя терпение, вскипел Павел. – А в окопах кто останется?! Кто это меня за такие вещи по головке погладит?..

– Плевать мне на твои окопы! Не штрафник я больше, конец судимости! Понял? Давай отправляй, падла, пока добром прошу! Чистый я теперя!..

Такова психология многих штрафников: пока не ранен, жизнью своей мало дорожит. И не только из бравады. Что о ней особо думать – пропащая! Но как только зацепит в бою – все. Штрафник больше не штрафник и жизнь сразу по-другому оценивать начинает. Руками и зубами за нее цепляется. Точно до этого момента она у него отнята была, а теперь ее нежданно-негаданно возвращали.

Последним притащили Салова. По тому, как не донесли до блиндажа и тяжело опустили провисшую до самой земли плащ-палатку на край воронки, в которой лежали убитые, стало ясно: принесли мертвого.

Павел внутренне сжался. Мысленно он приготовился к плохому, иначе цыган давно вернулся бы во взвод, но упрямо отвергал самое худшее. В нем почему-то крепко сидело убеждение, что с Саловым этого произойти не может.

– Ну? – нетерпеливо спросил он, подходя и требуя взглядом ответа у Баева.

– Кажись, отошел, – снимая шапку и ею же отирая устало со лба испарину, понуро отозвался Баев. – Тяжеленный, однако…

Салов был весь изодран в клочья и залит кровью. Сердце под гимнастеркой не прослушивалось.

– Видать, гранатой в него сблизи шарахнули, – сочувственно заметил Баев, – всего осколками посекло…

Павел поднялся с колен, молча скорбно распрямился над неподвижным телом цыгана. Подошли другие, обступили кружком, сдернув ушанки.

– Непростой ты мужик был, Данила Салов, но солдат исправный. Если и сцеплялись мы с тобой когда – что ж, я худого не помню. Вечная тебе память!

Тут шелохнулся Кусков:

– Извини и меня, если зазря наскакивал…

И все остальные выразили молчаливое согласие с его словами, попрощавшись с товарищем. Да поторопились.

Очнулся цыган. Дрогнули спекшиеся губы, пить чуть слышно попросил. Карзубый, опередив всех, с фляжкой к нему метнулся.

– Давай бинты сюда, ребята! Собирай в кучу! – заволновался Кусков.

Пока бинтовали, натревожили раны. Салов вновь в беспамятство впал. Шестнадцать ран на теле насчитал у него Кусков. На вопрос, будет ли жить, с большим сомнением пожал плечами:

– Почем мне знать, что я, доктор?

Салов разговор услышал. Собрав последние силы, упрямо выдохнул:

– Всех переживу! Хоронители!..

– А что? И выживет. Мы бы – нет, а он – выживет! – забегая сбоку поперек пути Кускову и Шведову, сыпал скороговоркой Панькин, когда штрафники по распоряжению Павла расходились по окопам.

Отправив солдат по местам, Павел задержался у блиндажа, поджидая спустившуюся туда с Саловым четверку носильщиков и раздумывая, не послать ли Илюшина за Малининой. Мимолетно скользнув взглядом по сторонам, оторопел, увидев майора Балтуса, энергично шагающего в сопровождении двух автоматчиков вдоль окопов его взвода. Комбат шел, не сгибаясь, в полный рост, придерживая рукой висевший на груди новенький автомат. И что совсем привело Павла в полное замешательство – так это потрепанный вид майора, свидетельствующий, что он недавно вышел из боя.

Участвовать в боях в порядках штрафников командиру штрафного батальона положением запрещалось, и, подбегая к нему с докладом, Павел недоумевал, в силу каких чрезвычайных причин мог тот оказаться на передовой во время действий.

– Где Суркевич? Когда вы его последний раз видели? – требовательно спросил майор, выслушав доклад.

– Там, на склонах, – указал Павел на овражек, – когда фашистов погнали. После боя не видел.

Прикинув что-то в уме, Балтус посуровел.

– Усильте наблюдение. Не успокоятся фашисты сегодня. Держаться здесь до последнего человека. Сзади позиций для вас нет. Ясен приказ?

– Так точно, гражданин майор!

Поколебавшись, Балтус неожиданно понизил голос, сказал, скупясь на теплоту:

– Это хорошо, что у тебя еще одиннадцать человек в строю. У других меньше. Берегите людей…

Пожав со значением на прощание руку, комбат зашагал дальше, в соседний взвод.

А через несколько минут оттуда пришел назначенный им вместо выбывшего Курбатова штрафник Богаевский – невысокий, крепко сбитый солдат, подвижный и разбитной. Мельком его Павел знал, у Курбатова он был отделенным. Слышал, что бывший кавалерист, родом с Кубани и на гармошке неплохо играет. И еще одна особенность: обращаясь к собеседнику, обычно задается риторическим вопросом, при этом машинально почесывает пятерней за ухом. «Ну как, – говорит, – брат взводный, Сталинград держать будем? У меня всего девять гренадер осталось, а комбат приказывает кровь из носу, а стоять. У тебя-то сколько в наличии?»

– У тебя, Богаевский, девять и у меня одиннадцать. Вот так и будем стоять, как под Сталинградом…

Закурили. Павел о Курбатове спросил. В грудь и в ногу его, оказывается, ранило. Ничего страшного, отлежится. Богаевский о нем с признательностью отозвался, и Павел тоже с участием подумал.

Гримаса судьбы. За трусость Курбатов был осужден в штрафной батальон, а трусом от природы никогда не был.