– Немцы, братва! Отходи!

– Окружают!..

Сначала озлился. Какие еще, к черту, немцы, откуда? Наткнулись, наверно, на десяток недобитков и вопят, паникеры. Но суматошные крики, перебиваясь, возникли и справа и слева и стали подозрительно смещаться в одном направлении – обратном.

Забеспокоившись, Павел ползком добрался до зарослей садовых кустарников и, сильно пригибаясь, побежал к окраине. Выскочив проулком в нижнюю улицу, в смятении замедлил бег: по широкому пологому склону, с которого ворвались в поселок они, теперь катилась изломанная цепь немецких автоматчиков.

Горячечное возбуждение, владевшее Павлом, враз схлынуло, в голове поразительно прояснело. Не занимая ум вопросом, что произошло в тылу, он решал, как действовать. И понимал, что есть всего две возможности: либо без промедления занимать круговую оборону, либо готовиться к прорыву, но не в одиночку, не мелкими группами, а возможно большим числом людей – скопом. От первого варианта пришлось отказаться: при ограниченном запасе патронов обороны надолго бы не хватило. Оставалось второе. Кинув быстрый взгляд по сторонам, постарался определить, есть ли кто поблизости, кого можно было бы организовать на прорыв.

– Взводный?! Колычев?! – донесся до него негромкий, но вместе с тем обрадованный оклик.

Сбоку, за поваленным плетнем, зашевелился, приподнимаясь, солдат в сползшей на самый нос ушанке и с заляпанным грязью лицом.

– Сикирин? Ты?! – вглядевшись попристальней, поразился Павел. Почему-то его он здесь встретить никак не ожидал.

– Я, взводный, – устало утираясь рукавом и поправляя шапку, отозвался, приближаясь к нему, Сикирин. – Сюда вот на своих двоих добрался, а отсюдова, гляди, вынесут…

– Ничего! Авось не пропадем! – ободрил Павел. Он сказал это со злой решимостью, и Сикирину передалась его уверенность. Он почувствовал во взводном человека, который знает и может что-то особое, чего не знает и не может он, но что принесет всем спасение.

Неподалеку курился свеженьким дымком бревенчатый сарай, около которого скопилось десятка три штрафников.

– Держись за мной, Дмитрич! Прорвемся!

– Эх, помирать, так с музыкой. Давай командуй, взводный! – поспешно согласился Сикирин, и они вдвоем побежали к укрывавшимся за сараем солдатам.

Промедление могло стоить жизни, и Павел, определив еще на бегу, что из командиров рот и взводов в группе штрафников никого нет, властно и непреклонно закричал издали:

– Слушай мою команду! К прорыву готовьсь!..

Решительность командира, сохраняющего в критическом положении выдержку и хладнокровие, способность расчетливо действовать, мгновенно соизмеряясь с обстоятельствами, всегда отрезвляет солдат, чьих душ коснулось отчаяние. Если командир в лихую минуту тверд и неустрашим, вера бойцов в него безгранична. Они, не колеблясь, исполнят любой приказ, даже умрут, но не усомнятся в необходимости этого шага, потому что в их глазах он уже не только командир, а спаситель.

– У кого есть гранаты – все ко мне! Сикирин и еще трое… – Павел наугад ткнул пальцем в попавшихся под руку солдат. – Ты, ты и ты! Заворачивать сюда всех, кто есть поблизости. Только скрытно. Живо давайте!..

Сикирин и названные бойцы, разделившись по двое, шмыгнули в противоположные стороны. А Павел, выделив из общей массы десяток бойцов, показавшихся ему более надежными, вооружил их собранными гранатами и выдвинул вперед, рассредоточив по фронту приблизительно на одинаковом удалении друг от друга. План был прост: подпустить фашистов как можно ближе, дружно забросать гранатами и прорываться.

Строго предупредив каждого гранатометчика в отдельности, чтобы ни в коем случае не бросали раньше его команды, укрылся за углом сарая и стал наблюдать.

Фашисты набегали на них кучно. Это было на руку: легче забросать разом. Павел молил про себя, чтобы перед самой окраиной они не рассыпались в цепь. Справа и слева трещали вразнобой винтовочные выстрелы. И это тоже было кстати. Взвод автоматчиков хоть и с опаской, но все же держал прицел на сарай, за которым затаились, готовясь к броску, около полусотни штрафников.

Когда гитлеровцы приблизились метров на тридцать, Павел, стараясь пересилить треск автоматных очередей, выкрикнул, напрягая горло:

– По фашистским гадам – огонь!

Почти одновременно бабахнули гранатные разрывы. И, еще ничего не различая перед собой, Павел рванулся вперед.

– За мной! Ура-а!!

Дальнейшее помнилось отрывочно. Слыша за собой устрашающий мат, он бежал, судорожно хватая ртом воздух, падал, уворачиваясь от выстрелов, вскакивал и снова бежал, успевая нажать на спусковой крючок на мгновение раньше того, кто попадался на его пути. И всюду в круговерти рукопашной, схватываясь, надсадно хрипели, рвали и душили друг друга катавшиеся по земле, по-звериному рычавшие люди. Ругань, хрип, предсмертные стоны, треск раздираемой одежды, выстрелы – все смешалось в жутком хаосе.

В какой-то момент увидел Салова. Вывернувшись из-за копешки сена, цыган столкнулся с немецким автоматчиком. Растерялись оба. Немец про автомат забыл, а Салов выронил карабин. Но в следующий момент, подчиняясь инстинкту самосохранения, Данила ухватисто сцапал гитлеровца за горло и даванул со страшной силой. Голова фашиста, оказавшегося плюгавым, закачалась поверх лапищ цыгана, как мыльный пузырь, и, подергавшись судорожно, обникла.

Отшвырнув обмякшее тело, Салов, забыв про карабин, бросился дальше безоружный.

Сикирин тоже один на один с фашистом сошелся. Немец вскинул автомат, намереваясь всадить в него очередь, а патроны в рожке кончились. Гитлеровец сунулся было к раструбу сапога за запасными, но достать не успел. Штык ему в грудь Сикирин с такой силой вогнал, что сталь не выдержала и обломилась.

Дрались с нечеловеческим ожесточением. Стреляли в упор, колотили штыками, били прикладами и ножами. Немало своих товарищей на поле оставили, но прорвались.

Кровавый туман полоскался в глазах, когда Павел, задохнувшийся, опустошенный, тяжело свалился в одну из траншей за грейдером, откуда они совсем недавно вышибли немцев. Здесь спешно закреплялись все, кому посчастливилось вырваться из рукопашной костоломки.

Стрелять с тыльной стороны траншеи неудобно: блиндажи не там врыты и пулеметные гнезда не туда смотрят. Орудуя лопатками, а то и штыками, наспех приспосабливали ее для ведения огня, отстреливались от наседавших гитлеровцев.

Немцы подтянули из резерва и ввели в дело полк охранной дивизии и роту саперов, и еще около часа бой грохотал вовсю, потом напряжение его стало ослабевать. Штрафники удержались на занятом рубеже.

Откатившись к поселку, фашисты закидали окопы минами. Одной из них изрешетило Сикирина.

Павел, успевший к тому времени собрать остатки своего взвода, находился рядом. Только отдал приказ, чтобы все, кроме наблюдателей, укрылись в блиндаже, как послышался вой мины и впереди, на бруствере, рвануло. Взрывная волна больно толкнулась в уши, сверху осыпало комьями земли.

Когда подбежал к осевшему на дно поперек траншеи Сикирину, тот был еще в памяти, но быстро слабел и терял голос. Заглянув в его полные смертной тоски глаза, понял: отходит.

– Паш, сынок! – одними губами позвал Сикирин. – Отвоевался я, видать…

Задохнулся так, что из-под ресниц выкатились слезинки и побежали по опавшим щекам. С трудом перевел дыхание и, тускнея, выдавил едва разборчиво:

– Не почти… отпиши домой…завод. Честь по чести я…

Горлом хлынула кровь. Еще одно слово, кажется, «сыну», прошептать успел и сник, обронив набрякшие мастеровитые руки.

Сглотнув подкативший к горлу комок, Павел подозвал двух штрафников и приказал отнести тело в блиндаж. Пока укладывали на плащ-палатку, отдавая последние почести погибшему, стоял с обнаженной головой.

Нескольких минут не прошло, как в укрытие спустился, – снаружи крик:

– Бачунского ранило!

Выскочил в траншею, а Бачунского навстречу на плащ-палатке несут.

– Ранен? Куда?

– Ерунда. Осколками руку и ногу пробило, – объясняет, точно извиняется, а в глазах радость несдержанная плещется. – Если не добавят мне фашисты сегодня, то месяца через полтора вновь зачислят на довольствие в БАО старшину Бачунского…

Сопроводив штрафников с Бачунским до временного медпункта, под который самый крепкий офицерский блиндаж в пять накатов выделил, Павел спустился внутрь проверить раненых. Следом, несмотря на запрет, явились Салов с Тумановым, а чуть позже – непривычно сдержанный, непохожий на себя Карзубый. Трофейную пачку табаку принес. Протянул Бачунскому.

– Возьми, пригодится.

Бачунский глазами у Павла спросил, что делать: подношение-то из тех трижды неладных трофеев, из-за которых в первой линии заминка произошла и лишняя кровь пролита была. Павел отвернулся: поступай, как знаешь.

Жалко было расставаться с Бачунским. Вроде бы и дружбы особой между ними не водилось, но за последнее время очень сблизились, потянулись друг к другу. Жалко и чуть-чуть завидно: чистый теперь человек.

Уходить собрались, а Бачунский, приподнявшись на здоровой руке, вдруг попросил, смущаясь:

– Сними с меня пояс, Паш. Возьми на память.

Понял Павел, что обидит отказом, принял дар. А на душе еще муторней стало.

– Ты тоже здесь оставайся! – жестко бросил Туманову, которому, уступая его просьбам, до этого разрешил оставаться в строю.

– Но у меня же царапины…

– Никаких «но». Ранен – значит, все. Туго придется – позовем!

Немцы усилили обстрел позиций, подключив к минометам тяжелую артиллерию, и Павел, обеспокоившись, выбрался в окопы, где за наблюдателей были оставлены Махтуров и Шведов. Боеприпасы у штрафников на исходе. Подвезут или нет – неизвестно. Ротного с самого начала атаки из вида потерял, и до сих пор с ним связь не установлена. Может, и в живых его нет. Попросил товарищей поделиться соображениями: как быть?

– Я видел, где подносчики утром цинки складывали. С километр отсюда, не больше, – припомнил Шведов. – Давай пару человек – сползаем. Может, повезет…

– Действуй! Если что – соберите все автоматы и патроны с убитых фашистов. На худой конец и они сгодятся…

Салов и без подсказки сообразил, что к чему. Как потерял у копешки свой карабин, немецкий «шмайсер» поднял. Да и у других они появились.

Пока ожидал возвращения Шведова, уточнил окончательно потери. Выходило, что убитых восемь, а раненых одиннадцать. Рушечкина миной накрыло, еще когда первую линию брали. Чувствовал бывший техник-интендант, что первый и последний это для него бой. Неизвестно, что стало с Кусковым. Видели, как он тащил на себе раненого командира четвертой роты. Во взвод пока не вернулся.

Вскоре возвратился с бойцами Шведов. Притащили несколько цинков с патронами. На душе полегчало.

Немцы пока активных действий не предпринимали. Не любят ходить в атаки без поддержки брони.